Некоторых людей стоило бы придумать +2238

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19
http://i.imgur.com/QGYrVaC.png - к 2.2. потрясающие Лилия и Юра. И Котэ.
Обложка к части о Юре, которая сожгла меня в пепел: https://vk.com/public_koldangrey?w=wall-66334727_2676 от потрясающего автора.
Восхитительные Юра и Отабек к 2.14. от Akinama - https://pp.userapi.com/c836725/v836725516/559ad/9gGd7lT7Q7s.jpg

Работа написана по заявке:

2.9. Маугли

19 марта 2017, 11:39
— Диджей?
Отабек рассеянно скользит взглядом по белому экрану смартфона — Плисецкий навалился на Википедию. Потом ведет плечом:
— Я редактировал ее два раза, правда. Но свидетелей слишком много.
— Диджей, — Плисецкий фыркает и отпивает воды. Штрудель с яблоками и клюквой им все не несут, еще пара минут — и он пойдет шатать это кафе.
Отабек делает каменное лицо и смотрит в темнеющее окно.
— Я же учился в музыкалке. Тренер затолкал, еще первый, сказал, чувство музыки хромает на обе ноги, куда меня только ни толкали…
— Диджей, — Плисецкий уже ржет, не стесняясь. — Диджей Отабек. Эм Си Алтын.
— Между прочим, Джей-Джей тоже там учился, и Криспино оба, — Отабек не меняет выражения лица, и он, если кто спросит Плисецкого, отлично держится. Невозмутимо отпивает воды. — Ладно. Мне было семнадцать, я, между прочим, незаконно, выпил на вечеринке, где была пресса. В межсезонье, я даже не помню, откуда там были журналисты, но они были. И я с тех пор вообще не пью, кстати.
— А скандал…
— Тренер договорился.
Плисецкий закрывает лицо рукой.
— У меня неплохо получилось, — Отабек все еще не оправдывается, еще нет. — На ближайший день рождения мне подарили запись этого трека в студии — Джей-Джей затащил по связям.
— По ходу, так вы и рассорились, — Плисецкий от нечего делать добивает воду. В горле почему-то сушит весь вечер.
Он поднимает на Отабека глаза.
— Не лезть в это, да?
— Мы не ссорились, — Отабек перестает смотреть в окно, и настроение меняется, как будто переключили.
— Расскажешь?
— Если хочешь. Когда-нибудь.
Плисецкий долго думает. Он не знает, что ему нравится меньше — «хочешь», или «когда-нибудь».
Он вспоминает слова Кацуки — девушку не поделили, слова Джей-Джея — «Бекки всегда таким был», и его защитную, злую лыбу — от уха до уха. Вспоминает, что сказал сам Отабек — долго нравилась девчонка, значит.
Ну и заебись. Что тут рассказывать, сам не пятилетний.
Плисецкий делает глубокий вдох.
— Старк или Кэп?
Отабек отодвигает стакан и долго глядит на него, чуть наклонившись вперед, как будто хочет рассказать секрет. Плисецкому хочется заорать — что, что ты так смотришь, как это понимать?
— ДиСи.
Это удар ниже пояса, Плисецкий прямо чувствует, как сам в лице меняется.
— Как так, — растерянно говорит он, — не понял.
— Унесите соулмейта, он, кажется, неисправен, — не моргая, комментирует Отабек и без перехода добивает: — Стар Трек или Стар Ворс?
— Вот ты… — Плисецкий жмурится. — Не могу.
— Скажи.
— Скотина.
Отабек поднимает бровь, а потом долго улыбается в свой стакан. Плисецкий наблюдает за ним, тоже долго, а потом спохватывается:
— ЗВ, иди в жопу.
— Молодец, — Отабек вскидывает глаза. Плисецкий тут же отводит.
Да блядь.
Привыкнем, сказал Отабек. Привыкнем — это когда?
— Эй, — говорит он шепотом. Плисецкий косится. — Старк.
Плисецкий приоткрывает рот, молчит, смеется на выдохе:
— Блядь, да ладно.
— Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королем?
— Не люблю мультик этот, — Плисецкий трет кулаком щеку. — Мелодия там — не отъебешься потом. На-на-на, на-на-на…
— Нет, — обрубает Отабек и мотает головой: — Не пой, ладно?
— Плохо пою?
— Нет, просто… — Отабек пожимает плечом. — В общем-то, поздно. Прицепилось.
Они молчат, постукивая кроссовками о пол, напевая дурацкую мелодию каждый про себя.
— Отабек?
— М?
— Ты вообще матом не ругаешься?
— Так ведь и ты тоже, — Отабек снова поднимает на него глаза, и Плисецкий взгляд выдерживает. Надо как-то начинать. Просто потом придет в номер, ляжет в холодную ванну и делов. — Ты не ругаешься матом, ты им говоришь.
— Очень смешно.
— Я серьезен, — Отабек наклоняет голову к плечу. — Вот ты сейчас пойдешь ругаться с официантом, и слова матом не скажешь.
— Потому что английский не умеет в мат, — терпеливо говорит Плисецкий. — Потому что международный скандал, потому что Якова кондратий возьмет тогда… потому что, блядь, слушай, ну правда, сколько уже времени прошло, а? Они его в Германии, что ли, пекут, этот сраный штрудель…
Он не успевает вскочить — Отабек встает первым и загораживает дорогу.
— Юр, спокойно. Международный скандал, Яков, я сам?
Плисецкий медленно садится обратно и ядовито говорит:
— Ты же в курсе, что больше всего бесит слово «спокойно»?
— В курсе, — Отабек чуть хмурится. — Еще говорят, что человек, когда голодный, очень злой. Я быстро.
Плисецкий смотрит ему в спину и думает всякую непрошеную хуйню, в частности — по какому принципу распределяются все-таки Меченные, то ли Бог такой шутник, то ли корейский рэндом, потому что все, что пишут в интернете, вранье полное.
Никакого спокойствия, никакого умиротворения, никакого дзена, только внутри все время что-то дергает, и рот не закрывается.
Как будто у тебя отобрали кого-то давно, при рождении, а потом вернули лет двадцать спустя, и надо срочно сверить все события.
Чем срочнее, тем лучше.
Или так надо?
— У них что-то случилось там на кухне, экспресс-заказ. Им доплатили, я так понял, чтобы они накрыли на восьмерых или десятерых. Свадьба, наверное, вот и переполох.
— Свадьбу заранее вроде заказывают, не? — Плисецкий смотрит, как Отабек ставит на стол еще два стакана.
— Дали глинтвейн за счет заведения. Извиняются. Сказали, сейчас будет. Я отменил штрудель, время позднее. Взял салаты. Должны скоро принести. Хотел скандалить, но…
Плисецкий залипает, глядя мимо него.
— Юр? Ты же не против салатов? Завтра же Финал, я и подумал, что не надо уже пирог.
Плисецкий переводит на него взгляд.
— Пиздец.
— Что?
— Я знаю, зачем спецзаказ на кухне. В натуре свадьба.
— Что?
— Не оборачивайся, — Плисецкий вцепляется в свой стакан. — Не смотри туда. На будущее — обедать надо в другом конце города от отеля, где остановился. Напомни мне в следующий раз…
Отабек оборачивается и смотрит на двери ресторана, где стоят, обнимаясь, Виктор и Кацуки, на Кацуки висят Мари и Минако, рядом с ним стоит Чуланонт и быстро говорит с кем-то по телефону.
— Ого, — тихо бормочет Отабек. Дверь радостно хлопает, в картину добавляется Джакометти, и все, можно эвакуировать посетителей…
— Можем сбежать, — Отабек оборачивается к нему. Плисецкому хочется громить, перевернуть стол или залезть на него и орать оттуда — не трогайте, дайте разобраться, разгрести самому, я не въезжаю, что происходит, еще Виктора с компанией мне тут не хватало… — Эти двое рядом с Юри…
— Его старшая сестра и его хореограф. Ну как, хореограф, руки с жопы в плечи ему обратно вправила, я так понял, однажды, а ноги на жопу соответственно. Не ставила ему дорожки даже. Только общий тон. Видел же?
— Видел, — Отабек разглядывает толпу и машет рукой, когда обернувшийся Чуланонт машет им. Плисецкий скрипит зубами.
— Юр, — шепотом говорит Отабек, — хватит.
И правда, хватит. Плисецкий прикрывает глаза.
— Сидим, — шипит он. — Мы первые пришли.
Отабек вдруг смеется. Совсем тихо, и быстро успевает кивнуть — мол, хорошо все.
Хорошо.
И весь вечер, пока они не разбредаются каждый в свою сторону, Отабек задевает его колено своим. Естественно, случайно, они же набились за этот долбанный стол, как цыгане в «москвич», и стол заставили блюдами — следовало догадаться, по другому Виктор не умеет заказывать.
— Это был не Виктор, — Отабек смотрит в окно такси на проплывающие мимо рождественские палатки. — Крис заказал все это. Он сказал мне.
Плисецкий сидит от него как можно дальше и разглядывает свои коленки, затянутые в джинсы.
— Они обручились. Кольцами обменялись.
— Да, — спокойно отзывается Отабек. — Такое бывает.
— Охуеть можно.
— В России так и сделают, — Отабек поворачивает голову. — Хороший вечер.
— Если бы не…
— В любом случае.
Плисецкий смотрит на него, как на марсианина.
— Америка на тебя дурно повлияла.
— Не Америка. И даже не Канада, — Отабек достает телефон, смотрит на экран не больше секунды и убирает обратно. — Конечно, набираешься всякого, но… какая разница? Метки же раздают, не глядя на ориентацию. А они бы и без меток, ну, мне так кажется.
— Хрен с ними, — быстро говорит Плисецкий.
— Хрен, — соглашается Отабек. — Тебя там еще не ищут?
Яков, вспоминает Плисецкий, и обмирает. И Лилия. И он — хамло и скотина, гулял весь день, хуй знает, где. И спать осталось всего часов семь, и если бы спать, как же.
— Нет, — удивленно тянет он, достав трубку. — Надо же. Тебе доверяют, как будто ты мой старший брат.
— Вот как раз старшим братьям доверять нельзя, — Отабек вдруг смеется, тихо и сухо. — Проверено.
— Учту.
Они молчат, глядя в стороны, какое-то время, а потом Плисецкий говорит, прикрыв глаза и положив голову на спинку сиденья:
— Бред какой. Что ты мог бы мне такого сделать?
— В рамках завтрашнего финала — намешать в еду чего-нибудь, — очень серьезно отзывается Отабек. — Или разбиться на мотоцикле. Покалечил бы надежду России.
— И ты туда же.
— Я серьезно. Ты очень запросто пошел черт-те куда черт-те с кем, Юр.
Плисецкий жмурится. Вот. Вот то место, которого он ждал. Отабек бесит его. Остро и внезапно.
— Ты не черт-те кто. Мне за час до того, как мы встретились сегодня, Никифоров тебя сдал.
— Нурланов Асамбаевых полно.
— А на мотоцикле спасать выперся ты. Как ты меня нашел? Следил?
— Я катался, — Отабек складывает руки на коленях. — Правда, просто катался, тренер отпустил меня. Живот подвело, я даже прыгать утром не стал, только дорожки вывел. И вращения. И поехал, голову проветрить.
— И проехал через подворотню, где я прятался.
— В Твиттер зашел, Юр. Тебя вели от самого отеля, эти девушки… Ну, в общем, уймись. Я не сталкерил. Правда.
— Почему?
Плисецкому хочется дать себе в морду. Как Боженька, а.
Отабек молчит так долго, что делается стремно.
— Потому что решать за двоих — хреново. Я сегодня салат не только для себя брал впервые в жизни.
— Нормальный был салат, блин.
— Правда? Я рад.
Плисецкий откручивает стекло со своей стороны донизу. Дышит — снаружи уже холодно.
— Ты решил проверить, как оно поедет, и ничего не делать специально. Систему сломать. Всех перепробовать.
— А ты нет?
— Я тоже.
Уел, ладно. Еще год назад Плисецкий был рад, что его это все не касается, а теперь — хрен знает, куда бежать, где лечат.
— Как у тебя это получилось?
— Что получилось?
— Ну вот ты увидел меня пять лет назад, посмотрел, и такой — да? Ну и хрен с ним, я дальше сам как-нибудь… Почему?
Отабек думает так долго, что ему хочется ввалить. Какое знакомое ощущение. С ним хотя бы знаешь, что делать.
— Ты молчал. Я ничего не умел. А у тебя такое было лицо, я же сказал…
— Ага, про глаза.
— Ну да.
— Типа на ржавых «жигулях» не подъедешь?
— Да. Фигурально.
— И ты поехал по Канадам. Готовиться ко встрече со звездой.
Отабек смотрит вдруг так, что Плисецкий слышит у себя в голове — а ты вмазался в Виктора. Один-один.
— У моего деда жигуль, — наконец, говорит он. Отабек кивает — понял, мол. Плисецкий зачем-то добавляет, ковырнув дырку на джинсах: — Я уже умею. Восемнадцать будет — на права сдам. Везет тебе, америкосы раньше права дают.
Отабек ничего не говорит — только глядит. Прямо пялится, сдвинув брови. Плисецкий тоже пялится — ну, а что?
Ему хочется наговорить дерьма, которое будет глупым и злым. О котором жалеют потом, которое можно говорить только в парочке друг другу, Виктор и Юри, наверное, так скандалят.
А Отабек — друг.
Другу один день, но Плисецкий не идиот.
Так и надо ему, наверное, было.
Когда даже разговаривать не требуется.
Хочешь — пизди, хочешь — молчи, хочешь — дрочи потом в душе, как дурак. Свободная страна.
Плисецкий закусывает губу. Отабек смотрит на него, сдвинув брови:
— Что?
— Финал завтра. Сильно припекаю?
— Терпимо, — Отабек отворачивается к окну. — Это объясняет почти все, ты все время думаешь о катании и волнуешься за результаты.
— А тебя водят по врачам, наверное.
— Нормально и так. Юр, — Плисецкий чуть шевелится. Он только-то только пригрелся и почти задремал, и снова выдирают. — Все будет хорошо. У тебя сильная программа. И ты в лучшей форме.
— И у тебя сильная, — Плисецкий фыркает. — И форма тоже. И представь себе ситуацию — я выигрываю, ты расстраиваешься, все плохо. Ты выигрываешь, я в осадке, все опять плохо. Хуйня кругом.
Отабек держит паузу, а потом пожимает плечами:
— Посмотрим, как получится? Выиграет Джакометти — убьет нас обоих, по твоей логике?
Плисецкий смотрит на него, приоткрыв рот. Потом закатывает глаза:
— Без пол-литра не разберешься.
— О пол-литрах. Ты ведь придешь на банкет.
— Не знаю, — Плисецкий снова смотрит в окно. — Там будут эти придурки.
— Что тебе сделали придурки?
Хороший вопрос. Охуенно хороший вопрос, что они сделали.
Спроси, что они не сделали.
Что, Плисецкий, что?
Если бы это был кто угодно, можно было бы сказать — иди ты нахуй с такими вопросами, и дело в шляпе.
Отабек смотрит в упор, потом молча платит таксисту, потом так же молча выходит и открывает дверь. Плисецкий отмирает только тогда:
— Блин, я туплю, давай пополам?
Отабек смотрит снова — еще один раз, и Плисецкий сдувается.
— Ладно, — тихо говорит он, — с меня, например, следующий хавчик. Когда все закончится.
Ему не нравятся эти слова. Все только начнется.
Ему хочется очень глупо спросить, когда теперь они еще поговорят — понятно, когда, завтра открытый прогон, потом подготовка, потом короткая, за ней день тренировок и произвольная, гуляй, не хочу.
Его еще так не разрывало. Катание и Отабек, вроде и совмещено, а вроде и нет, как вообще можно сранивать человека и дело жизни?
Человека жизни по теории в сети и медиа.
Еще Виктор. Придурок. Приперся со своим Кацудоном, кольцами сверкать, и Плисецкий никак теперь не может выкинуть из головы это ощущение чистого ужаса, когда на лице у очень взрослых людей такое идиотское выражение — Виктор бы видел себя. Кацуки не отстал.
Как будто бы это им как-то поможет. Катайся нормально — вот и вся помощь. Не жри на ночь, слушай тренера, но нет же, все через жопу, мы лучше будем ебать всем мозги и покупать какие-то железки, потому что моча в башку дала.
И вот им Плисецкий боится проиграть. Пиздец какой.
В конце концов, он чувствует только усталость — слишком много всего за сегодня. Даже не злость, даже не волнение — завтра будет завтра.
— Уже сегодня, — Отабек смотрит на часы, пока они едут в лифте. — Я бы утреннюю с таким удовольствием проспал…
— Ты же не спишь нихрена, — вспоминает Плисецкий и ему становится стыдно. У самого — ни в одном глазу, но Отабек хлестал кофе днем, а теперь опять возвращается за полночь. — Твою мать, прости, я забыл. Надо было сразу свалить оттуда.
— Не надо, нормально посидели.
— Пока они не приперлись — нормально, — Плисецкий разглядывает себя в зеркале. Он ниже Отабека на голову. Нет, чуть меньше.
Два чувака, как сказал бы дед, черненький и беленький, пацаны и пацаны, ничего такого, никакой эстетики со стороны, никакого чувства связи, которое, как утверждает Лилия, за километр видно. Никакой хрени, как у Кацудона с Виктором.
Ничего. Только дышать нечем, и в животе ощущение, как будто на лед не через шестнадцать часов, а вот прямо сейчас, прямо так.
Отабек тоже смотрит в зеркальную стенку, и они встречаются глазами.
— Ты как, нормально?
Нормально — любимое слово Отабека. Он весь вообще — нормальный, и нормальности-то Плисецкому и недоставало.
— Спасибо, — невпопад бормочет он, все еще глядя в зеркало. Потом злится на себя и поворачивается. Что он как девка, в самом деле.
В мозгу что-то звякает — будь он девкой, черт его знает, может быть, они бы уже целовались. Отабек бы чинно проводил его до номера, волосы за ушко убрал.
За дверью ждал бы Яков, готовый рвать и драть. Милке уже стукнуло восемнадцать, но как-то Плисецкий видел, как Яков беседует с одним ее ухажером. Потому что Милка пришла на тренировку с опухшей рожей и красными глазами. Это было правильно, Плисецкий думает, что за такое — недурно бы и морду набить.
За себя набей — говорит в голове. Плисецкий морщится. Отабек смотрит. Просто смотрит.
Если сейчас пойдет провожать — можно полезть драться со спокойной совестью.
Ну или не очень спокойной.
— Слушай, — тихо говорит он, — я заебался чувствовать столько всего. Я не знаю…
— И не надо, — перебивает Отабек. — А еще, знаешь, что?
— Что?
— Откатай это все завтра, вот что.
Плисецкий моргает.
— А я посмотрю.
Плисецкий подбирает дрогнувшую челюсть.
— Вот если бы ты сейчас это не сказал — было бы нормально.
— То есть, скучно.
— Нет, то есть прилично.
— Ничего неприличного я не сказал, — Отабек пожимает плечами. Дверь открывается, и он выходит первым — чует, видимо. — Юр, не придумывай лишнего. Ты же тоже завтра будешь смотреть.
— Я обычно не… — Плисецкий вдруг зевает, и Отабек зевает тоже, прикрыв рот рукой. — Только на прошлогоднем Гран-При начал за всеми следить. Ну, стало не по себе.
— И как, успокоился?
— Иногда говно закипает, когда смотришь, как коряво катаются. Думаешь — если я вижу косяки, почему вы их не видите?
Отабек молча кивает. Плисецкий тоже затыкается, ему опять становится стыдно.
— Иди спать.
— Иду, — Отабек соглашается, потирает ухо о плечо — так Мотя делает, вспоминает Плисецкий и улыбается. — Что?
— Ничего.
Деду позвоню, решает он. У деда день же.
На Мотю посмотрю. Немножко попустит.
Утром — на пробежку.
Даже притом, что штрудель они так и не дождались. Про салат желудок уже забыл.
— Пока, Юр. До завтра.
Завтра. Финал, короткая, он должен выиграть, Отабек будет на втором — Плисецкий знает. Программа хорошая, Отабек хороший.
Агапэ.
Агапэ будет хорошее тоже. Лилия охуеет.
Он сам в этом состоянии с самого утра.
Отабек кивает и идет в противоположную сторону коридора. Плисецкий еще стоит, ждет, что он обернется, но Отабек не оборачивается больше, аккуратно открывает и закрывает дверь.
Плисецкому очень хочется сползти по стеночке.
Но хрен им всем.

Яков сидит на диване в банном халате и роется в телефоне. Он поднимает голову, когда Плисецкий крадется в номер.
— Ну?
— Гадость не ел, ел салат, брокколи, капуста, оливки, огурец, перец, сыр. Говно, короче. Стакан колы сгулял. Мотей клянусь, — Плисецкий отдает честь и этой же рукой прикрывает зевок.
— К пустой голове не прикладывают… — Яков отмахивается и встает. — Ну-ка, глянь на меня.
Плисецкий подходит и смотрит молча.
Говорит на всякий случай:
— Могу в трубочку подышать. Мне дали глинтвейн, но его выжрал Виктор. Блюдет мою диету. Не волнуйся.
— Как это, не волнуйся, — Яков хлопает по плечу, — спать бегом. Деду только отзвонись.

Деду Плисецкий не звонит.
Пишет только. Два слова. «Деда, нашел».
Дед мудро шлет в ответ фотографию себя и Моти с подписью «Одевайся теплее, у вас там снег идет».
Как будто у вас там его нет, — думает Плисецкий, раздеваясь. В животе тепло и как-то будто бы сыро. Это от голодухи, явно.
Он смотрит на себя в зеркало пару минут, на плечи, пузо, грудь, горящие щеки — кроме глаз. Метку сверлит дольше. Гладит пальцами.
Потом вздрагивает и забивается под одеяло, подтягивает коленки к лицу. Поправляет сползающие с задницы трусы. Под гостиничным одеялом дико холодно, гостиница ему не нравится вообще — номера громадные и какие-то полупустые, душевые со стеклянной дверью, для извращенцев, наверное, посмотрите на спортивные телеса, все, кому не лень — и окна на главную улицу. Ладно хоть, у него своя спальня и душевая.
Он вдруг думает, что не взял у Отабека номер телефона. Надо хоть в соцсетях добавить.
Страницы у Отабека почти пустые, что в Твиттере, что в Инстаграмме, на Фейсбуке нет вообще. Плисецкий отправляет везде запросы и заталкивает телефон под подушку.
Ворочается он долго, засыпает под утро, всего на час, и снится ему Отабек-девочка. Все такое же — широченные плечи и плоская грудь, и суровое лицо, и тяжелые брови, только до плоской спортивной жопы — черная тугая коса.
Плисецкий садится в постели на кадре, когда Отабек-девочка катается, и коса эта стелется за ней по ветру.
Матерится и идет чистить зубы, трогает метку пальцем по дурацкой привычке — как оно там?
Он одевается, стараясь не издавать звуков, задавливает утренний стояк самыми тесными своими трусами, сбривает невнятный пух над губой, одевается теплее, как дед велел — не одна толстовка, а две.
В голове как-то пусто, где-то в пыльных углах черные косы с лентами наматываются на лезвия коньков и наигрывает Тема Любви, вызывая предчувствие, для которого пока рано. Ну да раньше настроишься — меньше места для хуйни.
Пишет Якову, что убежал бегать, и закрывает за собой дверь номера.
Он бегает вдоль набережной минут десять, заткнув уши дабстепом, а потом видит одинокую фигуру, торчащую на фоне зимнего пляжа. Картина и так удавиться, и Виктор в своем плаще невнятного цвета и дурацком шарфе с самым дебильным выражением лица — как на модной открытке, которую шлют врагам. «Удавись».
Пока Плисецкий идет к нему через шоссе, он вдруг думает, что все это дохрена похоже на Питер в любое время года.
Плисецкий, вообще-то, хочет просто поздороваться, а потом видит, как Виктор разглядывает кольцо на поднятой руке на фоне солнца.
Мы поженимся, когда Юри выиграет золото.
Не когда, а если.
Если тебя через два часа в этом заливе не найдут, придурок.
Плисецкий разбегается и вкладывает в пинок все наболевшее.
Если бы башку немножко проветрило, он бы задумался, что для фигуриста пинок в поясницу — все равно что пуля туда же. Хотя, смотря какой пинок и какой фигурист.
Сука ты, — очень честно думает Плисецкий, когда Виктор неторопливо оборачивается, чуть не выпав за ограждение мордой в песок, но удержавшись. Я же тебя так ждал, я же так верил, я же обожал тебя, а ты меня сначала обманул, потом спорт бросил, а теперь еще и тренер из тебя, пусть и не мой, получился совсем конченный. А я на тебя равнялся.
— Виктор Никифоров мертв.
Получите и распишитесь.
— Совсем поплыл со своей свиньей.
— Ты не забыл, с кем говоришь?
— А с кем? Думаешь, на тебя по-прежнему дрочит вся Россия? Ты слился, слейся уж до конца.
Если бы Виктор ушел красиво, достойно, он бы еще понял.
Виктор смотрит пару секунд с нежностью киношного убийцы, а потом еще нежнее берет Плисецкого за лицо одной рукой и сдавливает щеки так, что слезы набегают. Следы останутся, наверное.
— Кольца купили. А без них никак не катается, да? Золото к золоту, что ли, жопошники? Я вас без колец нагну.
Плисецкому этого очень хочется. Он не верит в талисманы, он не верит в глупости — только в подготовку, во вдохновение, в эмоции — и похуй, где ты их возьмешь. А у этих, выходит, выгорает, кончается, если за кольца похватались, что ли?
Только попробуйте проебаться, — зло думает он, — только посмейте.
Ему немного страшно и стыдно думать, как Виктор повезет свое сокровище в Россию, если вдруг что. Валили бы в Японию, что ли. В Америку в ту же. И с глаз долой, и самим легче.
И не имеет значения, что это дело не его — очень даже его. Он блядское Агапэ катает сегодня, а не Нежного и ласкового зверя. У него все на этом сезоне замешано и связано, из песни слов не выкинешь, дед говорит, а Виктор и его придурок — тот еще гимн всему.
Прямо же не скажешь — для вас катаюсь, потом оттолкнусь и дальше пойду, но куда вы оба, блядь, дели то, на что я год зубы точил-то?
Плисецкий вырывается. Виктор отворачивается и снова смотрит на залив — на лице ни одной мысли нормальной.
Пиздец, — думает Плисецкий. Болото. Он отворачивается, чтобы уйти, а потом снова смотрит — нельзя уйти просто так.
Надо сказать, надо как-то… точку ставить уже. Виктору всегда было похуй, он всегда был на уровень выше, где-то в подпространстве, не с нормальными людьми, и хотя бы это понимал. Плисецкий попроще будет, и простотой свое золото нароет. Делать будет, что умеет, а умеет он много. Спасибо, что ли.
Надо как-то уже отъебаться, перегореть, потому что…
Любите друг друга, придурки, сколько хотите, дайте мне только нормальный сезон, я же старался, ну.
Плисецкий прикрывает глаза, открывает, смотрит на спину Виктора. Потом на берег залива.
— В Хасецу почти такой же пляж.
— Вот и я о том же, — Виктор улыбается, видно даже в полоборота, и рядом с его счастьем, больным и точно ебнутым, становится неуютно — не завидно, но где-то рядом.
— Отабек хороший парень, правда?
Плисецкий задыхается. Меньше всего ему надо говорить об этом с Виктором. Спасибо, поболтал уже. Спасибо большое, блядь.
Виктор мерит все по себе. Я не один — и вам всем по паре. Я втюрился — и все любитесь. Я жопой думаю — и вы все будете.
И ты, Юрочка, мучайся, надо, чтобы ты непременно знал, что можно и нужно и не грешно делать со своими людьми, что думать о них.
— Что ты сказал?
— Я сказал — я рад, что вы нашли друг друга. Вы отлично проводили время, да?
Плисецкий срывается с места. Надо было раньше свалить, надо было вообще не подходить, причем не сейчас даже — а много лет назад. Повесить плакат Никифорова на холодильник между Лимп Бизкит и балериной Захаровой, и хватит с него.
— Пока вы не приперлись. Да, мы отлично сидели.
Плисецкого трясет. Уйди, уйди, хватит, а. Что у тебя за рожа похабная, что ты мозги мне пачкаешь…
— Я вправду рад.
— А мне наплевать.
— Не хочешь сказать спасибо?
— Не хочу, ты тут ни при чем, утрись. Он сам, первым…
Плисецкому не хватает воздуха. Яков вчера правильно сказал — надо дать людям самим все сделать. Он отчего-то думает, что тогда было бы все иначе, и было бы правильно. Без уведомления.
Может, Виктор просто знает, какой эффект получается, и сознательно выбивает конкурента из колеи, болты разбалтывает…
— Начал?
— Начал, — Плисецкий скалится. — Подъехал на мотоцикле. Спас от толпы фанаток. Оказывается, он пять лет меня помнил и ждал, пока я…
— Вырастешь?
Сука.
Плисецкий бьет быстрее, чем успевает подумать. Он вдруг думает про Отабека, как тот волновался, как берег, как четко сказал — не хочешь — и я не хочу. Будем дружить?
И тут такое — дружить, пока не вырастешь. А потом, значит, резьбу срывать можно.
Вот оно, значит, как все думают. Охуенная система.
— Останется след — я тебя убью, — Виктор потирает щеку и перестает лыбить жало.
— За рожу боишься, педрила.
У Плисецкго вдруг начинает болеть голова.
И живот.
И за грудиной.
И больше всего хочется сказать — сука, это моя жизнь, мой Отабек, захочу — пошлем друг друга и никогда больше не встретимся, захочу — на свадьбе друг у друга будем свидетелями, захочу — плевать на все, и не буду восемнадцати ждать, и извините, забыл разрешения спросить. Если у кого и спрашивать — так точно не у Виктора.
— Давай, золотце, я тебе нос разобью и посмотрю, как ты с Агапэ выкатишься, м? И увидим тогда, кто педрила, кому Лилия Сергеевна будет пластырем мордочку чинить.
Плисецкий покачивается и прокусывает губу до крови, кажется.
Мой. Мой, блядь, Отабек, моя жизнь, чтоб вы все сгорели.
Виктор вдруг закрывает собой залив и набережную и сгребает его в свое пальто, и пальто пахнет дымом и еще чем-то теплым и горьким. И в носу щиплет.
— Ты, Юр, не теми величинами гомосексуализм измеряешь, по-моему, нет? Дело ведь не в отношении к тому, как я выгляжу. Ты нашел, где маскулинность искать, мальчик. Давай еще костюмы сравним, у кого больше перьев?
Да пошел ты.
— Чтоб ты сдох.
— Успею, — Виктор глубоко вздыхает. — Давай-ка, я угадаю. Он тебе понравился.
— Завали, — Плисецкий отпихивает Виктора обоими кулаками и хватает ртом воздух. — Это все ты, мудак.
Виктор висит через заграждение, волосы упали и закрыли глаза, и пальто ходуном ходит от смеха. Он даже вдруг хрюкает в кулак:
— Что такое?
— Он мой друг, — Плисецкий смотрит на океан, потому что если смотреть на Виктора — его и убить тогда недолго.
Ржет он тут.
Сука.
— Я знаю.
Нихрена ты не знаешь. Ты дружить не умеешь. В принципе.
— Заткнись. Мне не нужна ни твоя помощь, ни твои советы, ни ты сам.
— Я знаю.
— И лучше бы ты вообще не лез.
— Да я и не…
— Нахуя ты мне про эту ебучую метку сказал?
Плисецкий царапает ограду.
Нахуя их вообще придумали?
Виктор смотрит так, что Плисецкий чувствует его взгляд, даже завесившись волосами.
— Ты с ним об этом не говорил?
— Не твое дело.
— Нет, значит. Проверяешь. Твой ли человек. Без вот этих вот буковок — сам, да? Систему сломать решил.
— Отъебись.
— А потом ты садишься на его мотоцикл, — Виктор придвигается и говорит прямо в ухо — по спине ползет мороз, от шеи до задницы, и Плисецкий обнимает себя руками. У него горит лицо. — Сзади него, да? И, поскольку вы оба парни, а ты у нас еще и брутальный, самодостаточный и мужественный, и ни разу не гомик, это ведь так важно, ты сначала держишься за что угодно, только не за Отабека…
Живот печет, от пупка и вверх к ребрам — горячо и очень больно. К горлу аж подкатывает.
Он помнит, как от Отабека пахнет.
— Сдохни, а?
— Но потом он набирает скорость, и удобнее всего, сидя на мотоцикле, держаться за водителя. И всем телом прижиматься. Прямо животом к спине. Через тонкую такую футболочку в леопарда, м?
— Заткнись, пожалуйста, — Плисецкий не узнает свой задавленный шепот.
Он сам виноват. Он уже достаточно знает Виктора, чтобы знать, чем кончится разговор. И все равно полез. Как будто без Никифорова было легко жить и хорошо.
— Прости. Конечно.
Виктор отходит и снова смотрит на море — я не при делах, я ничего не говорил.
Сволочь.
— Иногда метка — это только метка. Ты не обязан ее слушаться. Дождался, посмотрел — не понравилось, пошел дальше. Понравилось — остался. Не дождался — ну и отлично, свободный человек.
Плисецкий прикрывает глаза. Ух ты, как все просто. А если не понял, понравилось или нет? А с хуем что делать, на лед голым лечь пузом вниз? А в глаза потом как смотреть?
— Тебе что, до Отабека кто-то запрещал с людьми нормально общаться, что ли? И после него — в монастырь?
— Какой ты умный. Охуеть можно. Никогда не ждал, никого не искал, да?
Виктор смеется.
— Да. Представь себе. Не искал, не ждал, не верил. Не жалею, не зову, не плачу…
— Пошел ты нахуй, — Плисецкий тоже почти смеется. Что за человек, наизнанку выворачивает же.
— В ближайшее время, не извольте волноваться.
К лицу приливает — только, вроде, отпустило, и опять.
— Я даже не знаю, как тебя послать-то, чтобы ты не обрадовался. Пиздец.
— Да. И это очень удобно. Еще удобнее — самому ходить, куда хочешь. А не куда посылают, Юра.
— Гениально.
— Пользуйся.
— Это у нас твоя работа. Пользоваться, — Плисецкий не хотел так говорить, но он много чего не хотел. Виктор заметно бледнеет, и если бы от этого еще и полегчало — ага, как же.
Ему очень хочется приложить к животу холод. И поговорить с Отабеком. Какое там утро вечера мудренее — нихрена же подобного.
— И что, так теперь всегда будет, да? — Этого он тоже не хотел бы спрашивать, никогда, ни у кого, но если и спрашивать — так вот же он, специалист по полыхающим жопам. Виктор смотрит, прищурившись:
— Как?
По глазам видно, что все он понял, мудак. Долго у меня будет еще стоять на друга, которого я всю жизнь ждал? Нормального чувака. С которым даже говорить не надо, чтобы понимал.
Привыкнем, так он сказал.
— Метка эта долбанная. Такая… реакция.
— Нет.
— Правда?
— Если вы не ударитесь в парное катание, естественно. Или еще в какой контактный спорт.
— Блядь.
Плисецкому очень не хочется видеть это в своей голове.
Очень-очень не хочется.
Он кивает и отворачивается, идет, потом бежит к отелю, забыв про наушники.
Волосы к щекам прилипают.
Агапэ, блядь, как же. Два раза.
Откатай, сказал Отабек.
Плисецкий впервые в жизни полностью уверен, что проебется.
Он достает телефон, тормознув у самых дверей отеля, и долго пытается вспомнить пароль на блокировке. Дожился.
За стеклянными дверями, в холле, Джей-Джей почему-то один. Без невесты, сидит на диванчике и выглядит так, как будто был на своих же похоронах.
Плисецкий его внезапно понимает.
Он задыхается, не попадая по кнопкам, и ищет телефон Лилии.
Потом плюет и набирает по памяти.
— Вы же не спите?
— Не сплю, мальчик. Воспитанные люди говорят «доброе утро». Мы завтракаем в ресторане отеля, где ты?
Она не спрашивает, почему Плисецкий звонит именно ей. Баба-Сатана.
— Мне надо… мне нужны вы.
Он запинается и быстро добавляет:
— Только вы. Без Якова.
Лилия молчит, кажется, откладывает вилку — в трубке какой-то шум, не поймешь.
Джей-Джей за стеклом достает из рюкзака воду и хлебает мелкими злыми глотками. Плисецкий видит, как у него трясутся руки. Наркоман, что ли…
Вот был бы номер.
— Я поднимусь в номер через пятнадцать минут. Не забывай, что у тебя тренировка.
— Это быстро, — обещает Плисецкий и сбрасывает, забыв сказать «спасибо».
Он потом купит Лилии цветов. Лилий и купит. От кухни до самого коридора, на все призовые.