Некоторых людей стоило бы придумать +2230

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19
http://i.imgur.com/QGYrVaC.png - к 2.2. потрясающие Лилия и Юра. И Котэ.
Обложка к части о Юре, которая сожгла меня в пепел: https://vk.com/public_koldangrey?w=wall-66334727_2676 от потрясающего автора.
Восхитительные Юра и Отабек к 2.14. от Akinama - https://pp.userapi.com/c836725/v836725516/559ad/9gGd7lT7Q7s.jpg

Работа написана по заявке:

2.11. Одиль

26 марта 2017, 13:35
Пальцы, кажется, сейчас захрустят, и он бы заорал — но громче, чем у Отабека только что, у него не выйдет, и поэтому он часто дышит и говорит, охрипнув:
— Рука.
Отабек разжимает ладонь и отворачивается. Плисецкий смотрит на его голую спину, захлебываясь воздухом, и смеется на высокой ноте, баюкая кулак на груди.
На спине у Отабека родинки. И мышцы буграми, сушеные, поджарые, не дутые. И под левой лопаткой — стилизованный конек, лезвие, обмотанное какими-то готическими чернильными завитушками.
И под правой — руль мотоцикла с крыльями.
И Отабек дышит часто-часто, уронив голову, и говорит негромко:
— Оденься, а? Будь другом.
Вот это то, что надо. Другом. Да. Другом.
Плисецкий нагибается и подбирает упавшую толстовку, роняет, шипит, подбирает опять. Отабек так и стоит, как гвоздями прибитый, и Плисецкому делается не по себе — еще больше, чем уже, и куда же, блядь, больше-то.
— Отомри, — зовет он, смаргивая… что-то. В глазу колет. В животе кипятком жжет. Отабек медленно ведет плечами и надевает майку на место.
Переводит дыхание, потом поворачивается.
Смотрит в глаза пару секунд.
Делает фирменное каменное лицо, и если бы Плисецкий так не хотел сейчас побиться башкой о стеночку, он бы хотел ударить это лицо.
Наверное, видок у него что надо, потому что Отабек тут же дергает ртом — непробиваемая рожа смазывается и плывет, — и он быстро трет лоб пальцами и громко втягивает воздух:
— Дай руку.
Плисецкий протягивает трясущуюся левую, ему кажется, если он сейчас раскроет рот, весь воздух вылетит из него разом, с душой вместе, и все, и кирдык.
— Другую, дурак, — и «дурак» это такое же нечестное и беспощадное, как дедушкино «космонавт», и Плисецкий прикрывает глаза.
— Все норм.
— Давай сюда, — Отабек берет за запястье и поднимает к глазам, гнет пальцы, аккуратно, как будто Плисецкий бумажный. — Прости, пожалуйста. Я не хотел тебя калечить. Очень больно?
— Не.
— Врешь, — тихо говорит Отабек, и поднимает глаза, такие виноватые, аж тошно. — Что ты врешь все время, Юра? Для чего я тебе тогда?
Это очень хороший вопрос.
Настолько хороший, что Плисецкий вспыхивает и забирает руку, даже не поморщившись. Хуйня, еще подуй тут на пальчики, ну. Чтобы меня отсюда вообще вперед ногами выносили.
Плисецкий машет кулаком перед его застывшим лицом, щелкает пальцами:
— Видишь? Жив, здоров. Ничего не болит. Развел тут, — он отворачивается и подбирает свою футболку, — пиздец! — Натягивает, запутавшись башкой, отплевывает этикетку, задом наперед надел — да насрать, — Ты у нас не врешь, зато, да? Вообще ни разу, ага? Друг, блядь. Был бы друг — нормально бы стоял, а не пальцы мне тут вынимал из суставов. Мне вообще тебя не трогать, да? Нормально, друзья, охренеть, реакция.
— Тебе надо было на метку посмотреть, — спокойно говорит Отабек, как будто тоже резко очнулся и не привык, чтобы с ним какая-то сопля так говорила.
Сопля, — думает Плисецкий, — ну конечно.
— Потому что она моя! — Плисецкий поворачивается и еще раз дергает за подол злосчастной футболки, до треска. Дурацкий ярлык щекочет подбородок и бесит, бесит все, он как будто из воды вынырнул, как же ему давно надо было поорать, вот он так и знал, что ничего, нихуя не будет нормально, не будет правильно, не будет по-настоящему… — Потому что я заслужил! Потому что хера с два бы я тебе сдался, если бы не она!
— Ты уверен, — спокойно говорит Отабек, и вдруг проходит и садится на кровать. Если не смотреть на трясущиеся руки, сложенные на коленях, Отабеком можно пробивать стены.
— Нет, — выплевывает Плисецкий. — Нихуя. Я уже не в чем не уверен.
— Это хорошо.
— Что?
— Что?
Плисецкий отворачивается к двери и садится прямо на пол, подпирает ее спиной.
— Продует, — флегматично бормочет Отабек. — Жопа простудится, кашлять будет. Так мой папа говорит.
— Иди в… — Плисецкий запинается и закрывает глаза, — куда-нибудь, короче, иди, ага? Со своим фольклором.
— Ты дверь подпер, — Отабек встает. — Юр. Не сердись на меня, пожалуйста.
— Ай, блин, ну точно же, — Плисецкий бьет себя по лбу кулаком, — я же кишкомот, от меня же вечно изжога.
— Больше похоже на гастрит, — Отабек подходит и останавливается в двух шагах, и Плисецкий смотрит на его ноги, потому что в лицо не может. Не хочется.
Он закрывает глаза руками.
— Ты прости меня, ага? Просто… я все время думаю, и все время не о том, я, по ходу, зря наезжаю, я не умею дружить, мне уже говорили.
Отабек молчит.
— А тут — все и сразу, и ты понимаешь, я все время хуею, я устал хуеть, Отабек, я, все время в этом дебильном состоянии, когда меня тянет наверстать — я, правда, друга ждал, ты не смотри, что я выебываюсь, ну или смотри, ты как любишь, так и делай, я же не знаю, может, так и надо, тут есть вообще правила?
— В чем? В дружбе? — Отабек садится рядом на корточки, и вид у него растерянный. Заебись, думает Плисецкий. Я бы на его месте встал бы уже и ушел. Может, прямо в окно бы.
— Ну.
— Нет. Никаких. Должно быть хорошо. Легко. Наверное. Не обязательно. Как кто любит, ты правильно сказал.
— Короче, суть ты понял, — Плисецкий опускает руки и кладет их на живот, похлопывает несильно. — А тут еще эта блядина, и со мной какая-то чухня творится, как… как… я привык выбирать, понимаешь?
— Понимаю.
— Вот, — Плисецкий втягивает ртом воздух. — Я привык, что я хочу девок, а дружить, вроде как, — неважно, с кем.
— Врешь, — невозмутимо говорит Отабек, и Плисецкий криво ухмыляется:
— Вру. Окей. Но в моем вранье должна быть какая-то свобода выбора.
— А что? Есть, из кого выбирать?
Плисецкий залипает, глядя в черные злые глазищи, и в животе нехорошо ворочается.
Приплыл, — думает он, и ему вдруг делается истерично весело. Он как-то подбирается.
— А ты про дружбу спрашиваешь, или про не дружбу?
Отабек молчит, а потом копирует его кривую усмешку:
— А тебе как надо?
— А что ты как проститутка?
— А тебе кто про них рассказал?
Они молчат, Плисецкий закусывает трясущуюся губу, ему хочется и заржать, и врезать, и разораться и выкинуть Отабека за дверь. Как же, выкинешь его, он же медведь… Отабек трет затылок, наклонив голову:
— Прости.
— Ничего, — тянет Плисецкий, — я же салага, давай, развлекайся, ты такой большой. Такой крутой. Такой умный, ебануться можно.
— Подожди, — Отабек тянется, как будто хочет поймать его за руку, потом странно вздрагивает и упирается кулаком в колено, вроде как так и задумано. Плисецкий смотрит на его кулак — костяшки белые-белые. — Я извинился. Правда, не хотел. Не только у тебя нервы сдают.
У тебя нет нервов, — хочет сказать Плисецкий, но вовремя прикусывает язык. Тут, скорее, наоборот — Отабек какой-то весь из них, напряженный и скрученный, просто шкура толстая.
Нет. Тоже нихуя. На животе — тонкая и горячая, и пульс под ней быстрый-быстрый.
Так.
Так.
Спокойно.
— Давай нормально поговорим.
— Давай, — Плисецкий вытягивает ноги, слушает чьи-то шаги мимо двери, делает большие глаза: — Говори.
— Я, — Отабек смотрит на него исподлобья, — я не хотел ломать тебе руку. Я испугался. Прости, пожалуйста. Метка всегда была странная. Сказали, чувствительность большая. Я однажды у врача из рук стетоскоп выбил, случайно, так дернулся. А тут — это же ты, это физиология.
— Я уже понял, — Плисецкий опускает ресницы и смотрит только на ноги Отабека в черных кроссовках. — Давай дальше.
— Дальше, — Отабек снова проводит рукой по волосам. — Дальше. Я, правда, хочу дружить. Не думай, что ты один такой, Юр, правильно ориентированный. Я много чего передумал за пять лет. Отношение со мной выросло, понимаешь? Я следил, смотрел, читал про тебя. Пишут всякое. И что ты хамло, и что социопат, где-то было. И что к юной звезде, действительно, на ржавых «жигулях» не подкатить. И как ты катаешься, смотрел и думал.
— И?
— Ты выглядел так, будто тебе не нужен никто.
— Это хуйня.
— Я в курсе, — Отабек поднимает глаза, — я так же выгляжу на людях, если ты обратил внимание. И очень горжусь, если что. Это… удобно.
— Шкура, — говорит Плисецкий. — Толстая. Мимикрия.
— Как у тигра.
— Как у тигра, — Плисецкий слабо улыбается. — Ты готовился.
— Веришь, нет — тигр случайный. Я его набил, потому что эскиз понравился. И все.
— Дальше.
— Я знал об эффекте меток, насмотрелся, нагуглил. Решил, что в любом случае — я же не животное. Я привяжусь к человеку, попробую сам, и будет…
— Нормально.
— Нормально, — соглашается Отабек. Плисецкий задумывается, не устал ли он сидеть на кортах. — Не поладим — это вполне ожидаемо. Поладим — значит, поладим. А метка — в помощь. Или ну ее, дуру.
— А теперь колобок катится и подпрыгивает, — Плисецкий закрывает лицо руками и смеется, трясясь всем телом. Что пить-то в таких случаях?
— Да, — спокойно говорит Отабек. — И я был готов к подобному.
— Ко всему-то он готов, ну пиздец, ожившая мечта.
— Юр.
— Чо? — Плисецкий роняет руки, — ну что? Все, что ты сказал, просто прекрасно и удивительно, и я, честно говоря, на твоем месте свалил бы давно, мне говорили, я тяжеленький.
— Нормальный, — ровно говорит Отабек. — И ты не тяжеленький. На тебя просто навешано многовато.
Плисецкий застывает с приоткрытым ртом. Отабек, наконец, устав, приподнимается и садится на задницу, складывает ноги по-турецки.
— Финал же, Юр. И ты… ну, у тебя есть свои враги. И друзья есть, не спорь. Нормальные. Настоящие. И ты весь в них, и в людях вокруг. И это тоже нормально. И…
— И?
— И я не свалю. Не надейся. А потом полегче будет. В межсезонье приедешь в Алматы, пойдем на кэмпинг. И у меня байк-тур по стране, хочешь? Тяжело, конечно, с непривычки, одно дело, гостиницы, но ты спал в палатке когда-нибудь?
— В палатке? — Плисецкий садится ровнее, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — Да. С дедом рыбачим в конце лета.
— Тогда выживешь. Ну, если хочешь.
— Хочу, — честно говорит Плисецкий. — Это… спасибо.
— Пожалуйста, — отзывается Отабек. — Как рука?
— Да забей ты на нее, — Плисецкий опускает голову и завешивается волосами. — У тебя так все… хорошо и красиво.
— Ничего подобного, — отзывается Отабек. — Ты не чувствуешь?
Плисецкий чувствует. Живот нудно тянет и колет.
— Допустим, — говорит он тихо, все еще не поднимая голову. — Допустим, смотри, да, ты молодец, ты запал, в любом случае бы решил, о, вот мой будущий лучший друг. Без метки.
— Без.
— И все бы было хорошо, — говорит Плисецкий, подтянув коленки и стукаясь о них подбородком. — Только без меток. Ты бы так же приехал на мотаке, спас бы меня, привез бы на самую высокую колокольню и сказал — Юра, братуха, у тебя самые красивые глаза, давай дружбу дружить.
— Ну, — негромко говорит Отабек, — да.
— Хуй, — тихо говорит Плисецкий, — конечно.
— Не веришь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что у тебя, блядь, стоит, — просто говорит Плисецкий и поднимает глаза. — Уже полчаса. И не падает. И у меня тоже. И я не знаю, что делать. И дело не в том, что мне шестнадцать. Дело в этой вот срани, и как бы ты ни выебывался, и как бы я ни выебывался, оно стоит. И если бы у меня все то же самое было без метки, было бы и то легче.
— А ты уверен, что сел бы на мой мотоцикл без метки? — тихо говорит Отабек. У него на секунду вздрагивает голос. — Если бы Никифоров тебе не рассказал — ты бы поехал?
— Если бы Никифоров не делал вещи, которые он иногда делает, меня бы тут вообще не сидело, — шепотом признается Плисецкий и закрывает глаза. Надавливает пальцами на веки. — Как думаешь, после такого разговора вообще кто-нибудь остается друзьями? Или мы теперь даже здороваться не будем?
— Как хочешь, — говорит Отабек откуда-то издалека, и Плисецкий догадывается, что он встал и отошел. И он соврет, если скажет, что ему от этого полегчало.
— Варианты.
— Дохуя вариантов, — Плисецкий даже вздрагивает, когда слышит, как Отабек матерится, скрипят пружины — он сел на кровать. — Мы сейчас встанем, отряхнемся, пойдем на пробежку, там морозец, все отпустит, и мы дальше будем играть в бро. Что маловероятно, пока ты мне не веришь.
— Или.
— Или я уйду, а ты ляжешь спать. Утром рассосется само. Так моя аже говорит.
— Кто?
— Бабушка.
— Ясно. Все варианты?
— Нет. Если я озвучу третий, вот тогда мы больше не будем даже здороваться.
— Понятно, — заикается Плисецкий. Он опускает руки и пытается проморгаться — перед глазами круги. — Это который с шлемом.
— Это в котором я подхожу потрогать твое разнесчастное пузо, Юр, и тебе нравится. Для начала.
— А остальное после восемнадцати.
— А остальное — если ты захочешь. Потому что я уже сказал.
Плисецкий наконец видит номер, а в нем Отабека на кровати — в своей толстовке и с прямой, как палка, спиной.
— А это не я захочу, — Плисецкий, кряхтя, понимается, — и не ты. А сраная метка. Сделали кружочек и вернулись в пункт А, блядь.
Отабек поднимается на ноги и смотрит на него, сдвинув брови, трагично — ему бы на лед сейчас.
И мне бы, — думает Плисецкий, зависая в загустевшем воздухе, как заяц от ужаса.
— Метка, Юр? — очень грустно спрашивает Отабек и делает шаг к нему. — Правда, что ли? Пункт А?
Плисецкий отступает назад и зачем-то оглядывается.
— То есть, вот серьезно, чтобы начать дружбу, надо утащить объект туда, где вас никто не увидит, и вливать про прекрасные глаза, — Отабек говорит без улыбки, и голос его падает и падает — как будто кто-то пианино мучает. — Ты дурак, Юра?
Плисецкий ударяется затылком о дверь и ждет.
— Метка, сука, — говорит Отабек совсем печально и поднимает обе руки, — смотри, без рук. Не трогаю твой живот, Юра. Не бойся.
— «Не бойся»? — слабо переспрашивает Плисецкий. Отабек сухо кивает. Плисецкий закрывает глаза.
И ждет.
И еще ждет.
Так, что кишки подводит, голова отключается, как от тела отделили, а вместо ног — холодец.
И ничего не происходит.
Совсем.
Он открывает глаза — Отабек просто стоит, глядя на него, между их носами — сантиметр, и он чувствует на высохших губах чужое горячее дыхание. Чтобы глянуть вниз, надо скосить глаза, и Плисецкий изворачивается — Отабек держит между животами сжатый кулак, не касаясь, как детей за парту сажают — ладонь от доски.
Плисецкий снова поднимает взгляд.
— Ну?
— Что.
— Ты будешь что-нибудь делать?
— Если ты захочешь, — Отабек говорит очень-очень ровным голосом. И добавляет, переводя дыхание: — Без рук.
— Сука, — беспомощно шепчет Плисецкий и зажмуривается: — Давай. Не смогу сам.
Отабек ставит ладони на дверь по бокам от его лица — принимает упор, — и задевает кончиком носа нос Плисецкого, а потом щеку — краешком рта, и сухими губами — губы, совсем легонько.
Плисецкий вытирает потные ладони о футболку.
И поднимает голову, наклоняя, он видел в кино, так делали.
И выдыхает через нос, почувствовав теплый и мокрый язык, скользнувший по передним зубам, и запрещает себе укусить, хотя это первым почему-то приходит в опустевшую черепушку.
И задыхается, когда язык скользит дальше в рот, когда губы как-то распахиваются и сами двигаются, когда он понимает примерную схему и ритм и делает так же, и чувствует, как Отабек напрягается — воздух вибрирует, — и как его руки скользят по двери и ложатся на плечи.
Плисецкий откидывает голову, ударяется о дверь, вдыхает и убирает с лица волосы, которые лезут и липнут между щеками, а потом опять наклоняет голову и подставляет рот и издает какой-то тонкий дурацкий звук — горлом, — когда Отабек берет его ладонями за лицо, отводя волосы от ушей.
Я сейчас умру, проносится в голове, как ракета.
Я сейчас просто сдохну от стыда. И еще от чего-нибудь. От кислородного голодания.
Отабек откидывает его голову еще сильнее, наклоняет, как ему надо, и целует, целует, и еще, отрываясь для быстрых коротких глотков воздуха, и Плисецкий очень боится открыть глаза, и не знает, чем это все кончится, как и когда.
А потом он слышит голоса в коридоре. Густой и низкий — Якова, и суховатый, высокий — Лилии.
И думает — пиздец.
И, судя по тому, как напрягся и замер Отабек, он тоже слышит.
Отабек снова кладет руки ему на плечи — тяжелющщие горячие ладони, блядь, ужас, — и отодвигается от него, сделав странное выражение лица.
Потом мотает головой.
Потом делает большие глаза и задирает на Плисецком футболку.
— Ты…
— Юр, руки вытащи.
— Ты совсем охуел, что ли?
— Быстро!
Только потому, что такого голоса у Отабека он еще не слышал, Плисецкий поднимает руки. Отабек вытягивает их из рукавов за локти и поворачивает футболку на шее — этикеткой назад.
— Сам одевайся, — быстро говорит он и отходит подобрать свою валяющуюся куртку. Плисецкий быстро продевает руки обратно в рукава и задыхается, прислушиваясь к звукам из коридора. Яков возится с ключ-картой.
Отабек застегивает олимпийку под горло и приглаживает волосы, потом смотрит на голову Плисецкого и его лицо, и делает большие глаза.
Плисецкий отпрыгивает к окну и находит на подоконнике свою резинку. Он перетягивает волосы, путаясь и точно выдрав пару прядей, шипит и поднимает глаза — в номере есть еще дверь. И еще спальня, вообще-то, и он быстро кивает Отабеку на эту дверь. Отабек поднимает брови и качает головой.
Вообще, логично, если бы они закрылись во второй, его, спальне, можно было бы сразу голыми выйти оттуда просто, за руки держась, и…
Блядь.
Что они натворили-то.
Отабек вынимает телефон и зажигает экран, Плисецкий успевает выхватить из штанов свой, и дверь в номер скрипит.
— Все, получил, — Плисецкий нажимает на все цифры подряд, пытаясь вспомнить пароль. — Рахмет большой.
Отабек кивает и убирает заблокированный телефон в карман, потом встает и разглаживает за собой покрывало, поворачивается к двери:
— Добрый вечер.
Плисецкий тоже поднимает глаза. Он смотрит только на Якова.
У Якова галстук набок и в руках ведерко с шампанским. И глаза — веселые-веселые, Яков явно уже готовенький.
Лилия свежая, как май, подтянутая и спокойная, как палач.
— Здравствуйте, молодые люди.
— Отабек, хороший балл, молодец, — Яков огибает кровать и пожимает руку Отабека. — Поздравляете друг друга? Успели бутылки попрятать?
Когда Яков в настроении, он думает, что очень смешно шутит. Когда Яков пьяный и в настроении, туши свет, бросай гранату.
— Ага, и шлюху под кровать, — Плисецкий отклеивается от окна и проходит, кладет телефон на тумбочку. Лилия поднимает брови:
— Юрий.
— А? — он поворачивается и пожимает плечами. — Извиняйте, нервы.
Он уверен, что у него до их пор полыхает рожа, как у вора. Отабек держит совершенно нечитаемыйпокерфэйс, свою часть отыгрывает идеально.
— Я действительно заходил поздравить, извините, что так поздно, — спокойно говорит он и пожимает плечами, — Камиль Ахметович не сразу отпустил.
Придурок, — в ужасе думает Плисецкий. Камиль Ахметовичтвой, наверное, только-только с Яковом попрощался.
Яков понимающе кивает:
— Он такой, помню, помню, пока досуха не выкрутит, не успокоится. Все по элементам гонял?
Плисецкий быстро вскидывает глаза. Лилия отходит к комоду и вынимает из волос шпильки — уебывайте, мол, все, аудиенция окончена.
— Да. Не жалуюсь. Я пойду, Яков Давыдович, Лилия Сергеевна. Поздравляю с рекордсменом. Юр?
Плисецкий почти вздрагивает. В глаза Отабеку смотреть жутко. Взгляд он выдерживает, потому что тут Яков и Лилия.
— Спокойной ночи.
Мудак, — думает Плисецкий. Он улыбается до ушей:
— Спокойной.
За Отабеком закрывается дверь — тихо и аккуратно. Яков ставит ведерко на тумбочку. Молча.
Лилия выкладывает шпильки на краю комода, в аккуратный немецкий строй маленьких стальных солдатиков.
Плисецкий считает в уме, закусив щеку изнутри. Ему бы сейчас башкой в это самое ведро со льдом.
— Хороший парень, — говорит Яков абсолютно трезвым голосом. — Порядочный.
— Казахское воспитание, — подает голос Плисецкий. Неужели пронесло. — Мусульманская семья.
Надо будет потом уточнить у Отабека.
Если он еще сможет ему как-нибудь в глаза взглянуть.
Или поздороваться.
— Юрий, — говорит Лилия и, отойдя, скидывает на руки Якову свое пальто. — У тебя футболка наизнанку надета.
— Да, — Плисецкий отходит к окну, — и что?
— Да ничего, — Лилия садится на край кровати и расстегивает сапоги. — Господину Алтыну хватило деликатности тебе об этом не сказать. Бери пример.
— Казахское воспитание, — веско передразнивает Яков, и Плисецкий зажмуривается и стоит так секунду, прежде чем развернуться к ним.
— Не трогайте меня, — тихо говорит он, вскидывая подбородок. — Пожалуйста. Хоть сегодня.
— Да кто тебя трогает, отдыхай, — Яков поднимает брови. — Подъем завтра в девять. Или, ладно уж, в десять, в честь рекорда-то. Завтра я тебя на катке так потрогаю, своих не узнаешь.
Потрогай, сделай милость, — думает Плисецкий, запирая дверь в свою спальню и выдыхая. Так, чтобы я имя забыл свое вообще, чтобы в голове больше ничего не поместилось.