Некоторых людей стоило бы придумать +2238

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19
http://i.imgur.com/QGYrVaC.png - к 2.2. потрясающие Лилия и Юра. И Котэ.
Обложка к части о Юре, которая сожгла меня в пепел: https://vk.com/public_koldangrey?w=wall-66334727_2676 от потрясающего автора.
Восхитительные Юра и Отабек к 2.14. от Akinama - https://pp.userapi.com/c836725/v836725516/559ad/9gGd7lT7Q7s.jpg

Работа написана по заявке:

2.14. Алиса

11 апреля 2017, 21:13
Примечания:
Imagine Dragons - Battle Cry.

У меня были и ранее мысли про произвольную Отабека. Много их было, ни одна из них не была приличной. Сначала нафанонилась Металлика и Апокалиптика.
С иной точки зрения приплыла в меру трагичная, в меру готичная Battle Cry. Сидит и зырит, каналья.

И эта ваша Мэднэсс. Все карты спутала) Чуть в окно не вышла.

Господа, в этой главе присутствует тотальный ООС и dirty talk.

Just one more time before I go
I’ll let you know that all this time I’ve been afraid —
Wouldn’t let it show.
Nobody can save me now, no.
Nobody can save me now.



— «Путь из варяг в греки», Юра. Я всегда знал, что буду гордиться, — Виктор поворачивает к нему телефон лицом, демонстрируя заголовок и его, Плисецкого, лицо в луче красного света.
Плисецкий усмехается:
— Охуеть, я же жил ради этого момента, ну все, где тут у вас выход?
— Выхода нет, Юра. Скоро рассвет.
Плисецкий фыркает.
Виктор слишком крепко сидит в своих девяностых, слишком цепляется за уходящую молодость. Ему прямо хочется рассказать, сколько у Сплинов с тех пор альбомов вышло.
А дед говорит, что глупости это все, и мужик молод, пока хочет. Ну, быть молодым.
Виктор разглядывает телефон с открытой лентой, щурится так счастливо, как будто в том, что у журналистов нет ни вкуса, ни фантазии, есть лично его заслуга.
— Они даже три фотографии налепили, Агапэ, Эрос и… и Это. Эволюция.
— Ага. Ты видел, что питерские газеты писали? Дебилы, блядь.
— История растления. Ребенок и великий и ужасный Загнивающий.
— У нас с дедом был разговор.
— Догадываюсь.
В раздевалке «Юбилейного» повисает тишина. Они мрачно молчат, вспоминая каждый свое. Плисецкий — как дед растерянно зачитывал куски из статьи, заглядывал в глаза, хмурился. Плисецкий обещал засудить. Дед сказал, что сам засудит. Плисецкий аж поверил.

Так и забыли. Не засудили. Не до того было. Но понервничали, конечно.
— Привози, что ли, — хмуро сказал тогда дед. — Посмотрю хоть, что за человек этот твой.
— А он тут при чем? — испугался Плисецкий. В большинстве изданий речь так или иначе шла о сценическом образе и о падении «ангела» — стремительном до ужаса. Может, не стоило над последней показательной так измываться, конечно…
Про Отабека там, как ни странно, ни слова ни написали.
— Ну так, — дед снова смотрит на газету, потом берет свой планшет. Кашляет. Смотрит исподлобья:
— И вот так теперь можно?
— На показательных можно почти все.
— Нет, вот спиной голой об лед…
Плисецкий хлопнул глазами, захлопнул рот. Он-то думал…
— Деда, — он засмеялся, завешивая горящие щеки волосами. — Ну ты, блин. Там же элемент просто такой. Не спиной совсем, смотри, там ладонь просунуть можно…
— Все равно холодно, — дед крякнул, разглядывая страницу с фото с проката, как будто она его враг. Как будто это не его папка личная, куда он сгребает все, что найдет.
Это было проблемой.
Дед умел гуглить, и по тегам исправно ходил — Плисецкий научил на свою голову однажды. Дед собирал вырезки по старинке, а еще тащил гифки, фото и статьи. Все подряд.
Дед по большей части отмалчивался, а потом выдавал вот такое — и не холодно тебе, Юрочка, было, нагишом-то на льду?
Ответа всегда два есть. Правильный и честный.
Плисецкий выбирает обычно правильный:
— Деда, я же не на месте стою, я двигаюсь. Когда я тебе болел-то в последний раз?
Честный ответ недалеко ушел.
Деда, родной.
Я там чуть не сгорел.

Виктор затягивает шнурки до хруста и откидывает волосы со лба. Косится на открытый телефон, лежащий рядом на лавке. Плисецкий опускает глаза на свои коньки.
— Мы с Юри рано ушли, в общем.
— И слава Богу.
— Так ведь Бога-то нет? — Виктор смотрит из-под челки. Плисецкий пожимает плечами:
— И что? Ты меня же понял.
— Ты не обиделся тогда? Что мы ушли и не смотрели твою показательную? — Виктор вдруг делает очень глупое лицо. Плисецкий выпрямляется рывком.
Хорошо, что они одни в раздевалке. Утром их часы, Яков вот-вот придет, даже Милки с Гошей нет — они приходят сегодня после обеда.
Плисецкий смотрит на лицо Виктора и хочет сказать ему, чтобы тот чесал уже в Японию, потому что задрал тут всех за то короткое время, пока Кацудон там у себя шатает национальные и возится с визой.
Потому что — обиделся? Он, Плисецкий? Обиделся?
Хочется сказать — а тебя с каких пор это волнует-то?
Нет. Не хочется.
Виктор спрашивает с настоящей тревогой, как будто ему не все равно — и это, наверное, хорошо, а может, и не очень, потому что Виктор и без этого больной человек, а с этой его запоздалой заботой — вообще хоть прячься.
К счастью, пробирает его все еще нечасто.
Плисецкий пожимает плечами:
— Ну, трубы горели, понимаю. Знать не хочу вообще. Про то, куда вы девались сразу после проката, тоже только ленивый не написал. Блевать с вас тянет, — добавляет он на всякий случай. Виктор облегченно смеется.
Потом встает — тяжело, внезапно понимает Плисецкий. Двигается Виктор с той же легкостью, что и раньше. Но в мелочах палится безбожно.
Придурок.
— Никифоров.
— Да, моя радость?
Плисецкий снова морщится.
— Выпей таблетки.
Виктор останавливается в дверях. Тянет за концы полотенца, висящего на шее.
— Так заметно?
— Когда приезжает? — вместо ответа спрашивает Плисецкий.
— Сегодня, — Виктор оборачивается и смотрит жуткими собачьими глазами: — Я бы в аэропорт поехал, но он запретил.
— Правильно запретил. У тебя триксель — сам видел, какой.
— Это все нога.
— Ну кто ж еще виноват, что ты долбоеб, — Плисецкий встает и пробует коньки — затянул нормально, вроде, как всегда, а тесно. Поправился, что ли? Не, бред. Не должен… — Нога, конечно.
Быстрее бы Кацуки приехал.
Виктор без него — просто ядерный кретин.
Безнадежный.
— Юра?
— Чо?
— Ты хочешь со мной встречать Юри?
Плисецкий смотрит на Виктора, щурясь. После тренировки он должен вернуться домой, в пустую квартиру, к Моте и компьютеру. Отоспаться — он три часа назад ночным из Москвы прилетел. Вся одежда дедовыми пирожками пропахла.
— Хочу, — говорит Плисецкий.
Виктор улыбается.
Да пусть хоть ревет — лишь бы с показательной опять не доебался.
Потому что показательная — это мое.
Мое.
Мой Отабек.


На награждении Плисецкий стоит, впервые пялясь не куда-то в темноту на трибуны, а на лица, которые так хорошо видно даже на расстоянии.
Он видит даже Мари и Минако где-то за спинами репортеров — прыгают за бортиком, обнимаются и плачут.
Такое настроение — все плачут.
Яков даже. Его красное лицо сияет, как самовар, и лысина блестит от волнения.
Лилия зато не плачет, сделав каменное лицо. Но хлопает изо всех сил — Плисецкий видит, как дрожат ее тонкие руки. Когда дали результаты, Яков в порыве схватил ее на руки и таскал по всему уголку, как игрушечную, а потом поставил — и теперь они стоят на пионерском расстоянии и друг на друга не смотрят.
Лилия, конечно, умная, но на себе свои же техники почему-то не применяет. Почему?..
Плисецкий скользит глазами по лицам — Отабек стоит между Крисом и Пхичитом.
Он не хлопает.
И даже не улыбается.
Смотрит прямо в глаза, не моргая.
Плисецкому хочется бесконечно перед ним извиняться.
Ему нравится медаль на груди, тяжелая — не на груди даже, на животе, прямо на метке лежит. Лента слишком длинная.
Но ему хочется орать, спрыгнуть с постамента, спихнуть Джей-Джея и затащить Отабека сюда, к себе.
Он вполне себе понимает, что сделал. Он сделал красиво и хорошо. Психанул. Дрожащий как заяц Кацуки рядом — тому подтверждение.
Но он еще лучше понимает, что Отабек сожрет его в будущем сезоне. Всех их. И что он будет ждать. И готовиться.
Виктор стоит там же — белый, как простыня, и то ли он довольный, то ли он — живой труп — отсюда не разобрать.
Кацуки рядом мелко трясет — Плисецкий чувствует это, когда их заставляют обниматься: фотографы орут сразу на трех языках.
Джей-Джея откровенно колотит. Плисецкий сжимает его плечо, вдавливает пальцы, чувствует, как блестки режут ладонь — попустись, не позорься.
— Все хорошо, — говорит он сквозь зубы, чуть наклонив голову — фотографы решают, видимо, что так он улыбается, и щелкают камерами, как больные. — Спокойно, Жанет. Дышим.
— Не верится, — бормочет Джей-Джей, и акцент у него с психу просто чудовищный.
— Придется, мудила, — Плисецкий все-таки улыбается, когда гимн пускают по третьему кругу — их отпускать не собирается никто. Кто-то притаскивает флаг. — Стоишь тут, я тебя сделал, и тебе еще и повезло. Ночной кошмар, а?
Кацуки прыскает рядом с ним и, хихикая, смотрит в зал. У него дрожат губы.
Давай еще ты разревись тут, — с отчаянием думает Плисецкий и улыбается, так, что зубы скрипят.
— Кое-кто обещал меня ждать и навалять, когда я вырасту, — шипит Плисецкий, все еще разрешая себя обнимать. Его вдруг пошатывает. — И где это все?
Джей-Джей смеется, слабо, но уверенно.
— Спасибо, — говорит он негромко. Плисецкий дергает головой:
— Не за что. Тут не ты должен был стоять, и ты это знаешь.
Кацуки смотрит на них быстрым темным взглядом. Со ступенек он спускается первым. Плисецкий спрыгивает следом.
— И за эти слова спасибо, — Джей-Джей осторожно спускается последним, как будто не уверен даже в своих ногах.
Интересно, не на ногах ли метка у болезного.
— Мотивация, — Плисецкий оборачивается поглядеть на Кацуки. Вид у того смешной — как по морде навешали. Плисецкий не знает, что у него в голове, когда Кацуки улыбается и лезет обниматься.
Плисецкий аккуратно кладет ладони на усыпанную блестками спину. Блестки кругом, куда ни кинься.
Кацуки бормочет что-то на ухо, аккуратно, не трогая, но ему и не надо — в животе что-то взрывается, как петарда.
Скоро же Новый Год, думает Плисецкий, уплывая. Отабека бы в Москву на два дня…
Кацуки, дебил, что ты делаешь.
Делай, что хочешь. Только не смей вот эту херь мне больше…
— Спасибо, Юрио.
— На здоровье, Кацудон.
Плисецкий хочет спросить, чтобы наверняка — ты же эту дурь бросил? Ты же поумнел, пока на меня смотрел? Ты же оценил, чего лишаешься? И не Виктором единым…
Эту мысль долго думать не получается, потому что Плисецкий выпускает Кацуки из рук и секунду разглядывает бледное лицо.
Что-то в Кацуки, видимо, заразно, потому что Плисецкий вдруг понимает все и так, без слов: Кацуки усвоил, осознал.
Его обнимают Гоша, Мила, Крис, Микеле и Сара с двух сторон, Виктор, еще раз Кацуки, еще раз Джей-Джей, еще раз Яков, жмут руки представители ИСУ и какие-то мужики в черном, потом опять обнимают — даже вездесущие юниоры, кажется, из всех сборных сразу.
Гимн кончился, включилась отбивка, тема Короля Джей-Джея.
Лилия целует его в щеку, как день назад, но Плисецкий уже, кажется, не чувствует ничего — только тупую тяжелую боль в животе и какой-то животный ужас.
Есть момент, который они не предусмотрели с Отабеком.
Они враги.
Они все еще соперники.
И каково ему теперь смотреть на все это?
Больно, конечно.
Херовенько, да.
А он тут с Джей-Джеями обнимается.
И как теперь подойти-то к нему, чтобы и не жалеть, и быть рядом, и сказать то, что надо сказать?
— Ты так и не сказал, что хочешь.
— Юра, я тебе все-все сказал.

Плисецкий отматывается и вырывается, наконец, стараясь не представлять, какое у него получилось лицо на фотографиях — ни с места, я обронил кишки, — и успевает только чухнуть к выходу в микст-зону.
— Тихо ты, убьешься, — лбом прямо в шею, в душное тепло, потрепанными уже косами — по жесткому подбородком.
Рухнули бы оба, какое-то чудо все же есть.
Вот бы номер был.
— Пошли, — Плисецкий тянет за рубаху костюма, — с тобой хочу фотографироваться. Ни одного совместного фото, непорядок.
Живот скручивает, как в кулаке сжимает — вот ты весь у меня где.
Отабек обнимает его за плечи и держит край флага, притягивая, как будто прикрывает их одеялом.
Улыбается в камеру легко.
Как Виктор.
Вот именно так.
Если скосить глаза, видно, как под кожей на скулах мышцы ходят.
Плисецкий вдруг делает необъяснимую даже для себя — особенно для себя — хуйню.
Он кладет голову на плечо.
Отабек застывает на секунду, а потом накрывает растрепанные волосы ладонью, приглаживает к себе.
Их заливает вспышками, кто-то хлопает и смеется.

Они молчат, пока идут по коридору — опять коридоры, Плисецкий проходит мимо двери в ту подсобку, растерянно дергает за лоскутки ткани на костюме. Зачем-то оттягивает рукава олимпийки, спрятав пальцы. И сами полы — до задницы.
— Замерз?
— Нет, — честно говорит Плисецкий и носом шмыгает. — Ты на показательные выходишь?
— График уже утвердили, конечно, — Отабек смотрит на него и вдруг улыбается. — Я твою смотрел в Интернете, на Канадском этапе. Отличный костюм.
Да что ты.
— Это все Лилия, — Плисецкий смотрит прямо перед собой. От привычки к конькам как-то не по себе в кроссовках. — Сказала, мне розовый пойдет. И к песне пойдет. И не прогадала, да?
Отабек кивает.
От всего не по себе.
Живот не отпускает, и оно и понятно.
— Я твою тоже смотрел, — Плисецкий не врет. Правда, задрал до дыр, когда нашел. Все хотел отловить и спросить — как это, в кожанке кататься?
Ну, там, конечно, ткань такая, просто имитация. И следующий вопрос — где взять такую?
— Она охуенная.
— Да, — Отабек улыбается, — мне она нравится. В ней много…
— Тебя.
— Пожалуй.
Во всех программах Отабека много его.
Плисецкий этим не похвастается.
В Агапэ — разве что кусочек. Там скорее то, как Плисецкий отлично отыгрывает.
Ну, может, сейчас уже чуть больше правды. Виктора там точно дохуя.
В произвольной — ему казалось, он там весь, разобиженный, раздербаненный, злой и техничный — одни прыжки, потому что Плисецкий известный прыгун.
В показательной…
Зачем-то же он ее такую сделал, добившись от Якова недели бойкота и ледяного неодобрения, от Лилии — грузовик скепсиса и розовый пиджак, усыпанный стразами, от себя — разрешения делать, что хочешь.
Что хочешь.
Мы сделаем, как ты хочешь, Юра.

Плисецкий вздрагивает.
— Отабек. Давай апелляцию подадим.
— Что? — Отабек даже останавливается. — Зачем?
— Ты заслужил лучшее место.
Отабек стоит, разглядывая его. Потом протягивает руку — стой, стой, не убегай, не кидайся вперед, навстречу, тут же люди ходят, мать их всех… Трогает висок с выпавшей уже из косы челкой.
— Мне приятно, Юр. Но значит, нет, не заслужил.
— А он заслужил?
— А ты видел его? Ты видел, как он катался?
— Я…
Плисецкий не видел. Не смотрел. Его волновал только Кацуки. И свои приготовления. И Отабек.
Джей-Джей — чуть меньше.
— Нет.
— Он заслужил, Юра. Пусть он так не думает. И ты тоже. Я ценю твою поддержку. Но Джей-Джей выбрался из такой жопы, какая нам с тобой не снилась. Судьи не слепые.
— То есть, его заслуга только в том, что он короткую гениально проебал, а произвольную — вытащил?
Плисецкому делается теплее — даже как-то резко. Хочется выкинуть куртку к ебеням. И самому уйти.
Джей-Джей.
Заслужил.
Чем Джей-Джей заслужил такую поддержку-то?
— Юра.
— Чего?
— Стой.
— Стою, не заметил?
Отабек просто молчит какое-то время. Потом проводит по лицу ладонью.
— Правда, ничего не сделаешь. Он все технические сделал чисто почти, и программа у него самая сложная, сам знаешь прекрасно.
— У Кацуки — самая.
Отабек снова молчит.
Плисецкий зато нет. Может, и надо бы, но…
— Слушай, — он даже хрюкает, под ребрами дергается. — Какая хуета. Я вот сейчас тебя придушу, если ты мне еще что-нибудь про Джей-Джея скажешь. А ты меня уложишь кулаком в пузо, если я чего про Кацуки спиздну.
Отабек молча ждет продолжения. Потом тоже усмехается.
— А ну их обоих.
Плисецкий моргает.
Вот так запросто.
И правда.
Ну их всех.
У него золото. У него Отабек. У Отабека наверняка есть план уже вендетты на весь сезон вперед.
Нельзя же кататься, если некому задницу драть, да?
— А чего у меня тогда живот болит так? — спрашивает Плисецкий уже почти в шутку.
Отабек снова останавливается.
— А у меня?
Они стоят, уставившись друг на друга.
— Дай руку, — тихо говорит Отабек. Плисецкий сглатывает:
— Прямо тут?
— Давай.
Плисецкий смотрит по сторонам.
А потом сам протягивает пальцы и накрывает живот Отабека ладонью — через тонкую рубашку костюма. А на Отабеке-то ни одной блестки — широкое шитье и бусины с бисером, но ни одной колючей блестки нет.
Отабек выдыхает.
Прикрывает глаза.
— Юр.
Прижимает к его животу, там, где сетка в комбинезоне, прямо пониже ребер, теплую сухую руку.
Плисецкий смотрит на бровь Отабека. На коротко стриженный висок. На плакат за спиной Отабека — Пхичит, сияющий, как прожектор, смотрит на него.
Нихрена не отрезвляет.
— Юр.
— Тихо, — Плисецкий говорит, снова с трудом глотая комок.
Ему кажется, костюм прилип, как клеем изнутри вымазали, ко всему телу. И его хочется снять.
И еще хочется.
Всякое.
И так много, так ясно, так больно и хорошо разом, что и так все оставить тоже можно.
Плисецкий ловит взгляд — тяжелый и темный.
Констатирует:
— Мы же так ебанемся.
Отабек кивает молча и облизывает губы.
— Хватит, — хрипит Плисецкий, и Отабек послушно отрывает пальцы. Трет лицо руками, как будто только проснулся.
Плисецкий пытается отдышаться.
— Что-то чем дальше, тем страшнее.
— Страшнее, — эхом говорит Отабек.
Плисецкий снова обмерзает — как ветром обдуло.
Страшнее. Абсолютно правильное слово. Надо теперь еще взять себя в кулак и добавить — но с тобой не так страшно,
как не с тобой.
— Ну да, — зло говорит он. — Объяснять же не надо.
— Я понимаю, — говорит Отабек.
Скорее всего, понимает от и до.
И делает еще шаг назад.
— Так, — переводит дыхание, — так, Юр. Ладно. Спокойно.
— Нет, ты…
«Не понял ты меня».
— Я помню, я обещал тебе время, — Отабек улыбается. Плисецкому хочется удавиться. — Сколько хочешь.
— Хочу, — эхом говорит Плисецкий. Отабек кивает.
— Идем, тебя опять потеряют. И меня тоже.
— Отабек.
— Идем, Юр.
Он берет Плисецкого за руку — за запястье, аккуратно, двумя сухими крепкими пальцами, и вдруг дрожью прошивает — от руки и до задницы.
— Отабек.
— Ну, идем, нет?
— Бека.
— Юр. Давай-ка я тебе расскажу, чего я хочу. Чтобы ты понимал, чего боишься.
Плисецкий застывает. Отабек тоже останавливается, руку не отпускает.
— Это все испортит?
— Посмотрим, — Отабек потирает лоб другой рукой. — О. Звонят.
Он расцепляет пальцы и отходит еще на шаг.
— А это…
— Потом, Юр, — Отабек отворачивается и достает трубку.
Плисецкий ждет, не прислушиваясь, в голове прыгает и пляшет.
Отабек… долбоеб. Он кажется настоящим сокровищем ровно до это секунды, потому что с ним почти не надо говорить — все и так ясно, и Плисецкий радовался, а теперь Отабек злится и творит какую-то херь.
Хотя, он прав.
Прав же. Опять прав. Сказал мужик — сделал. Не тронет. Пугать не будет.
Объяснить бы ему, что дело-то не в нем, что это Плисецкий такой… пуганный.
От себя же и страшно.
Он бы еще вот чуть-чуть — и толкнул бы к стенке, и сам бы…
И что сам?
Что ты можешь?
На данный момент — что ты можешь, Плисецкий? Кроме того, что орать на весь спорткомплекс, что Витя — пидорас.
Краснеть и бояться. Себя.
Дебила.
— Отабек.
— Юр, я к своим, у них там что-то с документальной регистрацией, тренер хочет меня, — Отабек злой и уставший, и хочется отшатнуться. Или наоборот — потянуться и потрогать: ты как?
Плисецкий кивает.
— Я горжусь тобой, Плисецкий, — Отабек отступает, пятясь, и показывает оба больших пальца. — И я не расстроился. И ты не расстраивайся. Ты же их всех поимел.
— И тебя.
— О, и меня, — Отабек улыбается на секунду, потом привычно хмуро кивает.
Плисецкий остается стоять, как придурок, пару минут, не меньше.
Телефон дергается в куртке.
«Не стой там, иди праздновать».
Плисецкий идет вслепую, набирая текст пальцами — пальцы как чужие, пришитые.
Как он вообще откатал сегодня в таком состоянии?
«Я же не обидел тебя?»
Плисецкий останавливается и грызет ноготь на большом пальце.
И ковыряет кроссовкой пол.
И ждет.
«Юр, ты дурак?»
Плисецкий улыбается.
«Надо поспать, да?»
О, да. Поспать.

В номере Яков, Яков нарезает круги и ругается матом.
Мила сидит на спинке дивана, как кошка, Гошка — на диване, на коленях у него — какая-то левая девка, как предыдущая Гошина, длинная, крепкая, модельная.
Лилия чинно сидит в кресле, скрестив ноги.
Все слушают Якова, как концерт симфонической музыки, и Плисецкий рассеянно садится слушать тоже — а ну как про него?
Он же звезда.
Пизда.
Прима, без пизды.
Плисецкий ухмыляется, прикрыв глаза, замечает это только Лилия, гнет свои брови.
Яков останавливается попить воды у тумбочки, потом снова идет на новый круг:
— Долбоеб, ну за что мне это! Говорил с Федерацией, ты знаешь, ты знаешь, что там про это все думают? Ты бы их слышала, Господи Боже, ты бы только послушала, это просто край, это все, концовка, сборная, говорят, ебанулась вся, и вы, говорят, Фельцман, тому причиной!
— Очень может быть, что они правы, — Лилия разглядывает свои ногти.
— А я не нанимался, блядь! — Яков хватает ртом воздух, тянет галстук с шеи — то ли удавиться хочет, то ли вдохнуть. — Нашли посла мира, тоже! Я этого пиздошныря уже год не пасу!
— Поперло, — Гоша чокается бокалом с Милой. Плисецкий поздно замечает на столике бутылку шампанского.
Девушка его тихонько смеется, и Яков останавливается, как в стену вписался:
— А это кто?
— Это Анна, — говорят хором Гоша, Мила и Лилия.
Плисецкий тоже мог бы — нетрудно догадаться, кто.
Яков мог бы спросить: это по счету-то которая?
Но он не спрашивает. Яков держится, и Плисецкий бы ему в мыслях похлопал.
— Рад познакомиться, Анна, — говорит он и, развернувшись, пинает край ковра.
Анна попадается находчивая и кивает молча.
— Шли бы вы все отсюда, молодежь.
— Даже не поздравишь, — Плисецкий говорит так просто чтобы позлить. Яков, наоборот, как-то сдувается. Садится на кровать и говорит с точкой:
— Юрочка, маленький ты мой, дядя Яша бы, думаешь, сейчас не поздравлял бы тебя, если бы ему жизнь позволяла?
Плисецкий смотрит на бутылку шампанского. Ну, его празднуют, это хорошо. Без него, что характерно. Маленький Плисецкий. Нихрена не смыслит в шампанском.
И во всем.
Интересно, Отабек тоже думает, что он маленький?
Психику бережет?
Плисецкий прикрывает глаза.
Ежу понятно, чего Яков орет. Виктор вернется. Да не один — с Кацудоном, потому что иначе — иначе конец всем, Виктор заебет до смерти и сам скукожится.
Лилия прекращает пиздец щелчком пальцев:
— Завтра долгий день, молодые люди. И Фельцман, — добавляет она, кашлянув. — Принято считать, что самое сложное — конкурсная программа, но это не так. Сложнее выйти на поклон и продолжать хорошо выглядеть.
Хорошо выглядеть.
Точно.
Показательная.
Кацуки покажет свою «Будь ближе». Виктор тоже собрался показывать что-то. И Отабек.
И он сам.
И выспаться бы надо.
И вообще бы — поговорить уже нормально. А то как Витька и Кацудон…
Плисецкий садится на подлокотнике ровнее.
Отабек все время это говорит — как ты хочешь.
Плисецкий не может сказать, как он хочет — он не очень готов говорить об этом вслух. Как Кацуки. Потому что — потому что не говорят о таком вслух!
Но он вполне может показать. Как Виктор. Это всегда пожалуйста, и это, оказывается, проще. Потому что это же то, что у них лучше всего выходит, да? Показывать.
Не хватает слов — сними штаны.
Плисецкий краснеет. Уши прямо опаливает.
Интересно, Отабек сам-то скажет это, или тоже зассыт?
— Мальчик, ты в порядке?
Плисецкий поднимает голову. На него смотрят все в номере. Он рассеянно моргает, смотрит на руку — ключ-карту погнул. Придурок.
— В полном. Устал просто.
— Это заметно, — говорит с дивана Гоша.
Плисецкий показал бы ему кой-какой палец, но Лилия слишком близко. Поэтому Плисецкий просто делает лицо «пошел ты».
Если бы все так запросто получалось в жизни.

Костюм для гала Лилия с нежностью возит, как и другие два, в спецчехле, и Плисецкий добывает его даже с какой-то оскорбительной легкостью. Разглядывает долго, расстелив на койке. Тонкие «кожаные» штаны с брызгами хрусталя, в них дышать нереально, на самом деле, они не только так выглядят. И откуда у них ресурс столько гнуться и тянуться с Плисецким вместе — загадка. Было бы блядство, если бы не розовый пиджак, закрывающий плечи, и не длинная белая майка, пришитая прямо к белью, на сплошной молнии — чтобы не задиралась в движении.
Плисецкий морщится, разглядывая это все.
К этому делу прилагается строгий хвост на голове и розовый блеск для губ. И громадный тяжелый крест на грудь, который на самом деле из легкого сплава, чтобы не прибило в прокате. Чтобы малиновый пиджак не был слишком малиновым — шутил Яков. Ну, думал, что шутит.
Плисецкий садится рядом с костюмом и гладит рукой пиджак, стразы царапаются и цепляются.
Не самый любимый костюм.
Зато свой. На свои деньги заказанный. Не в наследство от Виктора.
Лилия лепила из него что-то свое, и — спасибо ей, — от себя самой ни грамма не досыпала.
Хотя Плисецкий этого боялся.
Он заталкивает наушники в уши и убирает телефон в карман штанов.
Отабек берет трубку почти сразу.
— Смерть балансу, — Плисецкий прикусывает губу и приседает над своим чемоданом.
Отабек говорит тихо и бодро:
— Ничего, местный оператор на то и местный. Как ты?
— Да как… как.
— Поздравили?
Плисецкий оглядывается на дверь и фыркает. Отабек понимает это без перевода.
— Прости, что пришлось уйти.
Да ты смылся, — почти весело думает Плисецкий.
— Отабек.
— Да.
— Рассказывай.
— Что рассказывать?
— Чем пугать собрался, — Плисецкий блокирует экран и снова убирает трубку в карман.
Страшный чемоданчик с гримом у Лилии, но это надо завтра выбивать, а пока что…
Плисецкий копается в тряпках, в который раз думая — зачем столько-то, нахрена в поездках?
Для спокойствия. Тигра много не бывает.
Отабек долго молчит, но это что-то да значит. Как в ужастиках — если долго тихо, значит, сейчас выпрыгнет.
Он вытягивает из чемодана растянутую футболку с растресканным принтом — серебряным крестом на все пузо. И не может вспомнить, откуда она.
— Юр.
— Давай, — Плисецкий шмыгает носом и быстро встает с пола. — Не сахарный. Не Фея. Дать тебе в морду завтра, или так поверишь?
— Юра.
— Я вообще тебя хотел попросить, — Плисецкий кидает футболку на кровать — на штаны прямо, поверх жутких страз. И Плисецкий тут же видит — да. Да, да, да.
— Да?
— Ну, чтобы ты мне завтра немножко помог в показательных.
«Спасибо, Кацуки. И тебе, Виктор, что ли».
Отабек опять долго молчит.
— Юра. Я дурею, когда тебя вижу. Я сегодня сбежал.
— Да, блядь, я догадался.
— Прости.
— Ну, — Плисецкий ходит вокруг кровати, смотрит так и эдак. — Я бы сам удрал, если бы ты не. Нормальная ситуация, а? Бро.
— Юра.
— Ты говори. Я здесь.
Плисецкий роется в аптечке в ванной, пока не находит маленькие ножницы с тупыми концами. И нахрена они тут такие?..
— Я не могу. Я смотрю — и меня кроет. Я давно решил, чтобы не мучиться, думал, поможет. Думал, легче, когда знаешь, чего хочешь.
— И?
— И я видел, как ты шарахаешься. У тебя на лице все.
Очень даже может быть, — думает Плисецкий. Плюет и берет ножницы, какие есть.
Стаскивает футболку через голову — шнур наушников шлепает по ребрам.
— И я знаю, что так нельзя.
— Завтра показательная, Отабек, — бодро говорит Плисецкий. — Можно все.
— Я тебя хочу, Юра.
— Я, — Плисецкий откашливается, — прикинь, догадался.
— Ты умный, — Отабек хрипло смеется. — Еще бы ты представлял себе это почетче.
— У меня есть Интернет, — обиженно говорит Плисецкий. — И фантазия.
— Нет, Юр. Мало фантазии.
— Да? Я справлялся.
Он молчит, понимая, что ляпнул. Хмуро добавляет:
— Лилия говорит, духовности во мне нет. Ну извините.
— Ты не понимаешь, да?
— Отабек, — устало говорит Плисецкий. — Я тебе потому и позвонил, что не понимаю…
— Я тебя выебу, — как-то грустно говорит Отабек. — И тебе будет больно. И страшно. Потому что это, Юра, не то, что легко спланировать заранее, чем больше ты уверен, что готов, тем больше сюрпризов. Хоть упредставляйся, в реальности иначе. Я все руки сдрочил, я никогда столько…
Голос срывается.
Плисецкий роняет ножницы прямо на ногу и шипит. Садится на пол и цепляется за почему-то шатающийся ковер.
— Ты когда скинул футболку, и был весь красный и зареванный — ты хоть понимал, что ты вообще творишь?
— Нет, — хрипит Плисецкий. — Извини?
— Учитывая, сколько раз я тебя уронил на лопатки в своей голове, я должен извиниться.
— Извиняю, — слабым голосом говорит Плисецкий. — Позвонил, бля. В секс по телефону.
Отабек сухо смеется — шкуру вздергивает мурашками. Плисецкий кладет голову на кровать, которая так удобно рядом.
— Ты понимаешь, что я планирую время, место, направление движения?
— Нет, — Плисецкий выдыхает, не говорит даже. Голос Отабека в наушнике слишком какой-то громкий.
— Позу. Твой крик. Заранее, Юра.
— Я…
— Я тебя оближу. Растяну. Знаешь, как это делается?
— Мне не десять.
— Да. Тебе пятнадцать.
— Иди ты нахуй, — говорит Плисецкий еще тише.
— Буду целовать, а ты будешь руками закрываться, потому что ты обычно в своих фантазиях сам туда целуешь какую-нибудь девочку красивую.
— Марго Робби.
— Ладно, не девочку. Покусаю — от коленки до бедра, дотуда, Юра. В рот возьму. Трахну пальцами. Не стану ждать, пока очухаешься — переверну и трахну так, лягу сверху. Мужик, Юра. В два раза тяжелее Марго Робби. С щетиной. С портаками. С плоской задницей и грудью.
Плисецкий кусает кулак и сидит так пару минут молча.
Потом говорит, прижав к губам гарнитуру:
— И ты вот это…
— Да.
— Давно.
— Прилично.
— Неприлично, — поправляет Плисецкий. Отабек снова смеется — сухо и хрипло. По нему так и не скажешь, что он так часто смеется.
По нему вообще много чего не скажешь.
— И ты думаешь, что я вот этого всего напугаюсь.
— Я не думаю. Я знаю, Юра.
— Понятно, — Плисецкий встает, цепляясь за кровать. — Как живот?
— Что?
— Живот. Болит?
Отабек откашливается и сипит:
— Нет.
— Охуенно. До завтра, Отабек.
— Юра…
— Спокойной ночи.
Он выдергивает наушники из ушей и откидывает подальше. Выкладывает телефон подальше от себя, на тумбочку, как будто телефон может укусить.
Укусить.
Плисецкий сглатывает — слюны полный рот и лицо — как форма сборной. Укомплектован.
Он ищет улетевшие ножницы и щелкает ими, жмурясь. Перед глазами круги.
Самому смелости не хватит полезть. Это не морды бить и не японцев по сортирам шугать.
Нарваться — дело другое.
Это он всегда умел.

Лилия не говорит ничего.
Лилия хватает его за шиворот и оттаскивает в душевую.
Долго сопит, разглядывая, потом дергает плечом.
— Эта майка задерется. Зачем надо было ее резать? Мне надо сказать спасибо, что под нож не пошла первоначальная версия?
— Надо, — честно говорит Плисецкий и облизывает губы. — Я кое-кому проспорил. Я должен… выглядеть неподобающе. Ну… можно, я не буду объяснять?
Лилия смотрит на него, прищурившись.
— Твою метку будет видно через прорези.
— Мне надо ее замазать, — Плисецкий говорит быстро, оглядываясь на дверь.
Яков уже ушел в спорткомплекс.
Плохо, что Яков вообще там будет.
— Грим же может все.
— Никто не может все.
— Я могу, — Плисецкий смотрит, сведя брови.
Лилия вдруг меняет выражение лица, делаясь спокойной, как снайпер.
— Стул неси.
— Что? Вешать будете?
— Вешать, Юра.
Плисецкий садится на стул, как на электрический.
— Не делай глупостей. Мне бы не хотелось везти труп Фельцмана в Россию.
— Я не сделал ни одной глупости за весь сезон, — Плисецкий справедливо возмущен.
Лилия больно сдавливает его подбородок и запрокидывает голову к потолку, и Плисецкий не видит, что она делает, — но верит.
Ей почти не надо объяснять.
Когда она не требует объяснений прямо.
А потом — а потом сама увидит.
Душу вытрясет. Вместе с Яковом.
Будут орать. Поминать Виктора. Законы. Деда.
Деда.
Плисецкий закусывает губу и тут же получает подзатыльник.
— Не двигайся.
В голове пляшут звезды. Первая глупость сделана.