Некоторых людей стоило бы придумать +1835

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19

Работа написана по заявке:

2.15. Юра

16 апреля 2017, 18:20

Hey-o, here comes the danger up in this club
When we get started and we ain’t gonna stop,
We gonna turn it out till it gets too hot.*



— Что это, — говорит Яков, и это он еще спокоен. Плисецкий одергивает пиджак и пожимает плечами. Лилия не смотрит на него, Лилия поправляет Миле волосы и что-то тихо говорит на ухо, не глядя в их с Яковом сторону. Мила притворно звонко смеется. Спасения искать негде, да и зачем? Плисецкий поднимает глаза к потолку:
— Сам видишь.

— Что это, — говорит Отабек, немного запыхавшись, — за промышленный шпионаж?
И Плисецкий дергает плечом и натягивает капюшон на голову посильнее:
— Меня дед родной не узнает, расслабься.
— Ты следил, куда я пошел.
— Да, — Плисецкий ухмыляется во всю рожу. Ему только что было до усрачки страшно, а теперь — теперь ни капли. — А знаешь, кто еще следит, куда я пошел?
Отабек приоткрывает рот. Кашляет. Смотрит по сторонам.
— Шах и мат.
— Тебе нельзя находиться здесь.
— Я вернусь к показу «Спокойной ночи, малыши» по Москве как раз.
— У тебя завтра прогон.
— Угадай, у кого еще…
— Юра.
— Чего? — Плисецкий засовывает руки в карманы бомбера. — Ну что?
На часах — два утра, и из-за расписанной граффити стенки в спину долбит музыка. Отабек молча пялится на него, прибив в углу у толчка, там, где никто не ходит и никто не видит.
Сам спалился, — думает Плисецкий. Нехрен так смотреть теперь.

— Вижу, — сглотнув, говорит Яков. — Лучше бы не видел. Я повторю вопрос — что это, Юра?
— Поповичу этот вопрос ты не задал, — замечает Мила. На Миле почти ничего не надето, ее костюм для гала-выступления состоит из тонкой синей сетки почти весь, и стратегические места только щедро посыпаны блестками. Плисецкий видел, как ей вслед оборачиваются стены, не то что люди. Плакаты, как в Хогвартсе, не одобряют ушедшую по пизде русскую сборную.
— Не лезь, — бросает Яков, не поворачиваясь к ней. — И запахнись, Бога ради.
— Сдалась я ему, — фыркает Мила, но мастерку застегивает до горла, подмигнув Плисецкому.
— Юра? — Яков поворачивается с лицом «я с тобой не закончил».
— Это макияж, — поясняет Плисецкий, глядя по сторонам. — Грим. И волосы так удобнее уложить. Какая разница, костюм-то тот же.
— Да? — Яков качает головой. — Пиджак-то расстегни.
— Это зачем?
— Поглядеть хочу.
— Ты меня не пугай, дядя Яша…
— Юрочка, — Яков нагибается к нему и вдруг улыбается во все зубы — выглядит жутко. Яков недавно сменил их все на итальянские протезы. Спасибо, что не золото.
И еще в солярий, что ли, ходил. Нельзя же загореть в Барселоне зимой, да?..
Плисецкий моргает. И тут же забывает улыбаться.
— Это ты от волнения ведешь себя как Витя? Еще один Никифоров?
— Ты чего! — Плисецкий шарахается совершенно непроизвольно. Яков еще никогда его так не пугал. А Виктор никогда не выходил на лед в гриме. И в глэм-рокера никогда не рядился. И никогда не собирался делать то, что Плисецкий собрался.
Яков выпрямляется.
— Итак? Что это за самодеятельность? Давай еще программу смени.
Плисецкий изо всех сил не смотрит на Лилию. Он смотрит на экраны — лед пустой, по нему пока просто бегают звезды и круги — осветители развлекаются.

— Как хочешь, — наконец говорит Отабек и отворачивается с деревянным лицом. Плисецкий видит, как его губы жестко поджались.
— Ты бы в любом случае не поверил, что я пришел отдохнуть.
— Отдохнуть, — Отабек смотрит поверх плеча, вздыхает. Обводит взглядом зал клуба и еще раз вздыхает. — Не поверю.
— Иди, Юра, отдыхай, Юра, ты еще маленький, — Плисецкий шагает за Отабеком, как привязанный. — Взрослые без тебя развлекутся, нажрутся в номере шампанского, водкой залакируют, сходят в клубешник, а ты, недоросль, дрочи зубами к стеночке.
Отабек останавливается, и Плисецкий чуть не влетает в его спину.
— Да епт, что мы все время…
Отабек оглядывается и вручает Плисецкому какую-то тряпку.
— Надень.
 — Это что? Для членов секты?
Это бандана — обычная, небольшая, странно жесткая — новая явно.
И она с леопардовым рисунком.
Отабек пожимает плечами и натягивает на нос свою бандану, которая болтается у него на шее — как Плисецкий не заметил? Черную, с волком. Одни глаза остаются — раскосые, тоже черные и злые-злые.
Плисецкий вертит в пальцах тряпку.
— Зачем?
— Чтобы тебя не узнали.
— Ты в Инстаграм фотку залил! И по геолокации определился!
Отабек молча скидывает с плеч куртку и остается в одной майке. Плисецкий подхватывает куртку, чуть не уронив.
— В Инстаграме я выгляжу иначе. Тут вполне темно. Я не ожидал, что ты придешь.
«Кто тебя вообще звал?»
Плисецкий втягивает воздух носом.
— А нахрена ты выложился?
— Обещал друзьям, — Отабек пожимает плечами. — Так. Гюльчатай…
— Она, блядь, леопардовая, — Плисецкий встряхивает банданой. — Давай, я лучше сразу в именной майке выпрусь?
— Окей, — говорит Отабек и отбирает бандану. — Меняемся.
Он развязывает и сдергивает свою маску, отбирает леопардовую. Плисецкий весело думает, что тут все еще никто не ходит, и, но даже при этом конспиратор из Отабека так себе.
— Как ты сюда вообще…
— Я это умею.
— Тебя хватятся.
— Нет, — Плисецкий пожимает плечами, — не хватятся. Я написал, что я у Милки в номере сижу, она прикроет, и это если Яков проснется, а он не проснется, в нем Берингово море шампанского. А Милка не сдаст, выкрутится.
— А она ничего не сказала о том, что тебе опасно шляться ночью?
— А она мне должна теперь до пенсии.
— Что?
— Алименты, — Плисецкий затягивает узел на затылке и прячет под волосы. Потом под капюшон. — У меня кошка залетела от нее.
На самом деле, Плисецкий просто спалил ее в лифте.
Кое-с-кем.
Кое-кого было аж в двойном комплекте, а Милка — Милка посередине. Плисецкий поступил как джентльмен — я не скажу, что вы тут делаете, а вы не видели, что я на лифте поехал вниз и был без пижамы.
Из лифта все вышли почти в приличном виде — да и не смотрели на них. В холле Никифоров и Кацуки топтались у стойки администратора, и Плисецкому пришлось спрятаться за Микеле, когда Виктор обернулся. На диванчике держались за руки Джей-Джей и Изабелла. У дверей в отель Пхичит и Крис и еще какой-то мутный хрен смеялись — Пхичит фотографировал, Крис висел на мутном хрене, мутный хрен улыбался и курил.
Все были при делах, и спал, по ходу, один Яков да Лилия в эту ночь.
— Ты хотел сказать…
— Я знаю, что хотел сказать, — Плисецкий поднимает глаза, поправляет бандану на носу — бандана пахнет Отабеком. — Как я?
— Как… — Отабек не договаривает. — Ладно. Сойдет.
— Веди-показывай.
Они идут в большой зал, где музыка орет так, что пол дрожит. Отабек кивает ему, а потом нагибается к уху — низко-низко:
— Подержишь мою куртку? Не потеряй, пожалуйста.
— Я тебе совсем дебил? — Плисецкий чувствует касание к уху через ткань, и что губы и дыхание — горячие, а еще в них — ни капли алкоголя. Логично, завтра кататься. Отабек вдруг усмехается, и это пиздец.
— Честно? — он держит многозначительную паузу. Плисецкий прикрывает глаза, а потом поворачивается и открывает, чтобы быть носом к носу. И смотреть близко-близко.
— Иди нахуй, — очень четко проговаривает он и добавляет: — Или еще куда, зачем тебе там надо, чтобы я куртку держал.
Он думает, что Отабек приведет знакомых там, или уйдет забить столик у стены, или принесет что-нибудь — можно им сейчас только воду, но все-таки, — но Отабек кивает и идет в дым и туман.
К диджейскому мостику. Говорит с диджеем, смеется — смеется! — хлопает по плечу, машет музыкантам на сцене — ударник приветственно колотит по всему, до чего дотягивается, и Плисецкий думает, что он пытается разъебать установку. На радостях.
Отабека знают.
Или принимают за своего, даже не зная — иначе зачем эта косыночка на лице, зачем это все?..
Зря пришел, думает Плисецкий. И Отабек пиздабол. Не диджей, как же. А сам выпендриваться полез. А он, Плисецкий, сиди, куртку держи.
Искромсав майку для завтрашней гала и отдрочив — быстро, ярко, стыдно, лицом в подушку, — он правда спать собирался. Почти со спокойной душой. А потом, дебил, реально, дебил, — залез в Инстаграм.
И все. Подорвался, как на тренировку опаздывал.
Отабек наклоняется над пультом.

— Будет надо — и программу поменяю.
— Чего?
— Это война, — повторяет Плисецкий, подняв глаза. — Самая настоящая.
— Батюшки, воин, — Яков явно не знает, как реагировать. — Ну… играйся, что ли. Смотрю, все средства хороши в любви и на войне?
Плисецкий вздрагивает и вот теперь смотрит на Лилию.
— «Без любви нельзя кататься».
Милка прыскает в кулак за их спинами. Она в этом шарит, точно.
— Без ног нельзя кататься, — хмуро говорит Яков. — Без башки нельзя.
— Зачем башка-то фигуристу? — это Мила и Плисецкий говорят хором, и это любимая присказка Якова, и Яков захлопывается и только смотрит свирепо. Идущий мимо Виктор давится воздухом и оглядывается на них, как на выстрел. Плисецкий показывает ему средний палец. Виктор улыбается до ушей.
Программу он уже поменял. Немного. Совсем чуть-чуть. Яков не заметит, если захочет не заметить. А Яков захочет. Нервы-то не железные.
Отабек тоже должен заметить, на самом деле, хотя, может, выберет и не — нервы-то, опять же, не железные.
А я железный, — зло думает Плисецкий, глядя на себя в зеркало. Заебись, железный. Проверяю на прочность чужое терпение всю жизнь — и впервые на такой измене сижу.
У пацана в зеркале — именно пацана, из-за чернющщего макияжа глаз у него лицо совсем белое и прозрачное — волосы неряшливо забраны на затылке, чтобы прикрыть шею только пряди остались, остальные Лилия забрала в мудреный пучок, растрепанный и злой. Постельная прическа — назвала это Мила и удрала, хохоча, откатывать свою порнуху.
Глаза блестят из-под бровей, веки провалены внутрь черными тенями, как у покойника. Как у Элиса Купера, — поправляет себя Плисецкий и поднимает бровь. И надевает темные очки, поймав жадный взгляд какого-то фотографа. В очках он почти приличный, пиджак, вон, на все пуговицы застегнут тоже, и чего Яков приебался к нему? Губы Лилия запудрила ему, но если лизнуть — заблестят розово.
Плисецкий отводит глаза от своей же рожи и идет дальше.

Отабек возвращается три песни спустя, мокрый — виски блестят, — и тихий. Наорался в микрофон. Надрыгался.
В какой-то момент солист подтащил к нему свою гитару и дал в руки.
Отабек дернул головой и отпустил пульт, вцепился в гриф и дернулся, как от тока. Зал тоже тряхнуло, Плисецкий вжался в диван, закусил ткань банданы, глядя во все глаза. Слушая во все уши — всей кожей. По рукам и ногам под джинсами ползли мурашки.
Отабек вывел длинное соло и гитару вернул, откинул со лба мокрые волосы — бандана метнулась, глаза блеснули. Плисецкий сполз по сиденью пониже. Накинул на коленки куртку. Нахрена Отабек отдал ее вообще.
Стыд ебаный…
— Ты охуенный, ты знаешь? — Плисецкий говорит в пространство. — И никакой ты не диджей, ты пиздюк самый настоящий. «Случайно». «Слухи». «Один раз». Ага. А я Майя Плисецкая.
Отабек молчит.
А потом смотрит искоса — черт знает, что такое эти долбанные банданы, со взглядом делается что-то дикое, жуткое.
— Прости, — тихо говорит он, действительно тихо — нагнуться приходится. — Я хотел оставить что-нибудь на десерт.
— Чего?
— Не торопиться, Юр, — говорит Отабек. — Чтобы осталось еще, что узнавать, чтобы сюрприз был, чтобы… постепенно, понимаешь. Помалу. Своим чередом все. Чтобы не метка ебнула, а самим втюрилось.
— Но ты-то уже…
— А ты? — Отабек смотрит грустно поверх своей банданы. Плисецкий хватает ртом воздух и заталкивает дурацкую прядь волос обратно под капюшон.
А я.
А я… я чуть не умер, когда ты мне по телефону втирал, какой ты озабоченный.
И сейчас, вон, опять чуть не умер. Не то, что пузо с меткой, рук-ног не чувствовал.
— А получается то, что получается, — продолжает говорить Отабек. — Не по плану. Я все уговариваю. Обещаю ждать. А вот сижу — смотрю на тебя, и все, пробки вылетают. Я не нагнетал. Я честно предупредил. Не справился.
Плисецкий приоткрывает рот.
— Чего?
— Ты слышал. Я не так хотел.
— Ты просто хотел, — Плисецкий дергает себя за чертову прядь волос. — Уж не знаю, живот у тебя прихватило, или это я такой невротебаный…
Отабек смотрит на него и качает головой с шумным вздохом.
— Знаешь, — наконец, говорит он. Плисецкий стискивает свои коленки. Еще как знает. Привыкнуть бы. В башке уложить.
— Ну в чем тогда проблема-то, что ты стреляешься?
— Не так все надо. Пятилетку за три года.
— Дня, блядь.
— А?
— За три дня. Пятилетку, — говорит Плисецкий и понимает, что голос дрожит. — В этом все дело, да? Потом ничего не будет, потому что ты поедешь в Алматы, а я в Питер, и мы, — хотим, не хотим — ебанемся с животом. Вскроемся. Вот и крыша едет еще. А ты… ждал уже дохуя. И еще собрался, пока до меня дойдет. Герой.
Отабек молча кивает.
Плисецкий смотрит на сцену, где парни жилы рвут и струны.
— Да.
— Пизда, — тяжело говорит Плисецкий. — Ты что за терпила такой, ждун, блядь. Сначала вот это все мне по телефону, а потом — ах, был взволнован.
— Я тебе проблему обрисовал.
— Пиздец проблема, а? Пять лет хотел и сказал об этом, ну все, помру я теперь.
— Может, и помрешь, — резко говорит Отабек. — Я не могу за тебя решать, Юр. Это я за себя все решил, а ты — за себя.
— Да некогда решать, — Плисецкий закрывает глаза. — Блин, завтра последний день. Ты… ты должен был еще в лагере подойти ко мне, пять лет назад. И все было бы хорошо. А теперь ты себя жрешь, а я себя, потому что как-то много всего на башку мою, не? И боишься, что я не перестроюсь такой, нахрена тогда вообще грузить было меня?
— Вот я и…
— Да, да, я понял. Как я хочу, так все и будет. Сделай проще, Отабек. Не еби мозг. Еби проблему.
— На этом самом диване?
Они молчат, глядя друг на друга.
Отабек прикрывает глаза.
— Езжай в отель, Юр. Подумай. Завтра жизнь не кончится. Не хочу я так. Чтобы ты себя под зад пинал, потому что…
— Заткнись, ладненько? — Плисецкий зажмуривается изо всех сил. — Заботливый какой, охуеть. Ты сказал — сам решай, вот и я решу.
Отабек молчит. Послушный. Еще и послушный. Бесит, как же бесит все, и пузо опять болит, и в голове кто-то орет на разные голоса, и то ли прав Отабек, то ли врезать ему прямо в эту леопардовую повязочку.
— Я тебя отвезу.
— Я не договорил. Я тебе по телефону хотел сказать. Но ты был маленько не в теме.
— Я слушаю.
— Мне надо с произвольной подсобить завтра. Ничего сложного. Ты все поймешь.
— Уверен?
— Уверен. Ты у нас мистер понимание и забота.
— Юра, — голос Отабека звучит опасно. Плисецкому плевать. Сказали — решай, вот и решает, как умеет.
— Не ссы. Просто стой рядом с бортом, когда я буду кататься, и все.
— Я…
— А, да, «пожалуйста» забыл.
Отабек держит паузу. Потом кивает. Плисецкий выдыхает облегченно:
— Вот теперь — вези меня, лесной олень.
Он едет на заднем сиденье знакомого уже мотоцикла почти без нервов, сонно положив голову на спину Отабека — между лопаток, — нюхая куртку и ночной холодный воздух.
Ему спокойно — там, где он уже все решил. И в остальном — все пиздец. И паника прыгает в голове вверх и вниз, потому что если что-то пойдет не так, если все не будет, как надо — не будет ничего.

— На переправе коней не меняют, — уже почти сдавшись, говорит Яков в правое ухо. В левое Лилия хмыкает и не комментирует никак и ничего. Плисецкий пожимает плечами. Коней — нет. Музыку он не тронет, она и к хореографии Лилии подходила, и сейчас пройдет, и, может, есть что-то в этих метках от души, а не от тела, потому что в выбранной песне грохочут те же гитарные аккорды, которые Отабек вчера перебирал на пульте, перекрашивал и лепил во что-то свое, от чего шкура на спине шевелилась и ток по позвоночнику.
— Я коней и не трону, — Плисецкий фыркает. Не соврал же.
На льду Мила прыгает тройной с выходом в либелу, и трибуны орут, как в пыточной.
Рядом с ними в ложе близнецы Криспино рыдают и обнимаются, отбивая ладони. Сара каталась только что — вдвоем со своим братцем.
Плисецкий сильно не хочет смотреть в их сторону. Все еще ебаный стыд.
Его засунули в последний номер. Сразу после Джакометти, который готовит, судя по костюму, что-то запредельно необъяснимое для здорового человека.
Мы тут все больные, — думает Плисецкий. Чего теперь-то выебываться.
Он очень хотел быть нормальным. Адекватным. Не ехать крышей.
Отмахивался от подростковых кризисов (шмизисов), от песен Лилии про любовь и вдохновение, от Виктора и Кацудона, которым мороз похуй, стыд и общественное мнение.
А сам программу поставил. Показательную. Чтоб все можно было и все лежали.
Осталось все винты подкрутить и подбить, чтобы все сложилось.
В Агапэ он затолкал Виктора. И Кацудона. И «спасибо-до свидания».
В Аппассионату — все, что после этого набомило.
Осталось чуть-чуть.
Катаясь раньше, «Безумие» он вообще без проблем отыгрывал на чистом психе — все, что на соревнованиях нагорело.
Теперь…
Пятилетка за три дня, да?
Плисецкий ухмыляется, глядя на Джей-Джея, который выступает сразу после Джакометти.
Джей-Джей в луче прожектора переламывает свою невесту через бортик в опасный прогиб и целует взасос — взахлеб, придерживая за голову, прижимая к себе.
Зал ревет. Кто-то навзрыд.
Джей-Джей отпускает свою ненаглядную и скидывает чехлы, выбирается на лед под первые фортепианные ноты, к которым быстро и нагло, как сам Джей-Джей, подмазывается сакс.
— Сразу на человека похож, как только не под себя любимого катается, — бормочет Плисецкий под нос. Слышит его только Мила и тихо фыркает, хлопнув по плечу.
После Джей-Джея идет Отабек.
Отабек катается в куртке и «джинсах», Отабек выезжает на лед с гитарой — Плисецкий сильно надеется, что это макет, — Отабек не меняет выражения лица весь прокат, но ему и не надо — оператор берет глаза крупным планом, и в какой-то момент зал задыхается, когда Отабек на огромном экране над катком вскидывает взгляд в камеру.
Плисецкий смотрит, покусывая губу. Метка молчит, зато под кожей уже привычно что-то шевелится, колет, кусает, по позвоночнику ползет холодок.
Отабек почти не прыгает в показательной, но много работает руками и раскручивается — волосы мечутся и липнут ко лбу, в кармане куртки пестреет леопардовая бандана.
Плисецкий давится вздохом.
Висит у борта до самого конца проката, и когда Отабек едет по кругу, вскинув руки в воздух, Плисецкий протягивает ладонь.
Отабек ловит ее, чтобы остановиться с разлету.
Чтобы глянуть в глаза, задыхаясь от скорости, цеплясь за плечи, царапаясь о стразы.
Чтобы дернуться навстречу, обняться через бортик — между их животами холодный пластик ограждения, и это, кажется, замечательно.
Сердце долбит в горле, Плисецкий пытается сглотнуть его на место.
— Ты же помнишь, ты обещал…
— Конечно, — Отабек задыхается, — конечно, Юр.
На них падает прожектор, кто-то на периферии свистит и рыдает в голос.
Отабек сдавливает его плечи, вминает свой бьющийся висок в дужку очков.
Плисецкий думает — блядь.
В жопу бортик. В жопу метку.
Все в жопу.
Времени так мало, а Отабек, дурак, боится, что все слишком быстро.
Дурак.
Дурак такой.
Плисецкий отпускает его первым, отодвигает на руках, небрежно встречает кулаком крепко сжатый кулак, ухмыляется криво:
— Жду. Смотри не забудь.
Отабек серьезно кивает, юмора не видит, он еще весь в своем прокате — так еще бы, от него же крыша съехала у ползала.
— Сними очки, — просит Отабек, и Плисецкий отходит на шаг назад. Рано.
— Не, их Лилия невидимками намертво приделала. Так надо, — он врет, и ему не стыдно.
Отабек поймет потом — Плисецкому как-то дохрена надо, чтобы настроиться, он все-так пиздец придумал, что вроде бы и ничего такого, но… Надо, чтобы Отабек был там, чтобы это видели все, чтобы музыка легла, и свет — с осветителями Яков, поворчав, поговорил все-таки, матернувшись пару раз для порядку.
Следующим идет Кацуки, а потом Виктор — его включили в программу, как гостя. Потом Пхичит. А потом он.
Три номера еще.
Можно подышать, пнуть себя, собраться в кулак.
Отабек надевает чехлы, болтает с тренером, вытирает влажный лоб, смотрит издали. Плисецкий показывает большой палец — все под контролем.
Нихуя.

Виктор, придурок, крестится, когда Кацуки, быстро и воровато улыбнувшись — почему-то ему, Плисецкому, улыбнувшись, — выходит на лед.
На нем такой же костюм, что и на Викторе для «Будь ближе». Только синий.
Плисецкий закатывает глаза.
Мила тайком щелкает камерой телефона. Яков матерится вполголоса в сторону.
Плисецкий смотрит, как Кацуки выписывает аккуратную дугу перед началом мелодии, замирает в исходной, прикрывает глаза.
Как заламывает брови и кидается в музыку — как Виктор. Для Виктора. Лучше Виктора.
Плисецкий поворачивается, чтобы что-то сказать Виктору про это все — а я знал, что он готовился, видел его ночью, Санта Клаус хренов, и как тебе сюрприз?
Виктора нет.
Только чехлы лежат на полу у бортика.
Яков закрывает лицо рукой.
Мила ахает.
Лилия молча и трагично хлопает.
Джакометти, сияя, свистит.
Отабек улыбается.
Плисецкий переводит взгляд на лед.
— Да ну нахуй, — тихо говорит он, моргая.
Слова застревают где-то в горле.
Виктор несет Кацуки надо льдом, аккуратно приподняв в полуподдержке — бережной и легкой.
Кацуки улыбается, закрыв глаза.
Осветитель ведет их в синем луче, выхватывая лица, белые руки, прозрачные хвосты камзолов, то темную, то светлую макушки.
В какой-то момент Виктор почти целует Кацуки.
В какой-то — почти роняет.
В какой-то — прижимает к груди так, как будто хочет протолкнуть внутрь, протерев через ребра.
Кацуки откидывается назад, почти метет волосами лед, улыбается, как лунатик — счастливое лицо на весь экран.
— Господи, — тихо говорит Мила.
Плисецкий кивает, кашлянув.
Получается, номера-то два, не три. Уже почти один — Виктор с Кацуки выводят последнюю треть, добивая прикладами и штыками всех, кто еще на трибунах жив.
Один номер. Один Пхичит. И все.
В животе поселяется холод, скручивается в тугой узел, щекочет изнутри, плещется.
Плисецкий поправляет волосы и смотрит на Отабека.
Отабек кивает.

Когда Плисецкий скидывает чехлы, у него руки не трясутся. Яков чехлы подбирает, потом кладет обратно, на скамейку у бортика. Плисецкий смотрит на черный каток — ему погасили все огни под выход.
А потом отворачивается.
— Яков. Лилия. Идите на трибуны.
— Точно?
— Точно.
И про себя добавляет — пожалуйста.
Зал шепчется и волнуется в полной темноте — только по кругу по трибунам вверх взбегают светляки указок, лазеров и телефонных экранов.
— Где мне стоять? — Отабек подкрадывается незаметно. Плисецкий находит его руку в темноте.
— Я сейчас выйду. Ты отсчитай тридцать секунд, потом выходи отсюда вдоль борта на восемь метров вправо.
— И?
— И поймешь.
И снова — пожалуйста.
— Юра!
— ЮРА!
В зале орут. Плисецкий отпускает руку Отабека.
— Пошел.
— Давай.
Ща дам. Ох, дам. Все закурите.
Плисецкий прикусывает губу, жмурится в темноте и осторожно выходит на лед, переступив порожек.
На него падает красный луч света, топит в плюхе крови, и все стразы загораются разом, бегут по кромке пиджака, и спине, наверное, тоже — он чувствует взгляд и как на затылке волоски приподнимаются.
Лилия замазала его метку — Плисецкий сидел, укусив себя за кулак, и чуть не ревел, но терпел.
Он расстегивает одну пуговицу на пиджаке заранее.
Прикрывает глаза, мысленно извиняясь перед Яковом. И дедом, если он вдруг будет это видеть.
Поймут — хорошо.
Нет — неудивительно.
Лишь бы Отабек понял.
Лишь бы…
Музыка толкает его в спину, жалит прямо между лопаток, и Плисецкий уходит почти сразу в прыжок, проваливаясь в истошный рев и утопая в красном свете луча.
Все идет как надо.
Он прогонял это утром и в уме тоже — не полностью, но что тут сложного, да?
Триксель, вращение, тулуп в прыжок — он раскидывает ноги высоко и широко — улыбается во весь рот темноте, зажмуривается.
Сажает прыжок — чище, чем опасался, выбив облако стружки, лед под ногами охуенно рубиновый, и Плисецкий вдруг жмурится от удовольствия.
Да.
Да, блядь, вот так.
Он сдергивает пиджак, рванув пуговицу — та поддается, как будто тоже в заговоре, и ткань слетает с плеч запросто. Плисецкий побаивался, что она запутается.
Он разворачивается кругом и кидает пиджак, не глядя.
Он загадал, как маленький, как в детстве, и точно потом сгорит со стыда — кто ж такое загадывает, изврат…
Отабек стоит там.
Он не стоит за бортом.
Он перемахнул ограждение прямо в ботинках и идет медленно — не совсем близко, но так, как надо, и куртку ловит одной рукой, быстрым уверенным движением.
Не подведи, — Плисецкий мысленно до слез жмурится. — Не упади, что ли…
Он швыряет очки, сдернув их в резком вращении — хотел бы через спину, но это надо репетировать. И так дохуя хочет.
Не смотрит, поймал ли Отабек — он знает, что поймал, по истошному визгу, продравшемуся через шум крови в ушах.
Он прыгает каскад — четыре-три-четыре, — и радуется, что Яков на трибуне. Он бы его взглядом прибил из зоны ожидания за такое.
Плисецкого и так пришибут за уничтоженную балетную дорожку Лилии — вместо этого он заголился.
Майка, искромсаная в узкие лоскуты, только грудь до ребер прикрывает, на пузе и на боках — как саблей стегнули, на спине — голо совсем, и Плисецкий гнется и вьется, чувствуя, как горят щеки.
Отабек гладит его метку.
Отабек сжимает его обеими руками, вцепляется в спину.
Отабек целует его, убрав волосы с лица — по голым вискам хлещет только ледяной воздух от движения.
Плсиецкий разгоняется и выгибает спину в обожаемом бильмане. Вот тут Лилии респект, тут оставить и утвердить.
Ему кажется, что эту музыку написал Отабек — такая она нервная, честная, ебанутая, что в какой-то момент он перестает думать вообще, только чувствует — падает, раскинув руки, на воздух, уверенный, что его подхватит, уходит во вращения, ломается в талии, выставив обтянутый кожей зад, откидывает голову.
За три дня он выгорел до днища, и теперь снизу вверх, до горла, жар поднимается, как от углей.
Ему не холодно.
Ему так заебись, что можно голыми руками выдрать сердце и швырнуть тоже, и без него докатать еще минуту как нехуй делать.
Он выходит из четверного сальхова — с поднятыми руками и запрокинутой башкой — смотри на мою шею, на руки над головой, самое то в подушку впечатать, перегнуть, сделать уже что-нибудь, пока я тут не сдох, не кончился весь, а то ты достал уже терпеть и извиняться…
Плисецкий ударяется о лед, вбивает лезвия тяжело, ритмично — раскидывает ноги в кораблик, разворачивается рывком и бежит, набирая скорость, к Отабеку.
Дальше сложно.
Дальше важнее всего.
Он должен свернуть в последний момент, обогнуть, выкинуться в тройной риттбергер и упасть на лед спиной из вращения, потом подняться и сесть в шпагат — и готов.
Отабек смотрит на него, приобняв его пиджак, наклонив голову и расставив ноги в ботинках — для устойчивости.
Плисецкий задыхается. Кажется, он даже орет — вот теперь ему страшно.
Отабек поднимает руку.
Складывает пальцы пистолетом. Стреляет.
Плисецкий зависает на секунду, перехватив взгляд, а потом улыбается во весь рот и откидывается назад прогнув спину, падает на колени, падает дальше, инерция тащит его вперед, удара он не чувствует, он закрывает глаза и раскидывает руки, почти касаясь лопатками льда, волосы тянутся по льду следом.
Ткань майки скользит и щекочет, сбившись под горло, и Плисецкий гнется чуть не до хруста, вскинув бедра и голый живот, облизанный красным и белым светом.
Останавливается и ложится на лед весь, расслабившись и выдыхая, чувствуя, как глотку царапает хрип.
Отабек подходит и останавливается над ним, смотрит сверху вниз — его лицо не видно, только волосы и плечи в коже, обведенные красным.
Отабек опускается на колени и накрывает его пиджаком — лицо и голую распахнутую грудь.
Свет снова гаснет — сразу весь.
Плисецкий закрывает глаза и смеется.
Отабек подсовывает под его затылок руку, приподнимает, вторую — под спину, и Плисецкий встает, утянутый, цепляется за скользкую кожу, рукава, шипы, молнии — Отабек подхватывает его за талию, чтобы не грохнулся.
И тянет к борту.
Свет еще не включают.
Плисецкий не думает, зачем, но думает, что это охуенно. Осветителя надо потом найти и руку пожать. Он перелезает через ограждение и чуть не падает на Отабека, отходит подальше.
Сердце колотится. Отабек придерживает его за спину горячей ладонью и дышит рядом — быстро и громко.
Зал орет, как ненормальный, в ушах шумит, и в этой заднице кто-то ловит Плисецкого за руку:
— Юр, чехлы возьми.
Мила.
Мила классная.
Охуенная просто.
У нее руки дрожат.
Плисецкий хватает чехлы и не может вспомнить, что с ними делать.
Отабек ловит его губы губами, скользит в рот горячим языком, ладонями — по пояснице над ремнем штанов.
Плисецкий вздрагивает всем телом и прижимается, кидается, проваливается навстречу.
Блядь.
О, блядь.
Отабек отпускает его за секунду до того, как включившиеся прожекторы высвечивают ослепительно белым пустой лед.
— Алтын, коньки! — орет кто-то, пока Плисецкий пытается проморгаться, нагибается за чехлами. — Общий выход!
Плисецкий натягивает чехлы, задыхаясь, и улыбается в свои коленки.
Кто-то хлопает его по спине, кажется, Мила. Плисецкий подхватывает всученный пиджак, выдыхает.
Отабек у стены быстро скидывает ботинки и благодарно кивает — тренер его стоит с коньками наготове.
Плисецкий скалит зубы и отворачивается, ловит взгляд — Крис. Крис стоит у борта и медленно хлопает в ладоши.
Вдали видно Якова — он стоит на трибуне и тоже хлопает, как ненормальный.
Плисецкий медленно надевает пиджак и вытирает губы ладонью.
Милка рядом смотрит огромными глазами.
А потом слабо говорит:
— Юр, это... водостойкая же есть.
Плисецкий трогает щеку, смотрит на жирную черную краску на пальцах.
И смеется.
Примечания:
*Courtesy Call – Thousand Foot Krutch.

И - Мила танцует под Christina Aguilera - Hurt (Jake Ridley Chillout Mix).
Миле вообще, я считаю, нужна отдельная передача, как и Гоше.

Кроме того.
С Праздником, господа и дамы, берегите друг друга и свою веру. Любите друг друга.

С любовью, М.