Некоторых людей стоило бы придумать +2077

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19
http://i.imgur.com/QGYrVaC.png - к 2.2. потрясающие Лилия и Юра. И Котэ.

Работа написана по заявке:

2.16. Восьмиклассница

23 апреля 2017, 15:57
В номере Плисецкий долго моется в душе, разглядывая свой живот. От воды макияж, заботливо наведенный Лилией, плывет с концами и стекает по шее и груди к пупку черными полосками.
Он выдирает лак из волос, морщась и смаргивая черную воду, потом просто намыливается с головы до ног несколько раз, ополаскивается, повторяет, пока кожа не краснеет и не начинает скрипеть. Вылезает из душа и растирается — шея и грудь идут пятнами.
Потом Плисецкий топчется перед зеркалом голым, поворачивается спиной и пытается заглянуть за плечо, отлепив от шеи мокрые волосы. Разглядывает шею, забрав патлы на затылке в кулаки, напрягает и расслабляет мышцы спины, чтобы лопатки прорезались — пропали — опять прорезались.
Смотрит на талию.
На ямки на крестце.
На маленькую задницу.
Потом, развернувшись, пялится на бледный впалый живот, на грудь, на темные буквы, покрытые капельками.
Жмурится и быстро ищет полотенце на тумбочке рядом.
Плисецкий натворил какой-то хуйни сегодня. Положенной по возрасту (не положенной) и положению (тем более).
Ему понравилось.
— Отабек, — говорит он в полную пара душевую. — О-та-бек. Бека. Бекс. Бекки. Мистер Алтын.
В животе урчит вне контекста — он давненько не бросал ничего в топку, и Плисецкий, очухавшись, остервенело трет волосы лохматым гостиничным полотенцем.
Соскабливает три волоска на подбородке. Скребет подмышки. Аккуратно оттирает мочалкой присохшие корочки на измызганных ногах, прижигает мокрые мозоли перекисью, разглядывает розовую шипящую пенку и жует губу.
Снова смотрит в отражение.
Глаза — больные какие-то. Как будто температура у него, или что… зрачки во все светило. И ресницы слиплись. И тушь между ними не вымылась, легла тонкой линией, и Плисецкий трет ее пальцами — бесполезно.
— Воробей, — говорит он зеркалу. — Капитан Джек Воробей. Глаза воина…
— Юра, живой?
Плисецкий подпрыгивает и роняет аптечку. Яков что там думает, он вены тут режет, или что?
Почему у него не отдельный номер?
А если ему очень понадобится отдельный номер?
Плисецкий медленно нагибается за аптечкой и собирает раскатившиеся пузырьки трясущимися пальцами.
— Иду я! Почти все!
Яков придирчиво разглядывает его в зеркале, повязывая галстук у комода. Плисецкий тоже пялится — потому что так вопросов меньше, когда глаза не прячешь, а для вопросов всяких он определенно не в настроении.
Галстук у Якова не счастливый, а новый. Не традиционно-банкетный. Нет. Новый. На самом деле. Плисецкий приоткрывает рот и тут же быстро захлопывает.
Они с Яковом разглядывают друг друга секунду, потом Яков кивает — живи пока.
Про показательную он вообще ничего не сказал.
Вообще, Яков как-то брякнул, что чемпионам можно все, но адресовано это было вообще Гоше на чемпионате России три года назад, а Плисецкий мимо шел и никого не трогал.
Виктор поэтому и вел так себя всю жизнь, потому что чемпионам все можно, и где он теперь?
Плисецкий выдерживает паузу и вдруг, сам от себя не ожидая, улыбается до ушей.
Яков морщит лысину.
А потом улыбается тоже.
Тут же, чтобы не спалиться, делает лютое лицо:
— Голым пойдешь, что ли? До банкета пятнадцать минут! Тебе готовят отдельный выход, а ты… трусы хоть надень!
— Нет, блин, без трусов пойду, — Плисецкий закатывает глаза.
Лилии в номере нет, она ушла куда-то в местный салон красоты, внезапно скооперировавшись с Минако. Плисецкий с большим неудовольствием вспомнил, что они обе балерины.
И побоялся втихушку, что Лилия пойдет выбалтывать военные тайны и делиться стратегией.
А потом одергивает себя — плие везде плие. А русский балет такой все равно один. Наши поезда самые поездатые…
В ушах эхом отдается российский гимн. Потом — гитарные переборы и визг солиста из показательной. Потом — горячее тяжелое дыхание прямо на ухо.
Он трясет головой, выкидывая из нее мысли — лучше бы все, но все не вытряхиваются, бродят какие-то глупые легкие, как перья от подушки, обрывки.
Отабек обнимал его за талию на общем выходе на лед, потом аккуратно положил руку между лопаток, и Плисецкий был искренне рад, что пиджак надел. Срам прикрыл, как потом сказал Яков, то ли шутя, то ли нисколько.
Дед звонил после, в трубку кричал громко, смеялся — на заднем плане орал еще кто-то, кажется, деда собрал у себя весь подъезд. Он рассказывал, как в его молодости так набегали смотреть хоккей в одну квартиру, где ловило лучше. Когда наши с Канадой рубились.
Плисецкий в некотором роде надрал задницу за свою страну на льду тоже. Но на гала-то можно было и не звать соседей…
Дед улыбался — это было слышно, кто-то шуршал, где-то, может, и под окнами третьего этажа горланили — Юра-Юра-Юра!
— Юра! Ты давай так… больше не надо!
Дед поддал там, что ли?
— Домой прилетишь, поговорим!
Скоро Новый Год, — неожиданно снова думает Плисецкий. И вдруг ловит то самое ощущение, о котором столько говорят и пишут — праздника, который вот-вот, почти, прямо сейчас начнется. В чужой стране, а не дома перед телеком с кошкой в обнимку.
В огромном холодном зале на первом этаже отеля, где дует по ногам, все бутерброды заветрились, а шампанское теплое.
Под музыку, которую подбирают извращенцы — ему хватило одного банкета в Сочи, чтобы решить за все банкеты в своей жизни.
Он застегивает пуговки на рубашке, купленной к банкету Финала и еще ни разу не надетой.
Он вдруг понимает, что готовился — на автомате, без осознания, покупал одежду (к выпускному в девятом классе поленился, а тут…), галстук тот же.
Взрослые, как-никак, — говорит он себе. Первые. Сразу золото.
И вдруг страшно делается. На секунду, и все-таки.
Дальше будет только хуже — сложнее, давить будут сильнее, если проебаться в следующем сезоне, на Чемпионате Мира тоже, то его запомнят, как чувака, который чудом выстрелил на Гран-При, а потом не вытащил…
Плисецкий мотает головой. Рубашка закрывает метку — грим пришлось снимать жирным кремом.
Потом, ругаясь, рубашку сдергивает обратно, путаясь в пуговицах, и идет искать фен в чемодане Лилии. Если волосы сушить потом, у него весь пиджак будет, как после горячей встречи с Мотей, только в собственных патлах.
Он вытягивает волосы расческой, как Лилия учила, укладывая ровной волной, патлы натерпелись за сегодня и лежать не хотят, и Яков стоит в дверях, глядя на часы, и кашляет, и уже матерится, когда Плисецкий, наконец, поливается дезодорантом и запихивает себя в костюм. Яков сам затягивает на нем галстук. Поддергивает плечи на пиджаке:
— Мал, что ли…
Плисецкий смотрит на тесноватые туфли, похлопывает по бедрам, смотрит на черные носки, высовывающиеся из-под штанин.
Они с Яковом держат выразительную паузу.
— Ладно, — наконец, говорит Яков. — Так модно.
Плисецкий пожимает плечами и расстегивает нижнюю пуговицу пиджака, как учили.
— Долго шел.
Они стоят молча пару секунд, а потом Яков делает немыслимо стыдную и неловкую хуйню — он быстро обнимает Плисецкого, вдавив лицом в свой новый галстук, волосы не трогает, а спину помять не боится. Плисецкий терпит, а потом тоже обнимает. Потому что — ну правда. Яков же. Где бы он был сейчас, если бы не Фельцман с Лилией.
Яков вообще мог послать его в хуй за побег в Японию. А Яков взял его к себе жить, повесил на свою бывшую жену, с которой самому пришлось сойтись. Сделал программы по-человечески. Терпел его истерики весь год. Вытащил его сюда — вот за эти вот патлы и вытащил.
— Спасибо, дядь Яш.
— Вы же все мне платите, распиздяи, — Яков все-таки запускает пятерню в волосы и взлохмачивает макушку Плисецкого. Плисецкий фыркает в его галстук:
— Все равно. Если б дело было только в гонорарах, ты бы это все не терпел.
— Кто сказал, что я терплю-то, Юр? Я же тебе уже объяснял…
Плисецкий быстро моргает.
Яков стоит, замерев, потом отодвигает его.
— Ну хватит. Давай, матрос. Иди расчешись еще раз. Инструктаж по технике безопасности провести?
— Гондоны в правом кармане, жвачка в левом, в чужие машины не садиться, с канадцами не разговаривать, с журналистами тоже, в глаза прессе вообще не смотреть, в рот не брать ничего кроме минералочки, телефон не отключать… Что?
Плисецкий откладывает расческу и откидывает волосы за плечо. Яков стоит, вертя в пальцах телефон, и смотрит страшно — молча, и вроде и тяжело, а вроде и как-то… жалко. Как на картину в музее. Или на старую военную фотографию.
— Чего?
— Ничего, — Яков мотает головой и откашливается. — Показалось.
— Что, на Витьку похож?
Плисецкому вдруг делается тошно, и все новогоднее настроение к херам.
— Нет, — Яков поднимает брови, — не на Витьку. На меня.
— Пиздец, — тихо говорит Плисецкий. Узел внутри распускается медленно-медленно.

Когда в холл выходят Милка, Лилия и Гоша — втроем, как сговорились, кажется, даже в ногу, — Плисецкий налетает на остановившегося, как стена, Якова, прямо носом и чуть не матерится на весь отель.
Милка неожиданно прилично прикрыта, Гоша внезапно похож на какого-то американского актера, а Лилия похожа на одну из фотографий у себя на стене славы, где ей вечно тридцать, и где сколько ей лет, столько она и весит.
Ощущение Нового Года возвращается странным таким, как украденным, манером — непривычно красивая мама, непривычно выбритый папа, деда в костюме, блестки на маминой юбке, елка в углу — в углу холла действительно елка. Администрация отеля нарядила ее маленькими флажками всех стран-участниц Гран-При.
Яков отмирает и, откашлявшись, протягивает руку Лилии. Лилия кладет на его рукав ладонь в черной перчатке. Плисецкий смотрит на Милку беспомощно, и Милка подмигивает ему и сгребает под руку Гошу, который чуть-чуть дергается, но тут же улыбается.
— Не умрешь, — очень спокойно говорит ему Милка, когда Плисецкий облегченно останавливается у них в кильватере, спрятавшись за спинами и чуть выдохнув. В Сочи как-то полегче было, он был юниор, выдал пиздюлей Кацуки, думал только будет ли на банкете пицца — год ее ждал! — и все. И о Викторе, который вот-вот сделает предложение, от которого невозможно отказаться. И вообще они тогда опоздали…
— Не умру, — соглашается Гоша, придерживая Милкину руку, как стеклянную. Плисецкий смотрит на голую Милкину спину, на хвосты букв на пояснице, выглядывающие из-под низкого края платья, и вдруг понимает.
— Я думал, ты пустая!
— Ты думал обо мне, Юра, ну охуеть, — бархатно говорит Мила и улыбается ему поверх конопатого плеча. Она такая незнакомо-красивая и такая дурная, что Плисецкий тут же решает:
— Ты накурилась, да?
— А ты сама любезность, — Милка отворачивается, тряхнув рыжей башкой. Гоша смеется. Потом беспокоится сразу всем лицом:
— Отпустишь меня, когда войдем?
— Положено прийти со спутником, потом можешь делать, что хочешь, — Мила на секунду кладет голову ему на плечо. — Где наша Аннушка?
— Не та. Опять, — деревянно говорит Гоша. Плисецкому хочется привычно заржать, но почему-то не получается. Он говорит, подобравшись:
— В картах повезет.
— Лучше пусть в катании, — Гоша подмигивает ему, блеснув зубами. — На России, Юрочка, тебе пизда.
— Слушай, а у меня мысль, а трахни Джакометти, — говорит Плисецкий, расширив глаза. Ему вдруг хорошо и легко, и в пузе и голове одинаково пусто. Гоша делает рожу и отворачивается.
Яков вспоминает, что он тут тренер:
— Ведите себя прилично, мы заходим. Плисецкий, один по центру идешь. Улыбайся.
— Как Золушка, — шепчет Мила, и Плисецкий, дотянувшись, дергает ее за рыжую прядь.
Его опрокидывает волной криков и музыки, когда Яков с Лилией под ручку технично сворачивают влево, а Милка с Гошкой — вправо, и Плисецкого посыпают какими-то золотыми блестками, и играет какой-то то ли марш, то ли гимн, который вдруг уходит в визгливый дабстеп, и народу, если проморгаться, еще больше, чем показалось. И все кружком стоят, и хлопают, и первым в глаза бросается Джей-Джей, который орет и свистит. Орет по-французски, а свистит чисто по-русски, засунув в рот два пальца.
Плисецкий вытаскивает из волос блестки и подходит к Пхичиту, потому что Пхичит неопасен. Наверное. Телефона при нем не видно.
— А на Кацуки высыпали серебряные?
— А он еще не пришел, — жизнерадостно говорит Пхичит и улыбается от уха до уха. — Тут ходят слухи, что он и не придет. И Виктор тоже.
Плисецкий встряхивает головой. Слева наваливается туша — Джакометти приобнимает его за плечо.
— Отличный костюм, Юра. И медаль к нему.
— Спасибо, Крис, — ровно говорит Плисецкий. — Я хотел, чтобы рядом стоял ты.
— Молодым у нас везде дорога, — на очень четком русском произносит Крис и усмехается. — Ничего, я исправлюсь, дети. С вами веселее, чем я думал.
— Это такой комплимент? — Пхичит смотрит, подняв брови. Плисецкий пожимает плечами:
— Это еще какой комплимент.
Крис смотрит на него, повернув голову, и улыбается:
— Дети растут.
— Ага, — Плисецкий тоже улыбается. — Руки, дяденька, от советской власти.
— Такое ругательство я не знаю, — Крис хлопает ресницами, но руки убирает. Пхичит убирает телефон, который уже успел потянуть из кармана.
— Никто не танцует, — вздыхает он. Плисецкий фыркает:
— Потому что никто не пьет.
Это, вообще-то, мысль. Если он собирается делать то, что собирается, пить ему надо.
На прошлом банкете, стоило Якову отвернуться, он закинул в себя пару бокалов шампанского, догоняя Кацуки с его куражом.
На этом банкете нет Кацуки. Нет Виктора. Нет Отабека. Отабек задерживается. Но он же придет? В Сочи он не пошел, хотя светился на всех фотосессиях и прессухах…
Но есть все остальные, и они рядом, и всем хорошо — хорошо же?
Мила притаскивает на буксире своих близнецов, которые умудряются быть одетыми одинаково, будучи наряженными в костюм и вечернее платье. Смотреть на них было бы тошно, но с ними рядом громкая и пошлая Милка тихая и загадочная. Протухшего Гошу приволок за шиворот Джей-Джей, держа под другую руку свою сияющую невесту. Гоша мрачно глушит шампанское, и на все это дело шустрые официанты принесли еще два подноса, всучив каждому по бокалу тоже.
Плисецкого кто-то развернул за плечи, чтобы вписать в композицию — их облили вспышками сразу несколько репортеров.
Потом умный Пхичит вытащил его за рукав, оттянув к стене, к высокому окну до самого потолка.
— Они должны уйти через полчаса. Организаторы попросили, чтобы в этот раз недолго.
Пхичит роется в телефоне, оглядываясь по сторонам, кусает губу и рассеянно улыбается.
— Ты кого-то ждешь?
— А ты нет? — Пхичит убирает телефон в карман и махом закидывает шампанское в себя. — А вообще, Чао-Чао запретил мне пить.
— И мне.
— Чао-Чао запретил?
— А пошли они в задницу, да? — Плисецкий выпивает свое шампанское — не теплое, даже странно. Якова нигде не видно, нет Виктора, который бы нудел в ухо и мешал пить. Пхичит смотрит на него с веселой тревогой:
— А ты ел что-нибудь перед этим?
— А ты мне Чао-Чао?
— Чао-Чао ушел пить с Минако-сан, — невпопад, но очень жизнерадостно говорит Пхичит. — Они пьют вместе уже третий вечер, они нашли друг друга.
— Стыд, — говорит Плисецкий себе под нос.
— Что?
— Когда люди, которые за тебя отвечают, отпускают вожжи, — Плисецкий вдруг находит взглядом Якова и Лилию, которые то ли громко разговаривают, то ли тихо ругаются.
Пхичит тоже смотрит туда.
— Они ведь муж с женой?
— Нет. Да. В разводе.
— Да что ты? — Пхичит смешно поднимает брови. — Никогда бы не подумал. Мои мама с папой тридцать лет в браке и так же себя ведут.
— Они еще и соулмэйты.
— Это видно, — Пхичит улыбается так мудро, что к нему можно подвигать трехлитровки с водой. Плисецкий кисло хмыкает:
— Да? А ты?
— У меня есть соулмэйт, — Пхичит начинает светиться еще ярче. — Мой тренер. Никогда не катался лучше, и не собираюсь останавливаться. Вот столько, — он показывает пальцами два сантиметра, — осталось до чтения мыслей.
— Ужас, — тихо говорит Плисецкий. — Как вы…
— У него жена и трое детей, — лучезарно говорит Пхичит.
— А он бухает с Минако.
— Все бухают, — это подошел Гоша. Гоша отбирает у Плисецкого недопитый бокал и опрокидывает рывком.
— Ты бы это, — Плисецкий смотрит беспомощно, — ну. Полегче, все такое.
— Не учи отца, — Гоша ловит официанта и отдает бокал. — Где Витя? Он пить умеет.
— Улыбайтесь, — Пхичит наводит на них с Гошей камеру, и Плисецкий не улыбается, пусть Попович за двоих отстреливается. Гоша не подводит — прилипает щекой, скалится, как кинозвезда, показывает «викторию».
— Виктор опаздывает, — Пхичит, зажевав губу, крутит фотографию, щурится, колдуя над ней. — Ставки на то, придет ли он вообще, принимаются у Криса.
— Вы омерзительны, — это говорит Микеле, вылезая откуда-то из угла. На нем висят Мила и сестра. Трезвые, но все такие же дурные. Плисецкому приходит в голову, что не у него одного в голове Новый Год.
Не могу больше, — думает он, нашаривая в штанах собственный телефон.
Где, блядь, Отабек?
- Идем, горюшко, — ласково говорит Мила и тащит Гошу за воротник. Все наблюдают, как она ведет его в неуклюжем танго, роняет в прогиб, прежде чем Гоша, очухавшись, перехватывает инициативу. Это, как танец свадебных свидетелей, как кран поворачивает, потому что на пустое место в центре зала стягиваются следом еще парочки.
— Русской сборной даже не надо особо нажираться, чтобы позорить страну, — тихо говорит Плисецкий. Сара Криспино смеется и смотрит на него… по-итальянски, что ли. Темно и хитро.
— Виктор придет, — слева зевает Крис. Его аккуратно придерживает за плечо все тот же вездесущий хмурый мужик в черном костюме. Плисецкий мысленно называет его Кгбэшником, и все встает на свои места.
Шампанское добирается до головы быстро и легко — на голодный-то желудок.
— У них просто медовый месяц начался, — фыркает Микеле, обнимая Сару за талию.
— У них уже год медовый месяц, — фыркает Пхичит. Плисецкого подташнивает. Мал он еще для таких разговоров.
— Хрен им, а не медовый месяц, золото у меня, — бормочет он, глядя в пол. Откуда-то выползает Джей-Джей с невестой:
— Выпьем за это.
Плисецкий моргает, слушая, как семь человек с разным акцентом произносят:
— За Юру, — и думает, что все пиздец.
У него горят уши.
Пьет он быстро и потом долго держит глаза прикрытыми.
Кто-то смеется совсем рядом, ласково:
— Отличный старт, Юра. Достойная победа.
Знали б вы, на чем она выросла, — думает Плисецкий, и ему разом весело и очень хреново.
Гоша ведет Милу обратно, усаживает на подоконник, отдав в руки Криспино, и сам подмигивает Плисецкому. У Гоши щеки покраснели. Плисецкий вдруг думает, что это как если бы была у Гоши старшая сестра, которая тормошит и не дает прокиснуть на собственной сорванной свадьбе. Даже с учетом того, что Милка младше.
Костюм Криса — темно-фиолетовый, а Джей-Джей в синем, как и его невеста. Близнецы в убийственном бордовом, только лента на талии Сары нежно-розовая, и рубашка Микеле тоже. Как и платье Милы.
Укомплектовались, — думает Плисецкий и прерывисто вздыхает.
— Пропустишь? — тихо спрашивает у него Крис, и Плисецкий думает его послать, а потом кивает:
— Да. Наверное.
Он смотрит, как все пьют еще по бокалу — за Виктора и Юри, которых тут рядом нет.
— Но какое парное, — тихо говорит Гоша. — В России бы за такое с говном сожрали.
— Вот они и отрываются, — замечает Пхичит. Зачем-то фотографирует бокалы в руках Милы и Гоши. Плисецкий думает, что Гоше еще чуть-чуть, и любая колонна в зале — Аннушка. И это еще сколько прошло? Полчаса? Сорок минут?
— Они и в России повторят, — замечает Крис. — Это же Виктор.
— За его возвращение, — это Джей-Джей опять такой умный. И пьют опять все, как будто решили надраться тут за рекордный срок. И смотрят все на Плисецкого — или ему кажется уже?
Он тоже пьет. Потому что — потому что повоюем, вот теперь точно попляшем.
Будет очень круто, если Плисецкий еще разок вздрючит Кацуки. А Отабек — Виктора. По уровню сейчас — как раз можно.
— За нашу компанию, — Пхичит блестит глазами. Плисецкий перехватывает взгляд Якова через весь зал и не пьет. Правда, надо маленько… хоть в рот закинуть что-нибудь, а то дорвался.
Кацуки им всем показал, что бывает, если керосинить, не закусывая.
Он не замечает, как все расползаются танцевать, кто как, кто с кем — музыка сливается в один сплошной бит, без мелодии и особого настроения, и это всех устраивает. Плисецкий смотрит на пляшущих, ловит в кадр телефона скачущих Челестино и Мари Кацуки, делает размытое и темное фото и остается им доволен — главное, самому знать, что это такое, а в фотографы от бога он и не рвался.
— Я в говно, представляешь? — говорит он, когда Отабек садится рядом на низкий подоконник, и оттягивает от горла воротник рубашки. — Ты где был?
— Домой звонил, — Отабек вертит в пальцах свой бокал, как будто не знает, что с ним делать. — Прости, вся родня до Скайпа дорвалась. Тебя тоже поздравляют.
Плисецкий поворачивает тяжеленную башку и пытается поймать Отабека в фокус.
— Ты им про меня рассказал.
— Они про тебя всегда знали, — мягко говорит Отабек.
— И все еще надеются, что ты однажды женишься на хорошей девушке, да?
— Нет, — удивленно говорит Отабек, блестя глазами. — Что я однажды привезу в Казахстан золото.
— Привези мое, — быстро говорит Плисецкий и тут же трезвеет. Бля. Идиот. — Ну, то есть…
— Мама звала летом в гости, — выруливает Отабек. — Медаль не повезем, но ты тоже сгодишься.
Плисецкий моргает.
— Отабек.
— М?
— Без тебя было очень плохо.
— Понимаю. Наверное, все только про Виктора и Юри говорят. Даже у меня спросили, репортеры в коридоре поймали, представляешь…
— Нет, — тихо говорит Плисецкий. — Ты не понял.
— Я понял, — так же тихо говорит Отабек.
Они молчат, сидя на подоконнике и глядя на танцпол. Отабек ставит бокал рядом с собой, так и не отпив.
— Чего так? — Плисецкий кивает на шампанское. Отабек пожимает плечами:
— Не пью.
— Совсем?
— Совсем.
— А почему?
— Это странный вопрос, Юра.
— Потому что однажды ты напился и случайно намиксовал трек, который записал Джей-Джей?
— Потому что я собираюсь обойти тебя на следующем Гран-При.
— Ты бы и на этом обошел, — Плисецкий пожимает плечами. — Судьи жопоглазые. Ты же не пожалел меня? — строго говорит он, дернув Отабека за лацкан пиджака.
— Нет, Юра, — Отабек смотрит прямо в глаза. — Ты же знаешь, что нет.
Он знает.
Отабек «пристрелил» его на льду, при всех, а потом накрыл тело и унес с собой в темноту. Отабек не пожалеет.
По спине скатывается дрожь и оседает в крестце.
— Хочешь танцевать? — говорит Отабек.
Плисецкий смотрит в толпу, по которой носится язык стробоскопа.
— Хочу, чтобы ты вернулся на двадцать минут в прошлое и не дал мне наебениться в щи.
Отабек хмурится.
— Пойдем.
— Куда?
— В прошлое. Тебе надо закусить.
Плисецкий послушно плетется за широкой крепкой спиной в пиджаке. Отабеку идет пиджак. Плисецкий понимает, что не видел его раньше в парадном — костюмы, спортивка, форма казахской сборной, косуха, а тут — пиджак. Узкий, темный, со стрелой по хребту и блестящими отворотами. И рубашка. Белая. Или серая. Или бежевая. Или зеленая — в таком свете не поймешь.
Отабек стоит у стола с закусками и покусывает вилку.
Плисецкий трясет волосами. Сейчас Отабек возьмет со стола тарталетку и Плисецкий все.
Отабек выбирает, постукивая вилкой по губе, смотрит на Плисецкого:
— Аллергия есть?
— Воды, — шепчет Плисецкий и облизывает губы. Отабек морщится:
— Что?
— Ничего. Нет аллергии.
— Хорошо, — Отабек снова поворачивается к столу, — а то у меня на креветки.
— Как же ты, бедный, без креветок…
— Тяжело, но держусь, — Отабек выбирает тарталетку и протягивает, подставив ладонь лодочкой, чтобы крошки не сыпались. — Лопай.
Плисецкий медленно выдыхает.
Нагибается и берет тарталетку губами. Придерживает пальцами, чтобы не выпала, и заталкивает в рот целиком.
Икра лопается и течет в горло соленым — с привкусом моря и железа. Плисецкий слизывает крошки с губ и откидывает волосы со лба.
— Спасибо.
Отабек смотрит, застыв, и кивает:
— На здоровье. Слушай.
— Я слушаю.
— Может, ты подышать выйдешь?
— Я нормальный.
— Я не сказал, что ты не…
— Отабек, пошли.
— Куда?
«Трахаться».
— Танцевать.
Отабек моргает и открывает рот, чтобы ответить, но вздрагивает, когда на его плечи с размаху ложатся две ручищи.
— Алтын! Прекрасно катался, прыжки — как Боженька, дорожки интересные. У тебя тот же хореограф, что в том году?
— Погугли, — Плисецкий сглатывает последние крошки и кивает Кацуки, который вываливается откуда-то сбоку, запыханный и красный, как будто бежал. Виктор висит на Отабеке, счастливо щурясь.
Виктор в дрова.
Отабек аккуратно снимает его с себя, задерживает руку на предплечье, как дзюдоист, который сейчас кинет противника через плечо. Потом пожимает руку Виктору и отпускает. Повернувшись, жмет руку Кацуки:
— Привет, Юри. Поздравляю еще раз. Гала прекрасное. Это было красиво.
— Спасибо, — Кацуки кланяется и встряхивает его ладонь, смотрит на Плисецкого: — У вас тоже. У тебя и у тебя, Юра.
Кацуки с Виктором не смотрели его показательную. И это идеально. Плисецкий усмехается, закидывает в рот еще тарталетку и облизывает палец.
— Спасибо, Юри.
— Я видел запись, — поясняет Кацуки и, не глядя, отработанным движением хватает Виктора за пиджак. — Смотрел, не отрываясь. Минако-сан сняла для меня, правда, последняя часть не то чтобы очень хорошо записана…
— Она упала в обморок, — фыркает Виктор и улыбается во весь рот, — немудрено.
— Это не так, — тихо говорит Юри, и Отабек кивает:
— Мы догадываемся.
Виктор поправляет волосы и галстук:
— Это лучший банкет в моей жизни, господа. Хотите с нами выпить?
— Я не пью. Отабеку рано, — Плисецкий закатывает глаза и отворачивается к столу.
— Может, наоборот? — Виктор счастлив, и оттого особенно придурок.
— Может, и наоборот, — соглашается Плисецкий.
Он смотрит на них с Кацуки, на покрасневшее пьяное лицо Виктора — когда успел? — на спокойное Кацуки — заспанное только и какое-то заебанное. Надо полагать, Финал ему тоже не просто так дался, особенно в компании Никифорова.
Плисецкий смотрит и не чувствует ни-че-го.
Зато чувствует, как Отабек легонько касается его плеча пальцами — нормально все?
Плисецкий цепляет край его пиджака и тянет — все хорошо.
Они смотрят, как Виктор и Кацуки идут танцевать — когда трек разгоняется, в зале вырубают свет, и остается только светомузыка. Виктор двигается прекрасно для старпера и особенно хорошо для пьяного старпера, но и вполовину не так хорошо, как Крис, а еще Минако и Джей-Джей, выдавая в себе торчков со стажем.
Мила творит какую-то хуйню непотребную, зажатая между близнецами крепко и неприлично.
Гоша выплясывает один — спина к спине с Челестино, который умудряется танцевать твист сразу с тремя канадками.
Пхичит занял пост в углу с телефоном, недалеко Яков пьет в любимой компании — казахские тренеры и родители Джей-Джея.
Откуда-то взявшийся Микеле болтает с невестой Джей-Джея так безмятежно, что Плисецкий моргает и отворачивается.
— Все чудесатее и чудесатее. Без стриптиза как с ним.
— Что?
— Ты не был на банкете в Сочи?
— Я лег с ангиной, еле откатал.
Плисецкий смотрит на него во все глаза.
— Ты мог пойти на банкет.
— Мог.
— Мог подойти ко мне.
— Да, — помолчав, говорит Отабек. — Наверное. Тогда уже мог.
— Но ангина.
— Да.
Плисецкий моргает. Ему вдруг хочется расколотить свой бокал о пол.
— Пошли.
— Куда?
— Танцевать, куда, — Плисецкий дергает за рукав, Отабек перехватывает за запястье.
Они не успевают даже выйти на приличное место.
И слава Богу — Плисецкий вовремя приходит в себя — он всерьез собрался плясать с бухими взрослыми?
Отабек оттаскивает его за локоть к стене, чтобы не задавили. Все кидаются разделяться на пары — Плисецкий узнает первые аккорды «Still Loving You».
— Серьезно? Они думают, что раз русские выиграли, надо включать все, что играло на Олимпиаде восьмидесятого?
— Та олимпиада была летняя, а песня вышла потом, — говорит Отабек, глядя, как Виктор аккуратно ведет за руку Мари, а Юри — Минако.
— Я в курсе, но…
— Музыку же можно заказать. Наверное, кто-то из наших любителей…
Джей-Джей заматывает свою невесту в себя — чтобы не украли, наверное.
— Я знаю, кто.
Плисецкий смотрит, как Мила и Гоша шепчутся у стены, прослеживает их взгляд и громко матерится.
Яков вытягивает Лилию на самый центр сцены.
— Ебаный стыд, — тихо говорит Плисецкий и закрывает лицо руками.
— Что?
— Это все равно что застукать их… кстати, я их один раз застукал. Ты к родителям не вламывался никогда?
— Юра, брось, все прилично.
— Ну еще бы, — Плисецкий убирает руки и смотрит на танцпол, куда осветитель уже направил луч прожектора, поймав прямо в центре грузную фигуру Якова и тонкую Лилию в черном платье.
Они не выебываются, как Джей-Джей с невестой.
Они танцуют обычный медляк. Самый обычный. Яков топчется как холодильник, прижимая к себе Лилию — аккуратно, как будто может сломать. Может, запросто. Лилия выше его ростом, но странно это не смотрится, наоборот.
— Пиздец, — жалобно говорит Плисецкий. — Ща он ее в поддержку, а потом они будут сосаться, а потом еще и потрахаются… Господи.
— Юра, спокойно. Это песня их молодости, да?
Плисецкий легко представляет себе Якова на концерте «Скорпионс». Как-то слишком легко.
— Да, — негромко говорит он. — Прикинь, развелись? Соулмэйты. Нахрена вообще…
— Юр.
— Что?
— Хочешь потанцевать?
— Я?
Плисецкий поднимает на него глаза.
— Медляк?
Отабек пожимает плечами.
— Ты хочешь кого-нибудь пригласить?
Яков укладывает Лилию в прогиб — почти в ледовую поддержку, параллельно полу, и зрители хлопают.
— Милка вон стоит. И я тоже пойду кого-нибудь…
Отабек молчит и смотрит на него, как на идиота. Плисецкий прикрывает глаза:
— Ну да. Любая нетрадиционная ориентация разбивается о первый же медляк на любых танцах, ага?
Отабек наклоняется и говорит шепотом, прямо в ухо, и поверх его плеча Плисецкий видит, как Яков удерживает Лилию в воздухе на вытянутых руках:
— Я тебя пригласил. И ты меня понял. И если рановато — скажи, как есть.
— Я дебил, — говорит Плисецкий, как есть.
Отабек отстраняется и тянет его за руку, молча.
И Плисецкий пошел бы танцевать, но Отабек вытаскивает его из зала в коридор, а из коридора — в открытые настежь стеклянные двери летней террасы, с выходом на тускло освещенный бассейн.
И Плисецкий вспоминает, что зима на улице.
И что скоро Новый Год.
Отабек подводит его к самому краю балкона и кладет его руки себе на плечи. А потом свои — на пояс.
— Тут тебе нормально?
— Прости, — тихо говорит Плисецкий. Отабек притягивает его ближе, мягко, но крепко.
— Не все сразу, да?
— Я еще выпил, не надо было. Переволновался. Ждал тебя, ну. Боялся.
— Боялся?
— Ну да, — Плисецкий утыкается лбом в плечо, прямо в нападавшие на пиджак снежинки.
У них обоих пар изо рта идет, и снег хрустит под лакированными туфлями.
— Ты же там, на моей гала был. Ты же все понял.
— Я… да. Все.
— Ну вот. И я переживал, типа, не перегнул, и понял ли ты, и ходил ногти грыз, а ты задерживался, и все такие — где же Виктор, а Виктор, если что, даже не катается, а ты катался, так катался, а о тебе никто не помнит, кроме меня, и я, блядь, ну…
Отабек раскручивает его осторожно.
Музыка в отеле давно сменилась на что-то быстрое и ужасающе похожее на Ленинград, но они все равно стоят, топчутся, нога Отабека встает между туфель Плисецкого, и они вытоптали в тонком слое снега аккуратный круг, и, по идее, должны уже давно замерзнуть, но что-то идет не так.
— Я чуть не тронулся на твоей показательной, — тихо говорит Отабек. И Плисецкий улыбается:
— Just as planned.
— «И все идет по пла-а-ану».
— «А моей женой накормили толпу».
— «Мировым кулаком растерзали ей грудь».
— «Всенародной толпой разорвали ей плоть».
— «Так закопайте ж ее во Христе»…
Отабек останавливается и удерживает его на месте, выдыхает в висок — это он так смеется.
— Мы засадили тут клюквой весь отель, надо уйти, пока не зазвали журналистов. Поем песни про коммунизм, стоим под снегом…
— Поцелуй меня.
Отабек стоит, дыша в его щеку, потом чуть сжимает руки на талии.
— Не здесь.
— Здесь, — говорит Плисецкий и добавляет слабым голосом: — Давай быстрее.
— Пока ты не передумал?
— Да, — говорит Плисецкий честно и добавляет: — И иди ты, ладно? Я готовился, думаешь, легко…
Отабек целует его не так, как сегодня на катке, в темноте, после проката — там у него крыша ехала.
Здесь тоже, но как-то… мягко. Легко. Не так быстро. И это еще хуже.
Играет Агилера.
Плисецкий знает, потому что общается с Милкой. И с Гошей, что уж там.
Бедный Гоша.
А он, Плисецкий, не бедный. Он везучий пиздюк, которому всегда мало. Точно.
Язык скользит вдоль языка медленно и мокро, и зубы цепляют нижнюю губу, и Отабек вздрагивает, когда Плисецкий обнимает его за шею сам — Плисецкий и сам вздрагивает, но отступать некуда. Он разглаживает мокрые капли на пиджаке — снег тает. Отабек заламывает его голову назад и гладит по волосам, и Плисецкий чувствует, как закатываются в череп куда-то глаза.
Что ж так хорошо, что ноги не держат, а?
— Еще, — говорит он, как только Отабек отпускает его и отодвигает. — Куда ты?
— Идем, — говорит Отабек, и у него хриплый голос, и Плисецкий тут же пугается:
— Уже, да? Сейчас? Пока все внизу, мы…
— Танцевать, — Отабек откашливается и оборачивается через плечо, и блядь, говнюк, смеется, блестя почерневшими глазами: — Самое время. Мы все успеем. Ты же сейчас упадешь.
— А ты?
— И я, — говорит Отабек, и он точно не врет. По глазам видно.

В тепле Плисецкого развозит, и он даже не задумывается особо, что делает, он просто двигается, сдавшись уже — ладно, давайте вашего Бруно Марса, ироды. И Агилеру. И Шакиру. И Питбуля.
Он подпевает, потряхивая башкой, снимает пиджак и вешает на стул, расправив, и возвращается танцевать снова.
Он вспоминает, как скакал с Кацуки, пытаясь переплясать пьяного японца, и хочет нахмуриться, но у него не получается.
Он смотрит, как Отабек двигает плечами, поворачивает голову, смотрит на бритый затылок, на шею, на расслабленный галстук, на серьезное лицо — и плывет. Его размазывает и ведет, и ему хочется поссать, и полежать, и посидеть, и еще выпить, и еще Отабека, и еще целоваться, и больше он не передумает.
Он сталкивается локтями и плечами с другими танцующими, и все потные и горячие, и запах духов и алкоголя мешается во что-то адское и страшное, и в конце концов он видит в темноте только лицо Отабека, и решает смотреть только на него.
Отабек вытаскивает его в туалет, и Плисецкий умывается холодной водой.
Он смотрит в зеркало на прислонившегося к стене Отабека и думает, что целоваться в туалете — совсем зашквар.
И краснеет, пока стоит над писсуаром.
И думает, что вот сейчас Отабек подойдет и обнимет его со спины, и скользнет руками под рубашку — выше, по животу, горячими пальцами по буквам. Или, наоборот, вниз по животу — в трусы, надетые трясущимися руками.
Плисецкий застегивает штаны и смотрит в лицо Отабека в зеркале.
В туалете они не целуются, еще чего.
Но, вернувшись в зал, Отабек проходит к столу и опрокидывает бокал шампанского, и от этого зрелища у Плисецкого больно подводит живот и кровь к лицу бросается вся так резко, что голова кружится.
Они садится на диванчик и обмахивается рукой, Отабек тоже садится рядом и аккуратно находит его пальцы на кожаном сидении, сжимает легко — нормально?
Плисецкий царапает его ладонь короткими ногтями — заебок.
— Будет медляк — иди и пригласи Милу. А я пойду приглашу, не знаю, Мари.
— Уверен?
— Да, — Плисецкий сдвигает брови. — А то совсем.
Он не договаривает даже.
И так понятно.
Его потряхивает, и в животе совсем нехорошо, и голова едет с пугающей скоростью, и вообще.
— Потом я выйду в коридор, — Отабек, кивнув, отпускает его руку. — И буду стоять у лифтов.
Плисецкий крупно сглатывает и тоже кивает.
Мари пахнет сигаретами и духами — горько и прохладно. Она выше, но на ней нет каблуков, хитрожопая женщина пришла в плоских туфлях, чтобы плясать всю ночь. Плисецкий берет ее за талию, пытаясь вспомнить, как делал это с одноклассницей в конце девятого класса.
В висках постукивает и ноет, по спине крадется жар от задницы вверх и поднимает волосы на затылке.
Мари мычит мелодию песни, аккуратно держа его за руку. Вести не ведет — только тянет Плисецкого, когда тот подвисает, уставившись на руки Отабека на голой Милкиной спине.
Ему дурно.
Ему натурально дурно, и лицо горит, и горит, кажется, все, а горло вообще дерет, как песок в пустыне.
Отабек трогает губами кулачок Милы, улыбается углом рта и действительно уходит — к выходу из зала, и Плисецкий смотрит на его спину долгую секунду, прежде чем проводить Мари на место.
— Спасибо, Юрио, — говорит Мари и улыбается, вдруг сделавшись похожей на своего брата, как близнец. Хотя так глянуть — вообще неродные люди.
Тебе спасибо, — думает Плисецкий, шагая к выходу на ватных ногах. Особенно за Юрио.
Отабек нажимает кнопку лифта, пропустив его вперед.
Ловит его взгляд в стеклянной стенке и кивает.
Плисецкий зажмуривается и выдыхает.
Руки Отабека на спине Милы — узкой и гибкой. Плисецкий вспоминает свою и думает — а я тоньше. Хотя, может, уже и нет. Раз пиджак-то мал… Пиджак в зале оставил. Пусть будет, пусть думают, что он вернется, он же вернется, да?
Плисецкий открывает глаза и смотрит на Отабека. Отабек тоже смотрит — смотрит.
И расстегивает пуговицу над галстуком.
У него руки дрожат.
Плисецкий набирает полную грудь воздуху и лезет целоваться сам, стукнув Отабека головой о стекло, дернув за пиджак к себе. Они почти одного роста, но сейчас Отабек кажется большим. И руки по спине — громадные, горячие, и Плисецкий задыхается, забыв дышать носом, и Отабек отрывает его за волосы, легко — но до копчика простреливает.
— Дикий, погоди ты…
«Дикий» — такое охуительное слово, и голосом сказано таким, что Плисецкий напрягается всем телом, каждая мышца звенит и болит, и это так непривычно, не так, как на катке, вообще ни на что не похоже, что он почти падает на Отабека.
— Не жалей меня.
Отабек гладит его за затылку, кладет руку между лопаток, выдыхает.
— Не буду. После показательной — точно хрен тебе.
Плисецкий икает и смеется.
— Мне б еще знать, что делать с тобой, Юра.
От этих слов все поджимается, пальцы ног в тесных туфлях, руки в кулаки, губы, внутренности — в тугой комок.
Столько в голове… жадности.
Отабек тоже дикий. Ему крышу рвет. Он ждал пять лет, и потом ждал, смотрел, хотел, дрочил.
Плисецкий задыхается.
Двери лифта с пиликаньем растаскивает в стороны.

Отабек в своем номере не кидает его на кровать и не вбивает спиной в дверь, Отабек долго целует его у окна, обняв за талию, гладя через рубашку, оттягивая волосы назад и трогая пальцами щеки, шею, грудь. Живот.
Плисецкий дергается всем телом, когда между ног входит колено — крепкое квадратное колено.
Ему не неприятно, ему наоборот, до него не сразу доходит даже, что метку Отабек не трогает, только вокруг нее.
По бокам, по спине, по лопаткам и плечам.
Плисецкий теряется и выкручивает в кулаках ткань его пиджака, наверное, похерив всю красоту с концами.
У него в голове на повторе ядерные грибы на горизонте.
Отабек развязывает его галстук — блядь. Уже. Вот сейчас, вот прямо сейчас.
Отабек расстегивает пуговицы на его рубашке. Свою снимает через голову, галстук тоже — так, петлей.
Отабек целует его в шею — щекотно и приятно до дрожи, и оттягивает от окна, когда Плисецкий начинает дрожать.
И мычит, закусив губы, когда Плисецкий кладет руки ему на спину, гладит, трогает плечи, бока и живот — тоже не касаясь метки. Он понял принцип.
И ему нравится звук. От него делается еще более стыдно и жарко.
— Нормально? — спрашивает Отабек.
Плисецкий кивает, сплевывая волосы, завесившие лицо, и спрашивает дрожаще:
— Сегодня все, полностью?
Отабек разглядывает его пару секунд своими страшными глазами.
А потом за плечи отодвигает к стеночке. И говорит:
— Не бойся.
Конечно, Плисецкий тут же делает наоборот.
— Я сам боюсь, — добавляет Отабек.
И опускается на корточки.
А потом на колени.
И прижимает метку на животе Плисецкого щекой, послав в жопу все правила игры.