Некоторых людей стоило бы придумать +2077

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19
http://i.imgur.com/QGYrVaC.png - к 2.2. потрясающие Лилия и Юра. И Котэ.

Работа написана по заявке:

2.17. Little rock'n'roll queen

30 апреля 2017, 14:22
Примечания:
Внимание. Данная глава содержит сексуальные сцены с участием несовершеннолетнего лица, достигшего возраста согласия.
У.
Это так хорошо, что больно в какой-то момент, потому что Плисецкий прокусывает руку.
Р.
Так дед играл с ним в детстве — ну, почти так. Юра, дай ладошку. И писал пальцем буквы, угадай, какая. Читать учил.
Л.
Плисецкий закрывает ладонями глаза и воет, зажевав щеку. Это нечестно, так же нельзя, это какая-то страшная, темная магия, запрещенная.
А.
Юра, скажи «А».
И он говорит.
Срывая голос.
Так, что Отабек, занырнувший куда-то, выныривает, возвращается, закрыв собой потолок и лампу, смотрит в лицо, наклоняется и говорит в волосы:
— Что ж ты делаешь.
— Ору, — говорит Плисецкий, и чувствует сам, как горло хрипит. Дело плохо. — Это какой-то пиздец.
— Не будем больше? — Отабек напрягается всем телом, весь, сразу, и Плисецкий сначала вцепляется в плечи, а потом уже говорит:
— Ты чо.
Ты же так хотел.
Я же так хочу.
Плисецкому страшно от себя.
Он гладит плечи, думая извиниться за дрожащие руки. И сказать, что вообще-то его таким не напугать, и он так-то уже ко всему готов, просто день нервный, и это же Отабек, в конце-то концов. Но не требуется — Отабек прикрывает глаза, наклоняет шею, подставляя. И Плисецкий гладит шею. Обритый затылок. Щеку. Грудь и плечи, и лопатки.
Это он так успокоить и успокоиться хочет, но выходит что-то не то, потому что Отабек дышит носом — шумно и тяжело. И роняет голову, как будто сдается — сейчас прыгнет.
— Кровать, — говорит он. — Вставай. Давай, Юр.
Слово «кровать» какое-то волшебное, потому что внутри все поджимается. Как волшебное ведро со льдом. Кровать. На кровати люди сексом трахаются. Вон она стоит, широкая, ровно застеленная, как туго натянутый тент, сияюще-белая, ждет. Только малолетку и раскладывать.
Все шампанское в Плисецком поднимается пузырьками к горлу, а от головы кровь отливает. Даже дышать становится легче.
Отабек чувствует настроение тут же, потому что он меняется в лице, и Плисецкий почти голос слышит — а, испугался. Я так и знал.
Плисецкий закрывает глаза.
И пригибает к себе за затылок.
И целует.
Глубоко и сильно, как будто хочет пол-лица откусить, до гланд достать. Сам не знал, что так умеет, был уверен, что это какой-то следующий уровень — а это легко. Совсем легко. Если вам не надо дышать.
Что хочешь, Отабек, только не кровать.
Потому что…
Ну, блядь.
Отабек выдирается и облизывает губу и собирается — вдох-выдох. Еще раз. Открывает глаза.
— Юр.
Плисецкий смотрит на него, кивает, сдвинув башкой ковролин. Вид у него, наверное — волосы по полу, глаза бешеные. Ковер трется под лопатками.
— Не на полу же, — беспомощно говорит Отабек.
Плисецкий моргает и кладет руку на его живот. Потому что может. Потому что за ним должок. Потому что кровать его пугает, и Отабек такой пугает, и сам он себя пугает, но признаться, что очканул в такой момент — да лучше утопиться.
Потому что Отабек охуенное лицо делает. Он сводит брови и зажмуривается, и волосы падают на лицо, и рот кривится… и еще он стонет — где-то глубоко в горле, почти рычит.
И Плисецкий думает — еще.
Это я. Это я так с ним. Это из-за меня. Это круче, чем все поваленные зрители на трибунах, круче, чем визжащая толпа, готовая его растерзать на запчасти, круче, чем бешеные фанатки с ножом, чем репортеры и ведущие, и все слова про его юную гениальность. И восхищение Виктора, и взгляд Кацуки, и все довольные рожи Якова и похвалы Лилии, потому что — даже близко не похоже.
Он гладит пальцами свое имя, и смотрит только в лицо, и еще, скосив глаза, на то, как у Отабека дрожат руки, на которые он принял упор, и если он сейчас упадет сверху…
Плисецкий обнимает его за пояс, кладет ладони на поясницу — дергает.
Отабек тяжелый.
Крепкий, твердый, горячий.
И дрожит с ног до головы.
И вздыхает в шею, и присасывается пониже уха, и касается сразу как-то и ртом и языком, и Плисецкого встряхивает под ним.
Сами по себе слова «под ним» делают что-то жуткое, что-то не то, потому что Плисецкий хочет сразу и вырваться, врезав ладонью по затылку и коленкой в живот — и прогнуться, расставить ноги, руками в спину вцепиться.
Он не представляет свои руки на широкой спине. Нет, не представляет, потому что — да ладно, Плисецкий, извращенец.
Отабек целует его ухо, отводя волосы пальцами, и его дыхание дрожит.
— Как ты любишь? — спрашивает Отабек.
Плисецкий понятия не имеет. Как в супермаркете. Всего и побольше?
— Я же раздавлю тебя, — говорит Отабек срывающимся голосом. И ведет ртом по шее. И кусает под подбородком. И носом в ямку на горле. И языком по плечу. Мокро — языка как-то много и совсем неприлично, и он мягкий и горячий, и Плисецкий не подумал бы, что это может понравиться, но ему нравится.
Он думает — ебать.
Он закрывает глаза. Господи, они сами закрываются, так бывает, охуеть, охуеть просто. Он откидывает голову, просит голой шеей, выставленной грудью, развернутыми плечами — делай, делай, не давай мне времени думать, не уговаривай меня, не заставляй… вслух.
— Юра, — говорит Отабек и целует плечи. — Юра.
Юра-Юра, да.
— Ты мне снился, — хрипит Плисецкий, жмурясь до пятен перед глазами. — Раза три или четыре. Это было…
Отабек целует его в открытый рот, просто как-то берет губы губами, так вот запросто, сминает, забирает себе, и Плисецкий чувствует жуткий голод, какую-то звериную страшную жадность, которая не пройдет, пока не укусишь, не разорвешь, не расцарапаешь.
Отабек облизывает его распухшую губу.
Отабек гладит его волосы и наматывает на пальцы, приподнимает за затылок. Другую ладонь подсовывает под поясницу, тянет — прогнись.
Плисецкий захлебывается воздухом. Как в показательных. Он, оказывается, вот что имел в виду-то. Спасибо, Отабек. Вот зачем ноги врозь, коленки поджать, пузом кверху, руки за голову. Вот оно зачем…
Это все было в моей голове, — понимает Плисецкий с жутким восторгом. Я это придумал, он понял, ему понравилось. Он, наверное, сразу представил, что и куда, и как.
Бам — и на лед уложил.
Что тут понимать-то.
Отабек целует под ребрами — быстро, Плисецкий успевает только задохнуться и дернуться, — трогает ртом соски — раз и два, и Плисецкий закрывает руками лицо. Блядь. Это все, это просто…
Это он сейчас хныкал?
Ну нахуй.
— Отабек, — говорит он и хватает за что попало — правой за качающийся ковер, левой — за волосы, пальцами по колючему затылку, за лохматую макушку. — Это…
Лицо у Отабека темное, висок блестит, глаза — черные-черные.
— Неси, — говорит Плисецкий. — Куда-нибудь. Бери и неси. Не дойду.
Отабек кивает — понял.
Еще бы он не понял. Он один и мог бы.
Простыня холодная под спиной, и Плисецкий шипит, прикусив губу, и кричит, когда его опять придавливает Отабеком, и застывает, когда так получается, что бедра к бедрам. Вплотную. Плисецкий смотрит во все глаза, поставленный на паузу, переваривает.
— Это…
Отабек усмехается уголком рта.
Садится, потянув, придерживает за пояс, чтобы Плисецкий опять на кровать не шлепнулся. А потом держит за задницу, усаживая на свои коленки, чтобы было удобно.
По пятерне на каждую половинку.
И жжет через штаны и трусы.
Плисецкий не знает, за что ухватиться, и хватает за плечи. Ерзает. Садится, подогнув ноги, и прикрывает глаза. Смеется нервно и как-то тонко, на себя непохоже.
Отабек гладит его раскрытыми ладонями по спине вверх от задницы, по лопаткам и плечам, по шее, зарывается в волосы на затылке.
Отабек целует его в подбородок.
Отабек опять говорит:
— Не бойся.
Держит за бока и ребра, аккуратно и так легко, как будто вспомнил — прима в руках, не дай бог помять.
Ладони сухие и горячие.
— Зверье.
Плисецкий трогает пальцами тигриную морду на боку Отабека.
Трогает метку подушечками.
Проводит ногтями, наблюдая за лицом.
Вздрагивает, когда Отабек вдруг роняет руку и придавливает его между ног — через штаны.
Плисецкий сглатывает и запрокидывает голову, смотрит в потолок, жмурится и говорит:
— Быстрее.
— Тут долго и не выйдет, — говорит Отабек чужим низким голосом. Не смотри ему в глаза, — думает Плисецкий и тут же смотрит.
Он вдруг четко и ярко вспоминает, как Отабек его «застрелил».
Они целуются — вкусно и долго, Плисецкий в жизни бы не подумал, что можно так долго целоваться, и будет нескучно, наоборот, только внутри будет что-то стремительно нагреваться и закипать, распирая и выдавливая весь воздух.
Отабек трогает его пальцами, ладонью, проезжается костяшками кулака, вдавливая шов на трусах, потирая его, мучая, пока Плисецкого не начинает трясти.
Если он сейчас прямо так, в штаны, это будет совсем дно.
Он дергает ремень Отабека, расстегивает пряжку — он расстегивает штаны на другом мужике. Быстро, непослушными руками, пыхтя носом и запрокидывая голову, когда Отабек тянет другой рукой за волосы.
Отабек расстегивает пуговицы на его штанах, и Плисецкий материт про себя человека, который вообще придумал ширинку на пуговицах.
Отабек приподнимает его, щекотно прихватив за ребра, и приспускает штаны с трусами сразу, и Плисецкий зажмуривается насовсем и решает не открывать глаза, пока это все не кончится.
И так слишком, через край.
Отабек трогает его голую задницу, и Плисецкий выдирается из поцелуя, рассадив его губу зубами.
Это, наверное, больно, потому что кровь выступает, и Плисецкий думает — зря. Лишнего.
— Я нечаянно, — быстро шепчет он, — прости, просто за задницу не надо, ладно?
Не сейчас, дай мне отдышаться, переварить, я же чокнусь, ты же обещал время, что ж мы как в ракете…
Отабек кладет обе ладони на его расставленные коленки, ведет вверх по бедрам, сильно нажимая, по сморщенной и растянутой ткани штанов, по голой коже, и Плисецкого смывает, сдувает к херам, он гнется всем телом, с хрустом выпрямляя спину.
Отабек забирает его в кулак и сжимает, и Плисецкий орет в его шею.
Отабек толкает его в плечо — и кровать толкает в спину, подбрасывает, как первый батут, под самый, кажется, потолок, через него, в небо — на мороз.
Отабек придерживает за плечо и подбивает под каждое бедро по твердой коленке, фиксирует.
Наклоняется и целует в центр груди, выше, между ключиц, ниже — в крупную заглавную «Н».
Его кулак движется быстро, рвано, задевает костяшками натянутую мышцу на бедре, за спущенные штаны цепляет ремешок часов, и все это вместе, и поцелуй в метку, и лицо Отабека вдруг совсем рядом с его собственным, перекошенным от крика, и шепот в мокрую горячую щеку:
— Тихо, Юр. Какой ты…
… и все.
На живот брызгает, и из глаз, кажется, тоже, и Плисецкий смотрит в чужие чернющщие глаза, пока воет на одной низкой дурной ноте, ухватившись за Отабека и дергаясь, как от тока.
Отпускает так же резко, как забрало — как будто все узлы в теле развязало разом, как будто откатал и лег на лед, и руки и ноги отстегнули и положили рядом.
Плисецкий не хочет лежать, ему кажется, если так остаться, он просочится через матрас, поэтому он отталкивает руку Отабека с зажатой простыней — не надо его вытирать.
— Оставь, — хрипит Плисецкий. По животу стекает.
В глаза смотреть теперь почему-то жутко и требует времени и подготовки, и поэтому он просто садится рывком — в голове что-то взрывается, — и тычется лбом в плечо.
Отабек все так и сидит, подобрав под себя пятки — ебать, они оба еще в туфлях, — и дышит тяжело.
Плисецкий тянет руку к чужим штанам, которые он успел только расстегнуть, к вздутым трусам в прорези ширинки.
— Юр, не надо.
— Другому расскажешь про не надо, — Плисецкий свирепеет от этих слов, как спичку поднесли.
В смысле — не надо? Как это не надо, когда вон, какие глаза, и как грудь ходит, и лицо красное, и в трусах палатка.
Он дотрагивается и радуется, что пальцы не трясутся.
Отабек дышит быстрее.
Плисецкий оттягивает резинку и нажимает большим пальцем на головку.
Наблюдать за своими руками странно и страшно, трогать — горячо, и он, смущаясь, упирается лбом в плечо, ерзает, подгребая поближе, садится на пятки. Сдвигает штаны и трусы, чтобы было удобнее, и фыркает, когда Отабек вздрагивает.
— Юр…
Ага.
Охуенно.
И ничего страшного.
И стремного — разве что в самом начале.
И противного на грамм, только руке неудобно, а так… в ладонь ложится тяжело и приятно, и очень-очень горячо, и Плисецкий давит желание нервно захихикать. Вместо этого он кладет вторую ладонь на живот Отабека и улыбается в свесившиеся волосы, слушая сдавленное мычание над головой.
Он сжимает пальцы, прислушиваясь, проезжается вверх и вниз, сжимает сильнее, потом матерится и убирает ладонь — насухую неудобно.
Он поднимает на Отабека глаза и проводит языком по ладони от запястья до кончиков пальцев.
Отабек смотрит так, как будто перед ним ведьму жгут, и в глазах отражается костер инквизиции.
Сравнение в своей голове Плисецкому нравится.
Он дрочит, торопясь и облизывая сохнущие губы, не отрывая глаз от лица, наблюдая, как Отабек задыхается и морщится, и кусает щеку изнутри, и то уронит голову, тряхнув волосами, то закинет, крупно сглатывая.
Потом смотрит на пальцы Отабека, скрутившие простынь.
Потом на свои пальцы и на член в них.
В голове шумит.
Я это делаю. Я такое творю. Я жадная страшная тварь, и мне хорошо, мне хорошо и мне мало…
Плисецкого ведет и он снова упирается лбом в левое плечо, чувствует дрожь в чужих мускулах, съезжает ниже — волосы тянутся следом и липнут к коже. Плисецкий высовывает язык и дотрагивается до соска кончиком. На пробу. Жестко и солоно.
Отабек застывает и перехватывает его запястье, сдавив больно всего на секунду, потом расслабляет пальцы и просит, выдыхая, как будто ему совсем-совсем плохо:
— Тише, Юр, погоди. Легче. Как… как себе.
Как себе, — истерично думает Плисецкий и бодает головой чужое плечо.
Он двигает рукой медленнее, то сжимая пальцы, то гладя раскрытой ладонью, и говорит хрипло:
— Я на тебя дрочил. Один раз. Было очень стыдно. И хорошо тоже.
Отабек сгребает рукой его волосы и целует в висок, в макушку, сдавленно выдыхает.
Плисецкий гладит его метку пальцами свободной руки.
Ведет выше и накрывает ладонью колотящееся сердце.
Он дергает головой и вдруг вцепляется зубами в плечо Отабека, прямо в бьющийся натянутый бицепс.
У него горит лицо, и голова снова кружится, когда Отабек стонет в голос.
И тяжело обвисает весь, заваливаясь вперед и опрокидывая Плисецкого на спину, обхватывая ногами и руками, и целует, поймав рот, долго, пока в легких не начинает гореть. Между животами скользко трется, и они уделали все вокруг, и Плисецкий думает — насрать. И вытирает мокрую руку о простыню.
Когда Отабек отпускает его, Плисецкий долго моргает — перед глазами темно.
У него опять стоит, и это стыдно, и Плисецкий смотрит в сторону, отвернув голову, потому что Отабек шевелится и придавливает его стояк ногой.
И молчит.
Очень выразительно.
Плисецкий чувствует его взгляд.
— Чего? — говорит он. — Иди нахуй. Я молодой.
Дело в тебе, блядь. Это все ты.
— Сейчас, — говорит Отабек и перекатывается. — Потерпи.
Голос у него такой, что Плисецкий бы уже бежал сейчас по коридору и голосил, если бы только мог бежать. Отабек заправляется в трусы — Плисецкий отводит глаза и прикрывает рот рукой, как девица, потому что… да потому что как-то дохрена всего сегодня. Его то кидает в состояние «хочу еще», то в «прекратите». Наверное, с сексом всегда так.
Секс. Почти всамделишный.
Он лежит в номере Отабека на его кровати, у него свисают ноги с постели, штаны до колен сползли, рожа красная, волосы по всей подушке, и Отабек целует его в пупок, щекотно дыша.
— Стой, — беспомощно говорит Плисецкий, когда Отабек усаживается на его коленки, закрепляя намертво. — Я переживу, не надо.
— Надо, — Отабек гладит по его ребрам ладонями и смотрит снизу вверх. Наклоняется и опять трогает раскрытым горячим ртом пупок, целует ниже, бодает носом редкие светлые волосы под животом. Плисецкий всегда их стеснялся, а теперь, когда Отабек случайно задевает подбородком мокрую головку, ему совсем дурно делается.
— Да стой ты.
— Лежи тихо, — спокойно говорит Отабек и поднимает глаза на секунду. — Я тебя не съем.
— Серьезно? — Плисецкий поднимается на локтях и смотрит, неудобно согнувшись. — «Я тебя не съем». Бабушка, а зачем тебе такие большие зубы? И такой большой красивый рот? И такое блядское лицо?
Затыкается он быстро и просто какое-то время хватает воздух, не зная, за что уцепиться, чтобы кровать перестало раскачивать.
Он зажмуривается и считает про себя. Ни дрыгнуться, ни вырваться, ни даже бедрами подать — Отабек сидит на нем всем весом, еще и руками придерживает, чтобы наверняка, и от беспомощности у него вдруг внутри все напрягается и пузырится еще сильнее.
Мне отсосал Отабек Алтын, — думает он в панике, трогая чужие мокрые волосы, запрещая себе сгребать их в кулак. Потом колотит по койке изо всех сил, хватает за плечи, толкает в макушку, сипит:
— Хьюстон…
Накрывает его сильнее, чем было, так, будто по голове врезали, он почти не чувствует, как Отабек убирает свой рот и заменяет пальцами, как он додрачивает, растирая шершавой ладонью, и как на секунду трогает губами дрожащий живот, пока Плисецкий кончает, затолкав в рот чуть ли не весь кулак.
Он лежит, задыхаясь, как дельфин на песочке, и смотрит, как Отабек быстро и сосредоточенно сдавливает себя через трусы, как он сгибается, застонав, догнав Плисецкого за пару секунд.
Дотягивается и гладит вспотевшую чужую шею, зачем-то хлопает по плечу. Сильно надеется, что глаза у него не съехались к переносице от одурения.
Они целуются опять — не много, не слишком, — и Плисецкий запоздало соображает, где этот рот только что был, и думает, что под днищем есть еще днище, и, возможно, не одно, и вообще он так не играет, и где-то в мире должны быть люди, которые слышали, как он тут орал и шатал койку. Может, они уже ищут, уже идут спасать его честь, которую он куда-то откинул вместе с рубашкой и галстуком.
— В душ надо, — говорит он, как во взрослом кино, и Отабек поднимает голову, смотрит на него, припав на локоть. — Я весь в…
— Юра.
— А?
— Ты… ты как?
— Я…
Охуенно, Отабек. Спасибо, что спросил.
Плисецкий крупно сглатывает.
И говорит почему-то шепотом:
— Я до последнего верил, что я бухой. А теперь думаю — не, нихуя.
— Ты такой… — Отабек оглядывает все его лицо, прикрывает глаза и мотает головой: — Не могу.
Плисецкий не выдерживает. Он закрывает лицо ладонями и шепчет еще тише:
— Я все. Я раньше никогда. А теперь с тобой. И я думал одно, а оно совсем по-другому, и я как эта, девка, помнишь, кино такое, черно-белое… дед его любит. Дебильное. Где на деваху за шапку спорили еще. И она говорит в конце еще своему лесорубу, типа, если мы сегодня все переделаем, что на потом-то останется? Что ты ржешь?
Отабек мотает головой и ловит его за руку, пожимает аккуратно, и потом держит, не отпуская, и это пиздец неловко.
Как-то они… даже за ручки не подержались, зато отдрочили этими руками друг другу. Все через жопу.
— Это хорошее кино, — тихо говорит Отабек. — Моя мама его любит очень тоже.
— И хватит мне говорить, какой я, — откашлявшись, рычит Плисецкий. — Я не знаю, как реагировать. Это зашквар.
— Понял, — Отабек смотрит серьезно. — Правда, я не спрашивал. Но ладно. Учту.
— Если, — Плисецкий заикается и начинает заново: — Если я у тебя в душ схожу, это будет совсем, да?
— Совсем, — соглашается Отабек. И говорит с каменным лицом: — У тебя тоже кабинка прозрачная?
Плисецкий накрывает лицо подушкой и орет в нее. Долго.
Потом лягает пяткой, не глядя, когда Отабек кладет голову на его живот — прямо на метку. И лежит мертвым грузом.
Потом он все равно идет в душ, прозрачная стенка все-таки матовая, и через нее видно только, как что-то двигается в комнате — наверное, Отабек вещи подбирает.
Плисецкий стоит, как вкопанный, пару минут, и просто дышит горячим паром.
Трогает свои щеки, как-то зашуганно касается живота.
Пытается распутать волосы.
У него шумит в голове и жить страшно.
Он почти перепихнулся с другом. С со своим меченным. Ну, в рот же считается… вообще же, считается все, и не в рот тоже, и теперь он стоит и жалеет, что зашел в душ, потому что пока они были в одной комнате и лежали в одной койке, все было проще, а теперь ему надо выйти и как-то дальше общаться, а он стоит и не может не думать об этом всем, и где-то же должны в интернете писать, как быть дальше, но он голый тут, а Отабек там, и…
И Отабек охуенный.
До слабости в ногах, которой он от себя никогда не ожидал.
И Отабек смотрел так, что сразу понятно — он не откажется, не отступится, не кинет, и только кивни — сделает все и даже больше, и такая жутко тонкая веревочка натянута между «как хочешь и когда захочешь, Юра» и «я, вообще-то, не спрашивал». И звенит так еще. Страшно.
Как можно одновременно бояться человека и ему же доверять?
И как можно вообще доверять, если у вас три дня знакомства, и куда теперь бежать, в какую сторону плыть-то, и что делать, если опять встал?
— Юра, — раздается прямо из-за стеклянной перегородки, и Плисецкий подпрыгивает, уставившись на тень за запотевшей дверцей. — Хватит.
— Чего хватит?
— Думать всякую херню. Все хорошо. Скажешь — забудем, я тебя больше не трону, но ты же, по-моему, хотел, и я все правильно понял, и почему ты теперь там сидишь уже десять минут?
— Да, — невпопад мямлит Плисецкий, откашливается и говорит опять: — Да. Все хорошо. Я ща.
Отабек все еще стоит там. Плисецкий видит его силуэт за дверью.
— Юра?
— Какой я? — говорит Плисецкий, прижимаясь щекой к стеклу и опуская руку к животу. Ебаный стыд.
Отабек долго молчит. Потом, кажется, понимает все и сразу, потому что он ставит ладонь на стекло с той стороны, как будто погладить хочет по лицу. Все лицо горит, как в сильный грипп, и ноги ватные, и стоит до живота, и Плисецкий зажмуривается, ненавидя себя.
Быстренько он скатился за три дня. Охуеть и не оправиться.
— Ты хороший, — говорит Отабек. — Но плохим быть тебе больше нравится. Орешь, нарываешься, ходишь нервами наружу, хочется взять и потрясти иногда. Как следует. Чтобы дурь вытряхнуть.
Дурь. Какое хорошее слово.
Плисецкий смотрит на свою руку, на поджавшийся живот и мокрую головку. Он дотягивается и наощупь вырубает бьющую в спину воду. Теперь в душевой тихо, как в космосе.
— И еще ты красивый. Иногда до ужаса, смотришь и думаешь — так ведь не бывает. И глаза — злые-злые. Не пяльтесь, не лезьте ко мне, я опасен.
Плисецкий сдавливает зубами губу и морщится от боли. Не отпускает.
— А когда ты катаешься, тебя пристрелить хочется. Я не просто так, от балды тогда это сделал. Ты так… выгораешь, кажется, ты там закончишься на льду, если это не прекратить. Страшно делается. Я не видел, чтобы так катались. Может, мне так кажется, потому что это — ты, но…
Плисецкий чуть сползает щекой, слушая глухой, как из-под воды, голос.
— Ты же понимаешь, что я делаю сейчас, да? — сипло говорит он. Отабек держит паузу, а потом отзывается:
— Конечно.
— Я тут сдохну. Не выйду отсюда.
— Ничего, вытащим.
— Отабек. Я почти.
— Я никому не скажу, — в голосе Отабек слышится смех, а еще что-то такое, странное, почти пугающее, он слышал это у Виктора, иногда у деда, и даже у Якова — нежность? Какая-то взрослая, уверенная — ты мое, и никуда ты не денешься, дурень.
От копчика до затылка как кипятком плескает.
— Я извращенец, да? — Плисецкий смотрит на стекающие по стеклу капли. За дверцей тень чуть шевелится:
— Нет. Ну, может, чуть-чуть. Но это не ты же придумал такие душевые.
— Нет, правда.
— Ну, — обстоятельно говорит Отабек, — ты же молодой. Правда, непонятно, что тогда со мной, раз я тут стою все это время.
Плисецкий нашаривает дуршлаг и отполаскивает стекло. Потом льет воду на себя, глядя в пространство.
Вот бы вообще из номера не выходить.
— Это, — он морщится от своего же голоса, как-то разом севшего, — полотенце бы.
— Сейчас, — тень пропадает, потом появляется. Стоит молча пару секунд. — Положу вот тут. Я выйду в другую комнату. Потом тоже в душ пойду.
— Надо же, как его… на банкет опять, да? — говорит Плисецкий. — Потому что тебя потеряют… ну ладно, меня точно, типа я пришел с няньками и уйти с ними должен.
Отабек молчит — что тут говорить?
Пока он купается, Плисецкий сушит волосы гостиничным феном и старается не смотреть на себя в зеркало. Потом, кривясь, надевает влажную и мятую рубашку, трусы и брюки. Завязывает галстук, матерясь. Расчесывается. Садится в кресло и кладет руки на колени. Как школота накосячившая.
Отабек выходит из спальни уже в брюках, растирая голову полотенцем.
— Надо, наверное, типа одно спрятать, или к тебе тренер не заходит? — Плисецкий кивает на полотенце. У него ощущение, что они вдвоем в этой комнате человека только что убили. И что им понравилось. И что труп все еще тут.
— Даже если бы зашел — мое личное дело, — Отабек вешает полотенце на спинку стула, потом подбирает рубашку и застегивает ее, отвернувшись.
— Круто, когда восемнадцать, — совершенно искренне говорит Плисецкий. Он наблюдает, как Отабек завязывает галстук, ищет и надевает пиджак, укладывает волосы той же расческой, что и он только что.
Думает — я это сделал. Мы это сделали. С Отабеком. Я с ним.
Отабек останавливается над ним, и Плисецкий поднимает глаза, встает тут же, чтобы Отабек не нависал.
Трогает протянутую руку, отдергивает — как током ебнуло. Отабек быстро сглатывает.
Они целуются у кресла, превращая в пиздец только что уложенные волосы.
Потом у двери, пока Плисецкий не находит ключ-карту в кармане штанов Отабека.
Потом — пока едут в лифте до первого этажа, и Плисецкий перестает чувствовать губы и язык. Он думает, приглаживая волосы перед разъезжающимися дверями, что все пропало. Потому что по роже же ясно все предельно, как майку надел — «я дорвался».
Отабек незаметно и быстро поправляет ему галстук, а потом кивает легонько — не ссы. И сжимает руку на пару секунд, крепко и быстро, прежде чем они заходят в зал.