Некоторых людей стоило бы придумать +1835

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19

Работа написана по заявке:

2.18. Воин

8 мая 2017, 09:51
Все смотрят.
Все смотрят пристально, обернувшись, как по команде, как будто кто-то выход объявил: внимание, сейчас внесут Плисецкого. Плисецкого цветочек сорван, вечер удался.
Ему кажется, у него на лбу все написано русским по белому. И еще на трех языках, чтобы наверняка.
Отабек трогает его плечо, успокаивая, спрашивая — все хорошо?
Плисецкий подумывает развернуться на каблуках и выбежать в обратном направлении, дернув Отабека за руку, раз все уже все поняли.
Может, лицо такое особое, потрахавшееся. Или еще что. Как-то же это люди замечают. Лилия точно заметит. И Яков не идиот.
Плисецкий поджимает губы и тащит Отабека танцевать. И потом пьет воду долгими ледяными глотками, стоя у стола с закусками. К шампанскому больше не подходит. И по сторонам старается не смотреть — кому какое дело?
Мила странно улыбается ему. Гоша подмигивает, и рожа у Гоши пьяная-пьяная. Близнецы Милкины переглядываются, Джей-Джей с невестой куда-то слинял, зато Мари и Минако тут — и тоже пялятся.
Плисецкому хочется развернуться и рявкнуть, перекрикивая музыку, — что? Да, я оттуда, да, мне понравилось, и что? Отведите прожектор уже.
Отабек стоит рядом, говоря с кем-то по телефону. Плисецкий пьет воду и косится на его движущиеся губы.
Он размышляет, как люди живут с таким дальше. Ходят потом, разговаривают нормально как-то. Общаются. Как? Как Отабек вот стоит и просто болтает, и смотрит так спокойно?..
Отабек поворачивает голову и, не прекращая говорить, улыбается Плисецкому, смотрит как-то особенно — как будто все лицо ладонями обхватил, погладил. Щеки, лоб, нос, брови и волосы.
Плисецкий вздрагивает и хлебает еще воду. Блядь. Господи.
Как жить, как кататься-то. И с дедом говорить. И Яковом, и с Лилией, и где они оба, кстати, и чего все пялятся-то, сколько ж можно!
Плисецкий разворачивается рывком — все танцуют. Бухают, разговаривают, фотографируются. Никто не смотрит. Плисецкий ловит быстрый взгляд Пхичита, мимолетный и рассеянный. Пхичит переключается за долю секунды, но улыбнуться Плисецкому не забывает.
Плисецкий медленно выдыхает.
Надумал, нервы сдают. Сдадут тут, еще бы.
— Я отойду, — говорит он, потянув Отабека за рукав пиджака. Чтобы рукой руку не трогать. Пока что. — Подышу! Я тут рядом!
Отабек кивает, прикрыв трубку ладонью, смотрит серьезно — нормально?
Плисецкий показывает большой палец и ковыляет в коридор, а там к окну, избегая балкона, где они целовались и танцевали, кажется, в прошлой жизни.
Вот так оно и бывает, — мудро думает Плисецкий и фыркает себе под нос. Не зря боялся, и зря тоже, что-то точно обрывается и проваливается с концами, не вернешь.
Он стоит, прижавшись лбом к холодному стеклу, и быстро дышит. Волосы прилипают к щеке и ко рту. Он прикрывает глаза и как будто видит себя со стороны — взъебанного, взъерошенного. Довольного и напуганного разом. Шея красная в воротнике рубашки и глаза ошалевшие.
А еще завтра Отабеку надо лететь в Алматы. А ему в Москву. И сразу — к деду. Под елку. К Моте, к старому телеку, к соседкам и соседям, к Путину и салатам. С первым взрослым золотом. И со взрослым — просто со взрослым. Разрядом, сексом, всем.
Доигрался, Плисецкий.
Если бы кто спросил — он бы играл и играл.
Плисецкий вытягивает из кармана телефон и открывает твиттер, чтобы руки занять. Он вдруг понимает, зачем люди курят.
В твиттере везде Яков и Лилия. Обнимаются. Танцуют, выкаблучивая поддержки и прогибы все страшнее и откровеннее. Плисецкий моргает и листает, давясь воздухом. Яков обнимает Лилию. Яков держит Лилию над головой. Яков целует Лилию. При всех.
— Во дают, — бормочет он, не найдя даже подходящего ругательства.
В зале их не было. В номер ушли, что ли. Это что ему, теперь ночевать негде, что ли?
Волна горячая обваривает от макушки до пяток.
У Отабека свой номер.
Да ладно…
Плисецкий хмуро заталкивает телефон в карман и жмурится. Ему хочется и ржать и плакать, и пнуть стену, и сматериться, крепко так, чтобы Испания вся слышала.
Вот чего все так на него пялятся. Потому что все знают, чей он ребенок. Потому что любопытна реакция на такое поведение тренеров. А жопа твоя, Плисецкий, не сдалась никому. Расслабься.
Ну как это, не сдалась.
Плисецкий зажмуривается.
Ему кажется, у него вся кожа под одеждой горит, как будто он летом на пляже перевалялся лишнего и теперь как вареный заживо.
— Ты в порядке, Юрочка?
Плисецкий открывает глаза и смотрит на мутное стекло перед собой, прежде чем ответить:
— Я лучше всех. Сам-то как, алконавт?
Виктор присаживается рядом на подоконник и разглаживает брюки на бедрах. Смотрит из-под челки очень трезвыми глазами.
— Все хорошо, — говорит он тихо. Плисецкий снова закрывает глаза, чтобы не смотреть. Виктора только сейчас не хватало для полноты ощущений. И так через борта плещет.
— Ну и слава тебе яйца, — вздыхает он и поворачивается, тоже садится. Косится на Виктора: — Где Кацудона потерял?
— Он танцует с Мари, — Виктор разглядывает его внимательно и не улыбается. — Юра, у тебя точно все хорошо?
— Не все, — Плисецкий встряхивает головой. — Старпер тут один приебался, не отклеить.
Виктор еще молчит, а потом облегченно смеется:
— Узнаю Юру, полет нормальный.
— Ты счастлив? — вдруг спрашивает Плисецкий. Он не хотел этого спрашивать. Это дурацкий вопрос. Но если кому и можно задать дурацкий вопрос, то это Виктору. Он в этой хуйне спец.
Виктор молчит долго, снова рассматривая его с тревогой, а потом шепчет:
— До неприличия. Я буду кататься. Юри будет кататься. Он поедет со мной в Питер, у него на голове мое имя. Представляешь, на голове…
Вот, значит, как, — думает Плисецкий, уставившись в лицо Виктора. Ну и хорошо. Ну и наконец-то.
— …а потом мы, наверное, все-таки в Штаты метнемся. Хочешь на свадьбе погулять?
— Вить, — Плисецкий морщится. — Зачем ты мне все рассказал? Про мою метку. Тебе-то какая была разница? Ну хожу и хожу со своей херней, каждому свое. И я еще бычил все время, а ты все равно до правды доебался…
Виктор молчит, разглядывая свои руки, поднимает глаза и мотает головой недоверчиво.
— Дурак ты, Юр, — говорит он. И улыбается. И трет ладонью лоб. На лбу у него морщины — совсем почти незаметные. — Как это — «какая разница»? Ты зачем вот Юри под задницу пинал весь год?
— У нас с ним дела старые, — Плисецкий дергает головой, отмахиваясь. Нашел, что спросить.
— Так у нас с тобой еще старше, — фыркает Виктор. Они сидят какое-то время, глядя перед собой. Потом Виктор тихо говорит:
— Я же люблю тебя, дурень. Ты такой взрослый уже, а все равно глупый. Ты, наверное, за год наслушался про эту любовь, из ушей лезет. И все мимо.
Плисецкий таращит глаза и ловит челюсть. Виктор пьяно смеется. Показывает ладонью:
— Я тебя вот таким помню. Такой славный был. Еще материться не умел, а квады уже пробовал. Я так обрадовался, что ты не похож на меня.
— Все наоборот говорили, — мямлит Плисецкий.
— Так дети-то растут, — Виктор закатывает глаза. — И мне не понравилось, куда ты растешь. Я, конечно, золото, но когда меня многовато, никому не лучше. Ты правильно сказал — каждому свое. Ты свое заслужил. Все у тебя хорошо будет.
Ага, думает Плисецкий. Вот с завтрашнего дня особенно.
Виктор следит за ним, наклонив голову. Тихо смеется, как будто насквозь видит:
— Хреново, да? Всю жизнь по залам ожидания. Иногда так хочется бросить все.
— Вот и бросай, в первый раз, что ли, — фыркает Плисецкий. Виктор таращится:
— Нет уж, радость моя. Разбежался.Теперь-то станцуем. Готовься.
— Да ты нам весь лед песком посыплешь, — Плисецкий убирает с лица волосы и давится смехом. Виктор замахивается для подзатыльника:
— Ух ты, кто распизделся.
Плисецкий пригибает голову, не особо веря, что Виктор врежет. Виктор, задержав руку, опускает тяжелую ладонь и лохматит его макушку.
— Вымахал, Юр, — говорит он, вздохнув. Плисецкий терпит пару секунд, потом выворачивается. Сдувает волосы с лица. Виктор откидывается спиной на стекло и прикрывает глаза.
— Ох и год выдался.
— Ты как президент.
— Ему и не снилось, — Виктор улыбается, не открывая глаз. — Домой бы, да? В Питер уже.
— Или в Хасецу, — подкалывает Плисецкий, но Виктор не клюет. Он приоткрывает глаз:
— А ты шаришь, Юр. Или в Хасецу.
Плисецкий не хочет домой. Ни в Питер, ни в Москву. Ни в Хасецу. Никуда.
— Юра.
— А?
— Спасибо, — Виктор приоткрывает оба глаза, смотрит из-под ресниц. — За все.
Плисецкий хватает ртом воздух. Ковыряет пальцем подоконник. Ворчит, наконец:
— Да на здоровье. Я тебе вторую свадьбу уже срываю, если так-то подумать.
Виктор думает. Лицо у него в этот момент бесценно. Потом он лыбится до ушей:
— Твою мать.
— Ну, — Плисецкий вдруг зевает. — Говорю же — на здоровье. Всегда рад.
— Ты чудо у нас.
— Я не у вас, губу подбери, — Плисецкий снова безудержно зевает. — И тебе тоже спасибо.
— За что? — с интересом говорит Виктор. Даже садится ровнее, слушать приготовился. Разбежался.
— За все хорошее, — Плисецкий спрыгивает с подоконника. — Пойду. Сильно тут не радуйся.
— Да уж. При тебе не нагнись, — смеется Виктор. Плисецкий дергает плечом и выкидывает средний палец. Виктор кричит вслед: — Обломаю, шпана.
— Да где там, — Плисецкий смотрит через плечо. — Ноги-то уже не те, да?
— Вот пиздюк, — говорит Виктор почти восхищенно. — Вырастили на свою голову.
Плисецкий отворачивается, махнув рукой. Виктор снова говорит вслед:
— Юр. Тебе если ночевать негде, к нам приходи.
Плисецкий передергивает плечами.
— Обойдусь, спасибо.
Он уверен, что у Кацуки и Виктора в номере только на стену залезть и останется. Ну и в чем разница будет?
В кармане вибрирует, и Плисецкий фыркает, вытянув телефон — очухались.
— Я на банкете, — говорит он, нажав на ответ, и поворачивается к Виктору. — Скоро буду.
В трубке молчат. Потом Яков тяжело говорит:
— Не думай, что я не заметил, как ты слинял.
Плисецкий более чем уверен, что Яков бы не заметил, даже если бы Плисецкий слинял из зала на лошади, перекинутым через седло.
— Это еще кто слинял, — Плисецкий выдыхает, стараясь не смеяться. — Вы там разберитесь уже, где мне спать сегодня, а? Я поссать отошел, а вы…
— Дуй в номер, — говорит Яков, сопя. Плисецкий смотрит на Виктора. Виктор, как будто слышит весь разговор, пожимает плечами.
— За мной присмотрят, — Плисецкий смотрит на темный вход в зал. — Я буду через час. Меня проводят. Виктор проводит. Вот он сидит. Хотите поболтать?
Виктор меняется в лице.
Плисецкий ждет ответа долго, потом Яков тяжело роняет:
— Я с ним уже сегодня наболтался.
— Яков, — Плисецкий переводит дыхание, — да нормально все. Я приду через час. Развлекайтесь.
Он кладет трубку, думая, что хрена с два придет через час, если вообще придет.
И что все взрослые только вид делают, а у самих — детство в жопе играет.
Даже у Якова.
Хотя Лилия, может, молодец. Плисецкий почти представляет, как она технично отвлекает Якова от отсутствия драгоценного золотого медалиста — самым проверенным и доступным способом. Лилия еще ого-го, наверное. Плисецкий в Лилиях не разбирается, хотя смутно подозревает, что такая — точно одна. И что он ей по гроб жизни будет должен.
Плисецкий машет Виктору еще раз и шагает прямо в зал, где музыка долбит, уже слившись в одну мелодию, без разрыва песен, и все лица — одно лицо, и все движения — одинаковые.
Отабек ловит его за руку сам, стоит Плисецкому начать озираться и щуриться по сторонам. Отабек теперь сам без пиджака, лицо серьезное, губы в нитку.
— Все нормально?
Однажды Плисецкий устанет слушать этот вопрос.
А пока он говорит, набрав в грудь воздуху:
— Мне, представляешь, сегодня ночевать негде. В номер я не пойду, потому что там стариканы отношения выясняют…
Музыку приходится перекрикивать, и Отабек, морщась, отводит его в сторону, к занавескам.
— К Миле тоже не пойду, у нее там оргия, наверное. К Виктору — тем более, хотя он звал.
И если сначала Плисецкий говорит это все без задней мысли, то к концу фразы до него кое-что доходит.
— Фу, — говорит он, прежде чем Отабек открывает рот. — Забей. Не так хотел сказать. Дурак я. Ну, в смысле, все так и есть, но я не давлю, я просто рассказываю, как дела у меня этим вечером. Вот.
Он сбивается и молчит, и молчать неловко, молчать — трет, как новые джинсы, во всех местах, и колет этикеткой в копчик.
— Гоша еще есть, — вспоминает он, цепляясь за вариант. Во, вырулил. Гоша пойдет.
— Яков Давыдович будет тебя искать, — говорит Отабек, качнув головой. — Он хоть в курсе, что ты не придешь?
— Я сказал, что буду через час, но они там, наверное, сейчас никого кроме друг друга не видят, так что все норм…
— Юр. Он тренер. Он не может взять и забить на тебя. Он же отвечает за тебя.
— Ага, ты их видел? Короче, не пойду я. Нахуй.
Отабек поджимает губы, глядя на него, потом вздыхает как-то рвано:
— Юр.
— Чего? Гоша норм. Так и скажи, что не хочешь. Просто мы же завтра по разным самолетам рванем, — Плисецкий звучит жалко. Его потряхивает, потому что Отабек стоит близко, но и морозит, потому что близко-то близко, а как об стену — не понимает нихуя. — Я подумал… неважно, короче.
— Я понял, — говорит Отабек. — Пошли ко мне. Но ты отзвонишься и скажешь, где ты. Могу я.
— Нет, — Плисецкий закатывает глаза, — меня придут выручать всем отелем, и еще и пожарную бригаду вызовут, если узнают, что я у тебя.
— Вряд ли, — Отабек вдруг смеется. — Не такой уж я и опасный.
Ты бы себя видел, думает Плисецкий, и мысль эта бьет прямо в голову, да так, что ноги слабеют.

В номере тихо и прохладно, и вполне можно находиться, если не смотреть на кровать.
Плисецкий смотрит — потому что это его кровать, ему тут спать, он на ней валялся часа два назад, не знал, где пол, где потолок. Кровать перестелили — персонал не дремлет, — и это пиздец стыдно. И почему-то до одури хорошо.
— Диван еще есть, — замечает Отабек. Эта мысль, на самом деле, здравая, и Плисецкий оборачивается и смотрит — действительно, диван.
— Я на нем лягу.
— Нет, — Плисецкий мотает головой. — Хрен. И так нормально не спишь. И я тоже.
— Я не думаю, что получится спать нормально, если лечь на одной кровати, — Отабек ходит по номеру, достает чистое белье, добывает запасную зубную щетку в ванной, развешивает пиджаки в шкафу — ориентируется по ситуации. Плисецкий наблюдает за ним. Это как-то разом успокаивает и подкидывает, потому что хорошо, когда хотя бы кто-то один знает, что делать, и очень хреново, когда этот кто-то смотрит на тебя так, будто ты ручная граната без чеки.
Отабек пожимает плечами.
Потом отходит к окну и расстегивает рубашку. Плисецкий спохватывается и тоже раздевается, зачем-то повернувшись спиной.
Под одеяло залезает, не глядя по сторонам, лежит строго на половине кровати, смотрит только в потолок.
Отабек забирается под одеяло со своей стороны и тоже замирает, вытянув руки и ноги.
Проходит пара секунд, прежде чем Плисецкий косится и подглядывает из-под ресниц.Отабек медленно поворачивает голову.
Смеяться они начинают одновременно, сначала тихо, а потом все громче и истеричнее, ржут, как два придурка, и не могут остановиться, цепляясь друг за друга, пинаясь и задыхаясь под одним одеялом. Плисецкий прекращает веселиться только тогда, когда начинает икать. Он сползает с кровати и крадется к кулеру у дверей в номер, хлебает воду, нагнувшись и вытянув шею, чувствует голой спиной взгляд.
Вернувшись, пытается перелезть через Отабека, застревает, напоровшись животом на согнутое колено, нависает на вытянутых руках. Приплыл.
— Ты мог обойти со своей стороны кровати, — говорит Отабек.
И руку поднимает. И по лицу гладит. Плисецкий прикрывает глаза, расслабляется, обвисая, как кукла, и ложится на Отабека всем телом, поверх одеяла.
— Ага, — говорит он в чужую горячую шею. — А ты чуть на диване не лег.
Отабек молчит.
Потом обнимает его, положив руки на спину. Спина идет мурашками. Плисецкий шумно дышит, не поднимая голову, считает про себя, как перед стартом ракеты. Или перед взрывом.
На три его подбрасывает, Отабек опускает руки и подгребает его за задницу, сгибая оба колена, вздергивает Плисецкого повыше и сам садится, упираясь в спинку кровати. Плисецкий просовывает руку между ними и вытягивает одеяло, кидает на пол. Отабек держит его за поясницу, придавив к себе вплотную, живот к животу, грудью к груди, и бедрами к бедрам. Выдыхают они одновременно, долго и дрожаще.
Они смотрят друг на друга, столкнувшись носами. Плисецкий хрипит:
— Жопу не трогай.
— Ладно, — говорит Отабек и скользит по пояснице пальцами, всей ладонью, вверх и вниз по спине. Плисецкий пытается отдышаться. Мнет простыню в кулаках.
Отабек трогает его бедра, ребра, лопатки. Потом кладет ладони на лицо с двух сторон, тянет к себе, легко, аккуратно.
Плисецкий зажмуривается и, упершись коленями в матрас, проезжается бедрами вверх и вниз, трется всем телом, шипит, когда Отабек хватает его за талию и удерживает. И стонет прямо в ухо. И говорит быстро, откинув голову на подушку:
— Так хочешь?
Плисецкий не думал еще вчера, что так может понравиться. Что он может так хотеть. И дальше бы не думал, а просто делал, но Отабеку же надо уточнить.
— Ты заебал спрашивать, — говорит он, закусывая губу.
Отабек кивает, боднув лбом в лоб, и больше не спрашивает. Он держит за пояс, за спину, то прижимая ближе, то отодвигая, приподнимает и опускает, подавая бедрами навстречу, и вздрагивает всем телом, когда Плисецкий обматывает его руками и ногами и прячет горящее лицо на шее.
Они трутся друг о друга, ритмично и медленно, и это неловко, странно, жарко и неудобно. Хочется додрочить, добить быстрее — и растянуть на подольше тоже хочется, и Плисецкий теряется и плывет, вдруг поймав ритм, и стонет, когда Отабек запускает пальцы в волосы и целует его, оттянув голову назад, едва касаясь губами, дразня.
Плисецкий зажмуривается. Трусы врезаются и натирают, добавляя к ощущениям, и то ли хорошо, то ли плохо — главное, не останавливаться.
Его скручивает и ломает, когда Отабек целует за ухом, опять застонав. Звук прокатывается по спине и ударяет в поясницу. Плисецкий шипит, прокусывая губу, кажется.
— Стой, — шепчет он, задыхаясь, — бля, погоди. Не могу…
Отабек прокатывает его по себе, потянув за пояс, и Плисецкий вскидывается, кричит коротко, так, что в ушах шумит. В трусах теперь мокро и скользит, и Отабек догоняет его, вжав в себя, обняв за талию обеими руками, как будто сломать хочет.
Недолго мучились, — думает Плисецкий, ошалело разглядывая спинку кровати прямо перед собой. Он кладет голову на плечо Отабека и свешивает руки и ноги, как тряпичные. Отабек дышит ему в шею, трогает пальцами волосы и молчит.
— Ты как.
— Как космонавт. Дышать нечем, как будто обоссался, и Земля в иллюминаторе.
Отабек сипло смеется в его макушку, обнимает, закапывая лицом в себя, обхватывая руками. Плисецкий ищет на полу одеяло ногой, и смеется тоже.
Засыпают они почти сразу, прямо вот так, и забывают позвонить Якову.

Рейсы у них в разное время. Хрен вам, а не проводить. Может, оно и хорошо. Плисецкий в себе не уверен ну вот вообще.
Убегая утром из номера, он еле успел за угол, где можно было уже и вытереть глаза кулаком, и подышать. Отабек дрых, раскидав руки, растрепанный и какой-то… красивый. Серьезно, красивый. Плисецкий, жмурясь, как вор ткнулся только носом в плечо, в ямку, и понюхал — Отабек пах тепло и горько, и Плисецкого вдруг затрясло.
Он, спотыкаясь, вещички по номеру собрал и вымелся.
В Фейсбук накатал простыню, стер, написал: «Не хочу прощаться. Позвони, когда сядешь, и я позвоню, когда сяду».
Подумал и отправил следом: «Только попробуй не позвонить».
Когда самолет Отабека набирает высоту над Барселоной, Плисецкий сидит в своем номере, зажав ладони между коленей, и пытается не орать в голос. Зато как взрослый. Без соплей. Как и надо. А то развел бы хмарь еще. И так хватит…
— Слушайте, — говорит он, подняв глаза, — я вот он. Я цел-жив. Я не натворил ничего такого. Просто ушел ночевать к другу. Чтобы вам не мешать. Ну да, забыл позвонить, заснул, блин, убейте меня теперь!
Яков косится на Лилию. Лилия поднимает брови. Плисецкий за год привык, что они так общаются, телепатически, но все равно бесит.
— Знаете, что, — Плисецкий опускает глаза опять, — я это. На Новый Год поеду к деду, а потом квартиру буду искать свою. Если старую не сдали, в нее вернусь.
— Исключено, — говорит Лилия.
— Совсем охренел, — говорит Яков.
— А вы метнитесь, что ли, вдвоем куда-нибудь на новогодние, — продолжает Плисецкий, повысив голос. — Дело, конечно, не мое…
— Именно, — прохладно говорит Лилия. Плисецкий в гробу видал ее морозную свежесть.
— … но вам не помешает. Сезон был огонь, всем спасибо, тут еще Никифоров со своим понаедет, и вообще будет не продохнуть, — Плисецкий не договаривает: и тошнит уже от вас всех. — Потом вообще не выберетесь.
— Я тебе не доверяю, ты уж извини, — хмуро говорит Яков. Плисецкий смотрит на потолок и зажимает руки в кулаки, чтобы не дрожали. — После кульбита с Японией.
— Японию теперь к нам привезут, алло, доставка, — бормочет Плисецкий. Ему очень хочется лечь и свернуться на полу и повыть, обняв грелку со льдом. — Я же год на жопе ровно просидел. Я все сделал, как надо. Я золото взял. Нигде не накосячил. Даже блядские экзамены сдал. И все равно нет доверия, да? Понятно.
Яков и Лилия молчат долго и тяжело. Плисецкий нутром чувствует, что почти дожал. И что Отабек улетает. Вот прямо сейчас, в этот самый момент. И что это надолго. И никто не говорил, что будет легко. И что он должен быть привычный к таким вещам, потому что он спортсмен. Самый молодой призер Гран При. Надежда России и ее светлое будущее. Он знает, как это все достается, легко не бывает, почему в жизни должно быть по-другому?
— Бледный, — вдруг говорит Лилия, хмуро наклонившись вперед. Плисецкий дергает плечом:
— Спать-то надо. Вы как будто краше.
— И круги под глазами.
— Я все сказал.
— Улетел? — вдруг спрашивает Яков. Лилия кидает в него острый и быстрый взгляд. Плисецкий тянет носом воздух.
— Кто улетел? Карлсон?
Яков встает с кровати, подходит и накрывает огромной тенью, нависает, потом садится рядом на диван и обнимает Плисецкого за плечи одной тяжелой рукой.
— Эх, ты. Ты попрощался хоть, или удрал?
Плисецкий сглатывает и смотрит на Лилию.
Лилия улыбается.
— Не умеете вы в родителей, — шепчет Плисецкий, давясь воздухом. Держаться. Держаться, Плисецкий. Не выть. Не ссать. Глаза воина…
— Да и слава Богу, — говорит Лилия. — Это старит безбожно.
— Седина в бороду, — говорит Яков со значением и гладит Плисецкого по голове. Лилия закатывает глаза.
Еблан я, — думает Плисецкий и чувствует, как волосы на затылке встают дыбом. Надо было остаться. Насколько получится, до упора, потому — когда теперь увидятся?
Яков вздыхает, придерживая его за плечи.

Пиздец начинается в Домодедово, как только Плисецкий выходит в зал прилета, придерживая чемодан, и ограждение валит толпа, намешанная из визжащих девочек, орущих мужиков и репортеров с разноцветными микрофонами. Мила выходит чуть вперед, чтобы загородить его, слева Гоша придерживает за локоть. Яков и Лилия идут спереди, напоминая стенку в футболе перед воротами. Плисецкий морщится и надвигает на нос очки, натягивает капюшон. Его мутит. Он бы даже с журналистами поболтал, запросто, рассказал бы, что и куда, если бы не пузо.
— Юрий! Как ощущения от победы?
— Как от победы, — почти честно говорит Плисецкий, глядя в сторону вопроса. Не объяснять же, на самом деле, что Аппассионату он запорол, еле вытащил, перенервничал, а показательную вообще перекроил на коленке в своих очень личных целях. Сами все видели. Медаль есть? И все тогда.
— Людмила! Как вы прокомментируете попавший в Сеть материал о ваших отношениях с итальянскими фигуристами?
— Никак, — Мила улыбается во весь рот, — А то мама заругает.
Плисецкий фыркает, пробираясь к выходу следом за Яковом. Живот подводит, и он тут же морщится.
— Господин Плисецкий!
Все, край. Таких Плисецкий больше всего терпеть не может. Самые поганые вопросы.
— Ваше показательное выступление вызвало неоднозначную реакцию общественности. Есть ли у вас объяснение изменениям в программе выступления?
— Есть, — рычит Плисецкий. Хорошо, что на нем очки. — Кокаинум.
Он видит, как напрягается спина Якова, и добавляет, повысив голос:
— Никаких комментариев. Дайте пройти.
И на ухо Гоше:
— Попка, буду падать — лови.
И Гоша мог бы быть сволочью, но Гоша только кивает, помахивая рукой фанаткам, и говорит, почти не двигая губами:
— Сенсация на сенсации. Давай уж дойди, жирно будет им всем.
Это точно.
Дед ждет его на парковке, прислонившись спиной к старичку-жигуленку, и Плисецкий думает, пока хрустит кедами по снегу, — куплю деду другую тачку. Вот это будет дело.
Дед жмет руку Якову и аккуратно трогает ручку Лилии, дед кивает Миле и Гоше, дед улыбается:
— Поздравляю, орлы. Взяли Европу.
Дед обнимает его, наконец, и Плисецкий зажмуривается.
Еще немножко.
— Вас подвезти, Яков Давыдович, Лилия Сергеевна?
Яков отмахивается, придерживая сразу свой и Лилии чемоданы:
— Спасибо, Николай Семенович, мы на такси по делам, а потом на поезд.
— Молодежь?
— Меня папа заберет, спасибо, я тоже в Питер не сразу, — Мила не отрывается от телефона, из ее рта валит пар. Гоша показывает куда-то:
— Я тоже на колесах. Друзья подгонят. В Подмосковье на даче отмечаем. Спасибо.
Дед длинно ведет подбородком. Плисецкий, замерзая, топчется с ноги на ногу. Да быстрее уже давайте раскланивайтесь, умру сейчас, был Плисецкий — и весь вышел.
— Яков, я на связи, — наконец, выдавливает он и дергает дверцу машины. Милка и Гоша смотрят сочувственно. Нахуй пошли.
Он падает на пассажирское и захлопывает за собой дверь, задраивает люки. Смотрит через обледенелое стекло, как дед — высокая тень в квадратной куртке, — шевелится, говоря еще с Яковом.
Тень за стеклом. Отабек за стеклом. Стоит, прижав к дверце душа руку, слушает голос, улыбается.
Плисецкий зажмуривается.
Чемодан даже не закинул, позорище. Дверь сзади хлопает, кто-то кидает его вещи на заднее, впустив морозный воздух и выпустив пар. Плисецкий дотягивается и выкручивает печку на максимум. Терпеть. Хоть до дома довезти. Хорошо, не на электричке тащиться.
Дед хлопает дверью рядом и смотрит на него пару секунд, потом улыбается так, что глаза пропадают:
— Ну, иди, иди сюда-то.
Плисецкий кидается, чуть не надевшись на рычаг коробки, сопит в деда, нюхает, как наркоман, старую куртку, пыхтит, как маленький.
— Ух, дылда, — дед смеется. Плисецкому хочется рыдать.
— Ну, чего? — дед треплет по голове. Плисецкий обнимает его крепче и отпускать не собирается. — Наплясал, наплясал. Всем подъездом смотрели. Рок-звезда.
Плисецкий кивает молча, отказываясь выбираться. Вот так тепло и удобно, так и оставьте.
— Я горжусь тобой, Юра.
Плисецкий все-таки выдирает из дедовой куртки горящую рожу и садится на место, вздыхая.
— Устал я, деда, — тихо говорит он. Дед смотрит внимательно.
— Конечно, устал. Ничего, сейчас лечить будем.
— Пирожками?
— И пирожками, — соглашается дед и поворачивает ключ. Машина кашляет, дрогнув. — Ух, замерзла, рыбка наша. Ты, я смотрю, совсем заголился, отвык, что ли? Тут у нас минус двадцать сегодня, утром под все тридцать было, а ты в кедах… Тут тебе не Испания.
Плисецкий смотрит на морозные узоры на стекле.
— А водки нальешь?
Дед смеется, выдергивая рычаг, оглядывается, чтобы вырулить с парковки.
— Водки ему. Думаешь, на водку напрыгал?
— Ну я так, — Плисецкий придавливает горячий лоб стеклом. Так странно — а руки-ноги леденеют. Дед смотрит настороженно:
— Заболел?
— Не.
Дед кивает на заднее сиденье:
— Я куртку твою зимнюю взял, давай одевайся. В кедах он тут. Водки еще. Натирать только если.
Плисецкий помнит, как дед натирал его водкой в далеком детстве. Простуду лечил.
Тут его покруче простудило, хоть снаружи натри, хоть внутри залейся — не спасет.
— Яков говорит, ты съезжать собрался.
— Они с Лилией сходятся опять, — Плисецкий достает из старой спортивной сумки, которая рядом с новым леопардовым чемоданом в жестком корпусе выглядит пенсионеркой, свою зимнюю парку и накрывается ей до подбородка, подтянув коленки к животу. Становится каплю легче. — Я мешаюсь.
— Это они так сказали?
— Мне не пять лет же, — Плисецкий смотрит на деда обиженно. Дед тихо посмеивается:
— Точно. Уже не пять.
— Ну, если ты не против, а то я ж косячный, может, меня еще на поводок надо, — Плисецкий трет ладонями глаза и зевает. — Вроде бы я заслужил, да?
— Плохо одному-то, в чужом городе, — тихо говорит дед. Плисецкий смотрит на заснеженное Каширское и сопит носом.
— Нормально. Мотя есть. Еще раз родит — буду нянчиться. И каток рядом. А если что — так до Якова пешком добежать можно. И Виктор со своим в гости придут, если что.
Он вдруг понимает, что все правда.
Он никогда не был один, на самом деле. Чего все напридумывали.
Он хотел быть один.
Зачем-то.
Плисецкий вытаскивает из джинсов телефон и набирает сообщение, сбиваясь и морщась, когда машина прыгает и пальцы тоже прыгают — то ли от холода, то ли от волнения.
«Прилетел. Забрали. Все нормально. Приезжай на Новый Год?»
Деловой такой тоже. А если Отабек своих еще дольше не видел, чем сам Плисецкий? А семья-то требует. Отабек отписался еще три часа назад, что прибыл, полет, мол, нормальный.
Живот опаливает, опять как крапивой. Плисецкий убирает телефон. Радар, блядь. Счастье-то какое. Дурака два. Надо что-то придумывать срочно, пока они так не ебанулись умом совсем.
— Я не против, Юра, если так лучше, — дед говорит неторопливо, смотрит осторожно. Чего они все с ним, как с ядерной боеголовкой-то.
Плисецкий просто кивает и еще хмуро моргает на дорогу, пока не засыпает, съехав щекой по стеклу. Просыпается от тихого:
— Юрка, не донесу тебя уже. Вставай.
Плисецкий открывает глаза, отклеивается и смотрит на засыпанный снегом двор, на детскую площадку с сосульками на турниках, на елку у подъезда, белую с головы до ног, которая действительно наряжена его фотографиями и маленькими плюшевыми котами всех мастей.
Он вываливается и вытягивает чемодан, чуть не уронив на ногу. Вспоминает про боль в животе так резко, что не успевает подобраться и мычит, ткнувшись в крышу машины кулаком. Дед выглядывает со своей стороны:
— Что, Юра?
— Ногу треснул, — врет Плисецкий, морщась. Сам не знает, зачем врет. Дед кивает:
— Ноги беречь надо, Юр, куда без них-то.
Тут дед прав.
Ноги не башка, проебал — и все, до свидания, Русская Фея.
Он поднимается по лестнице, колотя чемоданом по ступенькам, нюхая сырой воздух подъезда и уговаривая себя — все, все. Нормально. Дома. Сейчас ляжешь, закроешься в комнате, лед на пузо, и порядок. Не хлюздить.
Мотя привычно пытается опрокинуть его, кинувшись под ноги, но Плисецкий готов, он уже сгруппировался, поэтому он перепрыгивает через строй тапок и садится на пол в коридоре, обнимая затарахтевшую кошку и тычась носом в плоский широкий лоб, между ушей.
— Ты моя хорошая, ждала, ты моя дурында, — бормочет он, почесывая за лохматыми ушами. — Девочка моя. Вот, — Плисецкий поднимает кошку над собой и показывает деду, — идеальная женщина. Моей мечты. Хорошая, хорошая. Иди сюда, иди к бате, кто батя, кто Барселону затащил?.. Ах ты, скотина!
Мотя втыкает когти в живот, урча от удовольствия. Плисецкий смаргивает навернувшиеся слезы. Дед смеется, укатывая чемодан в спальню.
— Она уж ждала, Юра. У телевизора со мной сидела, умница такая.
— Убить меня хотите, да? — Плисецкий говорит шепотом, пряча лицо в лохматой шерсти. Мотя вибрирует и кладет лапу на щеку Плисецкого, мол, да, и что? Что ты сделаешь? Что ты можешь, Плисецкий? Падай-умирай.
Плисецкий встает, придерживая кошку, которая, кажется, потяжелела на килограмм точно, или это он просто отвык в руках ее держать. Да нет, не должен был, если подумать, его не было-то всего-ничего.
Это Отабек мог отвыкнуть от дома.
Мама-папа. Брат-сестра. Аже еще. И ата, наверное, есть. Деда.
Отабек, наверное, на них всех похож.
Радуются, наверное. Или утешают — все равно герой, хочешь, мы объявим этому Леруа кровную месть?
Плисецкий кричит, толкая дверь в свою комнату:
— Дед, я переоденусь ща!
— Чайник ставлю! — отзывается дед, уже из кухни.
Плисецкий кидает Мотю на кровать и роется в чемодане, который дед успел припарковать у стола. Достает комок носков в тигровую полоску, которые порвались. С дыркой не поносишь, а тигра не выкинешь. Плисецкий разматывает шарик и вытряхивает на койку тяжелую медаль.
Смотрит, как Мотя играет с ленточкой.
Медленно тянет через голову сразу футболку и мастерку, потом майку, за майкой тянутся волосы, потрескивая от статического электричества.
Выбирается из джинсов, стягивает носки и стоит в одних трусах, как дурак, пару минут.
Глубоко вдыхает, будто нырять собрался.
Спрашивает у пустой комнаты:
— И чо делать-то теперь?
К глазам уже подбирается.
Если выйти к обеду зареванным, дед перепугается. Поймет все, конечно, но перепугаться успеет. А деда не надо лишний раз волновать. Дед не железный.
Кто б знал, кто б сказал ему, что такая будет тоска, такая пустота, оказывается. И дома, и все хорошо же вроде, а хреново — хоть с балкона кричи.
Плисецкий открывает дверцу шкафа и роется, помня, что где-то были старые штаны и майка. В шмотки, которые с ним по Европам катались, залезать не хочется.
Застывает, поймав себя в зеркале.
Мотя спрыгивает с койки, трется об ноги, урча. Плисецкий стоит, как заколдованный, и смотрит на себя.
На голую шею и грудь, и расчесанный живот с покрасневшей меткой, и на ребра, и на темные аккуратные синяки на боках — пальцы, хоть руку клади и обводи.
Отабек так его обнимал, что отпечатался.
Плисецкий хватает футболку с полки и хлопает дверцей так, что зеркало жалобно звенит.
Потом одевается, дыша носом и моргая.
Потом все равно не выдерживает. Садится на пол у кровати и давится кулаком, чтобы не выть в голос. Живот как вспарывают. В трусах катастрофа. По ребрам синяки и по животу, и ладно еще, на шее нет ничего.
И Отабек в Алматы. Мама-папа-брат-сестра-деда-баба-жаба.
Мотя бодает его в лодыжку, волнуясь — чего ты?
— Дура ты, не поймешь, — икая, шепчет Плисецкий и глотает комок. — И я дурак.
«И коза твоя дура».
Мотя, обижаясь, смотрит своими громадными синими глазищами, и Плисецкий сгребает ее под мягкое брюхо, икает, захлебываясь, в мягкую шерсть и отплевывается от пуха.
Он помнит, как Отабек пахнет. И как дышит, и как говорит, и какого хрена так плохо? И чего он воет, как будто Отабек помер?
Докатился.
Сердце колотится, рожа красная, кошка в шоке.
Плисецкий подпрыгивает, когда телефон в скинутых джинсах оживает, и роется, выронив Мотю, путаясь в карманах.
«Я в Москве. Номер снимаю. Не уехал, тренер отпустил, у нас пересадка была в Шереметьево до Астаны, я отпросился. Ты живой?»
Плисецкий икает, размазывая сопли кулаком, потом пишет, путая буквы:
«вот ты мудак».
— Юра! — кричит дед из кухни. — Ты отдыхать лег? Я тогда пирожки уберу пока…
— Еще чего! — орет Плисецкий чужим сорванным голосом и вытирает Мотей лицо. — Не дождетесь!
«Я хотел сказать утром, а ты убежал. А потом не успел».
Не успел он. Скотина. Плисецкий смеется, на ощупь надевая штаны, матерится, когда задница оказывается спереди, смеется громче, разворачивая и надевая, как надо.
«я тут чуть не вскрылся, я тебя урою»
Отабек держит паузу, а потом смайлик присылает. Плисецкий задыхается от веселой злости. Да кто же так делает.
«Я тоже, Юра».
Плисецкий затягивает шнурок на штанах. Замирает. Ну конечно. Отабек просто передумал. Уже в аэропорту. Плисецкий представляет себе, как Отабек ставит чемоданы на пол и говорит тренеру — не поеду. Хоть режьте.
К щекам приливает. Как чайник приложили.
«а родители?»
«Разберусь».
Плисецкий убирает телефон в карман штанов и, шмыгая, вытирает лицо еще раз. По дороге на кухню заворачивает в ванную, плещет ледяной водой, пока глаза на роже обратно не появляются. Он, и правда, дурак. Подумал еще, что рановато Отабек отписался ему, до Казахстана-то дальше лететь.
— Ба, — говорит дед, подвигая тарелку и чашку с чаем. — Лицо-то.
— Ну так, — Плисецкий пожмает плечами и вгрызается в пирожок, отхватывая сразу половину. Проглатывает и стонет от восторга. Поясняет: — Мировая слава в глаз попала.
Дед смеется. Спрашивает поверх кружки:
— От чувств?
— Ну, — Плисецкий затыкает себе рот следующим пирожком. От чувств, точно.