Некоторых людей стоило бы придумать +2077

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Виктор Никифоров, Жан-Жак Леруа (Джей-Джей), Кристоф Джакометти, Лилия Барановская, Отабек Алтын, Юри Кацуки, Юрий Плисецкий, Яков Фельцман
Пэйринг:
Виктор/Юри,Отабек/Юрий, многие прочие
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, POV, AU, Соулмейты
Предупреждения:
OOC, Нецензурная лексика, ОМП, ОЖП, Underage, UST, Элементы гета
Размер:
Макси, 467 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Бесподобно!» от Lika-Like
«За дикого Юру и Бекки.» от Baary
«Не заканчивайте никогда » от Yukinion
«Люблю вас! Восхитительный текс» от Хульдра Федоренко-Матвеева
«За лучший Кацудон и Кумыс!» от bumslik
«За лучшую кражу моей души!» от sofyk0
«За лучшего Юри в фандоме!» от AiNoMahou
«Спасибо! Ещё!!!! )))))» от Brynn
«Сгорел. Идеально» от Eleonora Web
«Идеально!» от PlatinumEgoist
... и еще 47 наград
Описание:
— Да даже если бы его не было, — говорит Яков и отодвигает кружку на самый край стола, — стоило бы его придумать. Специально для таких, как ты. Чтобы тебя за нас всех наконец-то отпиздило.

Посвящение:
Моему Королю.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это превратилось в цикл историй внутри вселенной меток, и собирается со временем уйти от канона либо далеко и надолго, либо пойти по параллели. Каждый новый сюжет будет отделяться от предыдущего другой нумерацией. Все истории происходят в одном таймлайне и складываются в одну.

У этого есть иллюстрации. Мне дарят, я их гордо, как медали, на стену, потому что ОНИ ПРЕКРАСНЫЕ, БОЖЕ МОЙ.
http://taiss14.deviantart.com/art/Yuri-on-ice-Happy-New-Year-654507659
http://taiss14.deviantart.com/art/Stay-close-to-me-Yuri-on-ice-658068729
https://img02.deviantart.net/6d44/i/2017/115/7/8/your_weak_spot__yuri_on_ice_fanart__by_taiss14-db6nokb.jpg - к 9 главе.
https://68.media.tumblr.com/9726098b8d0116483fff231f73d05606/tumblr_orenr3W32D1rjhbc0o1_1280.jpg - роскошный коллаж к главе 2.19
http://i.imgur.com/QGYrVaC.png - к 2.2. потрясающие Лилия и Юра. И Котэ.

Работа написана по заявке:

2.19. Элизабет

9 июня 2017, 17:07

Something I can’t know 'til now.
'Til you pick me off the ground
With a brick in hand, your lip-gloss smile,
Your scraped-up knees.
And if you stay I would even wait all night
Or until my heart explodes.



Договориться с дедом оказывается проще, чем Плисецкий думает. Достаточно пообещать встретить Новый Год с ним и Мотей, а потом гарантировать, что друзья его увезут и привезут прямо к парадному.
— Подъезду, — вздыхает дед. — Я знаю твоих друзей? Это Мила и Георгий?
— И они тоже там будут, — Плисецкий же почти не врет, они же оба в Москве, сами сказали. Надо Гошку подговорить. И придумать, что бы такого сказать Гошке, потому что он нудный и ему важно будет знать, «какое именно преступление он покрывает». Мила свой лимит исчерпала еще на истории с близнецами — кого теперь удивишь этим? Кроме Плисецкого, который как-то больно молод для этого дерьма.
— Некола четвертым позовите, — как-то роняет он по телефону, — или Неколу. Он вообще склоняется?
Мила делает большие глаза:
— Мы приличные люди! Эмиль наш друг! Откуда это все в твоей милой голове?
Приличные люди устраивают квартирник в центре, и итальяшки уже прилетели. Невероятные приключения в России, точно.
Плисецкий встряхивает головой и смотрит на деда большими честными глазами:
— Мы на каток в центре, а потом к Гоше на дачу, там и лягу.
Может, стоит сказать Гоше правду.
Надо бы ее еще выяснить как следует, правду эту. Сформулировать для себя. Хотя бы в голове. Мне надо приложить соулмейта к пузу.
Не так.
Мне надо, чтобы перестало в груди дергать и ныть. И глаза чесаться. И чтобы я смог нормально общаться с людьми, деда перестал пугать, на Виктора кидаться и кошку, которая вообще ни в чем не виновата, материть. В общем, хрен с ним с пузом, нервы бы поправить.
Сначала Плисецкого посещает объяснимое и диковатое желание завалить Отабека фотографиями и статусами: «Наряжаю елку», «Строгаю салат», «Отбиваю мясо», «Шпроты пиздаты», «Икра, бэйба». И Мотя в колпаке Санта-Клауса. И сам он в новогоднем венке — долго думает, потом делает дурашливую рожу и все же щелкается. И надо же деду в этот момент зайти в комнату было.
А потом Плисецкий, пораскинув, выкладывает это на официальную страницу, а не в личные сообщения. Захочет Отабек — посмотрит. Нет так нет. Чего навязываться?
Отабек лайкает все.
Реагирует в личку, шлет ответные — Отабек ходит по рынку недалеко от своей гостиницы, Отабек фотографируется у памятника Пушкину, Отабек покупает салаты в пластиковых тазах, неверный.
Дед трет лоб рукой, вздыхает по-стариковски — он так делает, когда ему надо выгнуть Плисецкого в нужную сторону. Лучше б орал, правда.
Смотрит выразительно на холодильник — там под магнитиком из Ялты свежая статья про Плисецкого, желтее желтухи. «Падший ангел».
Однажды они над ней посмеются. Пока что даже смотреть туда опасно — дед начинает вздыхать и прожигать взглядом, как испанская инквизиция.
— За мной присмотрят, — обещает Плисецкий и добавляет: — Раз так надо. Если я еще сам недостаточно большой…
— Не дави, — грозно говорит дед. — Полный город алкашей и шпаны, и ты один пойдешь в три утра…
— Не один! Меня же сразу заберут.
Он не один. И не пойдет, а поедет. Вызовет такси заранее и поедет. Такси будет стоить как все новогодние подарки вместе взятые, наверное, зато дед успокоится. Или наоборот…
— Так, — рубит дед. Все, пиздец. — Хватит крутить. Не проще ли зазнобу к себе позвать? Сразу и по-людски, не шнырять ночью черт-те где.
Плисецкий тщательно делает ровное лицо и только потом поворачиваеся, вытирая тарелку:
— Чего?
— Юра, — укоризненно говорит дед, — с кем другим попробуй вилять. Не со мной.
Плисецкий аккуратно ставит тарелку на стол и вытирает полотенцем руки.
— В сервант, — строго говорит дед.
— Не проще, — Плисецкий выбирает точку над левым глазом деда и смотрит туда, не моргая. — Пока нет. Пока не зазноба. Не знаю, что. Мы только встретились, а ты сразу хлеб-соль, совет-любовь.
— О как, — дед складывает руки на груди. — А зачем врал тогда?
— А не знаю, — признается Плисецкий. — Кто тебя знает, как ты отреагируешь.
— Ну, — дед дергает головой на холодильник, — если я о чем и спрошу, ты же мне ладно и складно объяснишь, что так было надо.
Плисецкий густо краснеет и смотрит теперь, как Мотя крадется к елке — через открытую дверь видно.
— Надо, — тихо говорит Плисецкий. — А то зажрут. Надо показать, что я такое, сразу.
— Юра, — устало говорит дед, — ты не в армии, не на зоне.
— Я на войне, — Плисецкий крутит несчастное полотенце. — Тут хуже.
— Дурак ты у меня еще, — дед качает головой и садится на стул. — Съем я его, что ли? На пирожки приведи, как нормальный человек.
Дед уж просил.
Плисецкий уже думал.
— Приведу, — он дергает плечом. — Он хороший. Порядочный. Казахское воспитание. Мусульманская семья. Он меня тоже не съест.
Если я сам не захочу.
Дед морщится.
— Мы поболтаем, потом погуляем, потом засядем пожрать в круглосуточном, потом на каток, утром я домой, он меня посадит на такси так же.
— Юра, — дед смотрит на него, как на дурачка, — гулять? Ночью? По Москве? Он казах, ты фигурист.
— Мы оба фигуристы!
— Ты меня понял, — сурово говорит дед. — Сидите в тепле.
— Я понял, — хмуро говорит Плисецкий. — Так я поеду?
— Прямо сейчас? Прямо в фартуке?
Плисецкий оглядывает себя и смеется от облегчения, а не от фартука. Дед смотрит из-под бровей строго, но лицо у него уже поменялось, уже можно расслабиться.
Если получится расслабиться.

Деду он дарит давно присмотренный телевизор — маленький, на кухню, над холодильником повесить, и дед долго ругается — есть же нормальный, проверенный временем пузатый «Самсунг» в зале, переживший три VHS-магнитофона и Play Station. Плисецкий советует деду не отбрыкиваться, по глазам же видно — доволен.
Моте — новый резиновый мячик взамен старому, пропавшему в ненасытной пасти, и старую свою футболку, потому что Мотя считает, что специальные кошачьи лежаки для слабаков.
Якову и Лилии он покупает, долго ломая башку, новые колонки с усилителем — в домашнюю студию. Одни на двоих. Даже не намекая, прямым текстом — сойдитесь. Заказывает доставку, чтобы вернуть не получилось. Эти же додумаются упереться одним рогом на двоих. Одна Сатана.
Гошке — футболку «Зенита», в том году шарф дарил, и Гоша долго и бурно радовался.
Милке он покупает дрель и шуруповерт, потому что ей надо, сама ныла, дома все отваливается и течет. Милка обрадуется и поймет, он уверен. Она любит дебильные подарки.
Кацудон с Виктором в Японии встречают Новый Год — на радостях, непонятно, от чего. Поехали провожать Мари с Минако, напились в жопу и остались, решает Плисецкий. Купленные им парные футболки «Маза Раша» Плисецкий закидывает на антресоли и старается не думать, под чем он их вообще купил. Увидел и купил, что теперь-то.
И еще покупает и не решается отправить в Японию электрический самовар для Нишигори. Вопрос, нахрена Нишгори самовар, остается открытым для него в том числе. Дед не спрашивает. Дед заваливает всю кухню пенопластом и пупырчатой пленкой, с увлечением читая инструкцию от нового телевизора, и сидит в этом всем добре по уши, как маленький мальчик, которому сильно за шестьдесят.
Плисецкий подключает гирлянду, протянув ее из коридора в кухню. Сидят они тоже в кухне, где телевизор, там и праздник, старик Самсунг остается в компании лохматой елки, елка останется в живых, потому что комната на замке, и Мотя под присмотром — сидит, застряв башкой в узкой коробке от плазмы.
Смотрит на часы.
Десять вечера.
— Ты звал человека нормально праздновать? Не по гостиницам? — строго говорит дед из своей кучи счастья. Плисецкий вздрагивает.
Нет. Не звал. Может, позвать?
Отабек сказал, что будет его ждать, как только Плисецкий встретит семейный праздник.
— Человек в чужом городе, без родни, сидит в палате с кипятильником, наверное, даже на Путина глянуть негде, — говорит дед, поднимая телевизор и заглядывая ему куда-то в панель с разъемами.
Из-за меня.
Плисецкому делается натурально дурно.
Вообще, Отабек, по идее, чувствует себя отлично, если верить метке, потому что она с утра не болит.
Они не виделись с Барселоны — Отабек носился по делам по всей Москве, встречал и провожал прилетевшую сестру, Плисецкий помогал деду набивать холодильник и искал подарки, которые неудобно заказывать в интернете.
Но жить как-то легче стало, наверное, расстояние имеет значение. Или уверенность, что вот он, тут, в одном городе с тобой, спокойно. Главное, что приехал, главное, что встретятся.
А теперь дед говорит правильные вещи, от которых все остальное делается неправильно.
Плисецкий вываливается из кухни, чуть не убившись на какой-то пленке, и ищет телефон в куртке.
Одно дело — встретиться потом, они договорились, да и с дедом как-то знакомить рано, но Новый Год-то… как он не подумал? И Отабек, болван, молчит ведь!
Адрес у него есть, и все есть, и Отабек будет ждать, но пока он дождется…
Одному.
В номере. И так весь год по номерам.
Какой он долбоеб, а.
— Я его в гости после праздников хотел, — мямлит из прихожей Плисецкий. — А так — уже в Новом встретиться. Он же, наверное, приехать не успеет, деда!
Номер он набирает все равно.
Абонент недоступен. В метро, что ли.
На самом деле, они как будто сознательно решают не видеться до самого праздника. «Так получается» — очень удобный повод, но все-таки, как будто откатило от головы, что ли.
И стало страшно.
Натворили такой хрени, не зная друг друга, потому что не надо было знать друг друга, оказалось достаточно знать, чего хочешь. А где инструкция, как дальше-то быть?
Плисецкий набирает еще раз.
Та же ерунда.
И где?
— Не берет, — кричит Плисецкий. Дед кашляет.
— Ума нет — и не вставишь. Говорил же — позови.
Плисецкий прикрывает глаза.
Живот все еще не болит, значит, по идее, все хорошо.
Наверное, Отабек бегает и готовится тоже. Плисецкий вот собирается утащить со стола кучу еды с собой, и плюс у него рюкзак с подарком, и приедет он обвешанным, как дед Мороз — пока он старается не думать, как это все попрет.
Он старательно нарезает бутерброды, обжаривает хлеб, раскладывает салфетки и таскает снег с улицы, чтобы сунуть в него бутылку шампанского.
На часы больше не поглядывает.
Позвонит Отабеку он сразу после двенадцати, как и задумано, чтобы разом и поздравить, и договориться, как и куда дальше. Такси у него заказано аж со вчерашнего дня. Все под контролем, все по плану.
Дед победно смеется, когда на проснувшемся экране крупным планом появляется Барбара Брыльска.
Плисецкий отворачивается. Он «Иронию» не любит, потому что всегда болел за Галю за и Ипполита, потому что херня какая-то — кинуть своих жениха и невесту прямо под Новый Год. Кто так делает-то?
Фильм про Никифорова.
Вдруг делается смешно, и дед оборачивается на него:
— Что, Юра?
— Ничего, — Плисецкий машет на экран, — Картинка нормальная.
— Отличная, — дед снова влюбленно оборачивается к телевизору. — Так и жить на кухню перееду.
— У тебя же вай-фай, нахрена, деда? Ходи себе по дому с планшетом, и все. А телек я тебе подарил, чтобы когда кашеваришь, нескучно было.
Дед не слышит его, увлеченно нажимая на кнопки и настраивая каналы.
Плисецкий, махнув рукой, лезет в холодильник за колбасой.
Он по-быстрому отдраивается в душе, пока дед, напевая с Пугачевой, размешивает салаты и следит за пирогом в духовке.
Сушит волосы, переодевается и наматывает на шею мишуру. Дед уходит «наводить марафет», и Плисецкий, усевшись под елкой, которая, вообще-то, пихта, набирает Отабека еще раз.
Недоступен.
Наверное, сеть косячит, потому что Новый Год. Ну, почти. У кого-то — уже.
Плисецкий старается не волноваться зря.
Он на всякий случай проверяет рюкзак с подарком, вычесывает Мотю, чтобы была при параде, переставляет салфетки на столе в смешной подставке-Снегурочке, щелкает пальцем по шарикам на елке и матерится под нос, когда один предатель разлетается серебристо-стеклянной пылью от удара.
Плисецкий мечется по квартире, заметая следы, молясь, чтобы дед не торопился выходить из ванной.
Шарики у него еще советские, и при желании их можно продать за бешеные деньги. Ну или потрогать и ощутить Совок. Плисецкий, вон, уже один потрогал.
Он выкидывает осколки в мусоропровод и возвращается к себе, посасывая порезанную ладонь — на самом ребре, как раз чтобы дед спалил.
Дед стоит у себя в спальне, растираясь полотенцем.
— Баню бы, — мечтательно говорит он. Плисецкий фыркает:
— И будешь потом на полу в Ленинграде.
Дед добродушно смеется, застегивая рубашку:
— Где руку зацепил уже?
— Мотя, — Плисецкий пожимает плечами: — Такая любовь.
Они едят по чуть-чуть каждого салата, дед смеется на телевизор, Плисецкий сидит в Интернете, отбивая поздравления тем, у кого уже наступил Новый год, и тем, кто уже решил поздравлять его.
Отабек в сети в последний раз был четыре часа назад.
Дед открывает шампанское, вытянув из полурастаявшей кучи снега.
Плисецкий поглядывает на часы.
Думать не хочется. Думать страшно.
Смотреть на шампанское тошно, но он отпивает чуть-чуть из своего бокала. Дед внимательно наблюдает за ним.
— Не берет?
— Нет. Наверное, все еще где-то шарится. Или в номере трубку оставил. Но он точно будет ждать, мы договаривались же.
— Лидия Петровна точно придет скоро, — дед смотрит на свои наручные часы, он всегда в них и все остальные часы для него не существуют. Лидия Петровна, соседка сверху, ходит каждый год за полчаса до Курантов, поздравить и пожелать деду здоровья, а Юрочке — девушку хорошую и новых побед. Плисецкий всегда отвечает, что тут либо одно, либо другое, а не сразу все, но в этом году он бы послушал ее — с золотом-то. Наверное, двух девушек пожелает.
В дверь звонят, и Плисецкий с дедом переглядываются поверх бокалов, смеются.
— Схожу, — Плисецкий ставит бокал и тащит еще ложку зимнего прямо из общей вазы. — Ты пока налей ей. У нас тапки вторые где?
— Под обувницей в красной коробке, я убрал недавно, чуть ногу об них не сломал… Мотя? Мотя, дура, ну и что вкусного нынче в помойке? Неси, показывай…
Плисецкий садится и копается в коробке, когда до него вдруг доходит — там, за дверью, никакая не Лидия Петровна.
Он замирает, уставившись на тапок с пингвином.
Там Отабек.
Там точно он.
Потому что — кто ж еще-то?
Плисецкий поднимает глаза на дверь.
Раньше он ненавидел Лидию Петровну, потому что каждый звонок за полчаса до Нового Года означал, что это родители приехали. Открываешь — а там Лидия Петровна.
Но сейчас — нет.
Точно нет.
Плисецкий встает и прижимает тапки к груди.
Потом открывает, даже не глянув в глазок, только лбом на секунду прижимается к двери, слушая гробовое молчание за ней.
Отабек смотрит на него, потом на болтающуюся цепочку и сдвигает брови.
— Почему ты не спрашиваешь, кто?
Потому что я знаю, чего спрашивать-то?
— Потому что мой дед любому наваляет, — говорит Плисецкий, повисая на двери. Ноги — в желе. Изнутри поднимается опять знакомое — как от костра, горячее, медленно нарастает и остается под ребрами, не тая. Это похоже на ожидание проката. Только сильнее раз в сто. — А я сверху напрыгну и коньками по горлу.
— Отработанная схема?
— В детстве сильно ждал мести всех жуликов на районе. Всегда готов.
Отабек улыбается, прислоняясь к ребру двери. У него волосы в снегу — шапка для лохов, — и на плечах куртки тоже снег. И в руках шлем.
— Я подумал, что дед не отпустит тебя с кем попало и куда попало. Я бы не отпустил.
— Он долго держался.
— Если я не вовремя…
— Ой, заткнись, — Плисецкий смотрит на шлем. — Ты на мотоцикле.
— Ну да, — Отабек пожимает плечами. — Нормально же доедем? У тебя много с собой?
— Это твой шлем?
— А? — Отабек вертит в руках простой гладкий шлем. — Нет. Этот в прокате взял. Мой дома.
Плисецкий выдыхает тихонько в сторону. Отабек наблюдает за ним, не отводя взгляда и не моргая. С его ботинок на пол натекает лужа — снег тает.
— Как твои? — Плисецкий смотрит исподлобья. Ему до сих пор виновато. Отабек пожимает плечами:
— Они в курсе ситуации. Велели привозить тебя в гости, одеваться тепло, смотреть на дорогу, когда вожу. И пешком тоже смотреть.
— Тихо, — Плисецкий оглядывается на кухню. — Дед услышит. Он мотоциклы не уважает.
— Я хотел поздороваться, — Отабек достает из-за спины пузатый пакет. — Тут немножко…
— Ты охуел, да? — Плисецкий подхватывает пакет и чуть не роняет. — Куда столько-то?
— Не тебе, — Отабек пожимает плечами. — Николаю Семенычу.
— Ладно-ладно, — Плисецкий ставит пакет на пол и выпрямляется. Ему неловко. — Там как с погодой?
Отабек смахивает со шлема капельки воды.
— Снег, — говорит он. — Но тепло.
— Юра, — доносится с кухни, — вам на порог шампанского вынести?
Плисецкий роняет тапки, Отабек темнеет лицом — от воротника куртки до корней волос.
Они стоят, глядя друг на друга, как идиоты, минуту, может, две.
Потом Отабек подает голос:
— А у нас есть.
Плисецкий смотрит на него, как будто Отабек отрастил вторую голову.
То есть, из всех «здравствуйте, извините за вторжение, коничива», Отабек выбрал именно это.
Дед шаркает к ним тапками.
— Юра, — говорит он, глядя из тени, и гирлянда под потолком роняет на него желтый-красный-зеленый свет, — так нельзя. Шлепанцы не предложил, в дом не позвал, не спросил, замерз ли, голодный ли… Совсем дикий.
Отабек нагибается за пакетом, выпрямляется и протягивает деду лапу, не улыбаясь:
— С Наступающим, Николай Семенович. Рад знакомству.
— Говоришь, шампанское есть у вас? — дед отбирает пакет, ставит на пол опять и жмет руку Отабеку. — Здравствуй, здравствуй, Отабек. Ты хорошо катаешься, я смотрел. Интересно. Не похож ни на кого. Я не разбираюсь, хотя Юра объяснял.
— Спасибо, Николай Семенович.
Плисецкий закусывает губу.
— Как родные?
— Хорошо, спасибо, — Отабек наклоняет голову. — Передают поздравления.
— Заходи, заходи, — дед отпускает его руку — и Плисецкого тоже отпускает, он тихонько выдыхает. — Я думал, ты ниже ростом, а ты вон, какой.
Плисецкий думал наоборот, а Отабек оказался мельче. Дед умеет сказать приятное.
— Юра, раздень, — дед уходит на кухню, подвесив эту фразу в воздухе. Отабек оглядывается на него, сжав губы. Плисецкий говорит шепотом:
— Как Боженька, а. Ну чо. Раздевайся.
Отабек ведет плечами, стряхивая куртку, поднимает глаза на гирлянду и говорит — тоже шепотом:
— У вас уютно.
— У нас Спарта, на самом деле. Я соскучился по этому всему, а то все номера, блин, как в Петергофе. Был же?
— Был, — Отабек отдает ему шарф. — У меня номер обычный самый, тоже на квартиру похож. Я елку тоже принес, — добавляет он и потирает бритый затылок. — Если хочешь.
— Хочу, — говорит Плисецкий. — Как же без елки.
Отабек дотягивается и трогает его за край рукава, и Плисецкий замирает на секунду, а потом цепляет пальцы. Отабек сжимает его руку аккуратно.
— Я рад, что я не напутал ничего, и что вы дома.
— Я рад, что ты не Лидия Петровна. Ее я бы раздевать не стал.
Куртка Отабека пахнет морозом и бензином.
Отабек на секунду поднимает его руку, не выпуская, и трогает костяшки ртом.
Плисецкий стоит, не дыша.
— Дед спалит, — говорит он одними губами.
Отабек улыбается и отпускает пальцы.
Кожа горит там, где он тронул.
— Ты удрал, — говорит он негромко. — Я бы не вламывался вот так, но мне как стукнет в голову — а вдруг ты опять убежишь?
Плисецкий приоткрывает рот. Дед говорит из кухни:
— Без десяти!
Оба подпрыгивают.
— Прости, — говорит Плисецкий тихо. — Я, ну… не знаю, как объяснить.
— Потом, — говорит Отабек.
Он обнимает сам — шагнув вперед, так вот запросто, просто обхватывает, вжимает в свитер, проводит ладонью по волосам.
— С Наступающим, Юра.
Потом отпускает, сгребает дедов пакет и идет на кухню.
Плисецкий стоит, глядя в разноцветный полумрак, еще пару секунд.
Потом тоже идет следом. Ноги подгибаются. Носили-носили по всем аренам, Европу нагнули, а тут…
— Вы куда потом-то?
— На каток, — говорят они хором, не глядя друг на друга. Дед оглядывается от плиты.
— А. Ну-ну.
Плисецкий, краснея, смотрит на затянутое морозом окно.

— На каток все равно надо съездить, — говорит Отабек, сгружая два рюкзака и два пакета с едой у дверей.
Плисецкий кивает, разматывая шарф. Шлем, который Отабек принес в руках, был для него, оказывается, — чтобы не замерз.
Шлем самого Отабека ждал их на улице, пристегнут к сиденью мотоцикла.
— Так ты по прокатам шарился столько времени?
— Ну да. То есть, прокат-то один, я им доверяю, давно с ними знаком, но они переехали, пришлось помотаться. — Отабек вешает свою куртку на стул и протягивает руку за курткой Плисецкого. Тот оглядывается по сторонам — и правда, номер как старенькая квартира в нулевых, даже обои от стены отстают, как надо.
Отабек накупил и развесил везде мишуру, а на телевизор пристроил маленькую искусственную елку, умотанную лампочками.
Дед всучил им с собой еще шампанское, себе оставив подаренный Отабеком коньяк. Под честное слово, что потом они будут ходить только пешком. Новый Год Отабек встретил минералкой. Сам уперся — не буду пить, и все.
Дед поглядел в окно на мотоцикл, потом долгим тяжелым взглядом на Плисецкого — и не сказал ничего. Что означало — готовься.
Плисецкий готов.
Он готов огребать, сколько понадобится, от кого угодно, сейчас важно не это.
Руки трясутся, и все трясется, и Отабек оборачивается от стола, куда уже начал раскурочивать пакет:
— Замерз?
— Нет. Да. Не знаю, подожди.
Плисецкий оглядывается:
— Руки…
— Там, — Отабек машет на дверь, занятый столом.
Плисецкий выходит в крошечную ванную, в которой нет ванны — кабинка и унитаз. Он плюхается на опущенную крышку.
Что-то не так.
У него внутри выгорает все.
Не метка, а в кишках ворочается. И в горле стучит. И он еще с дедом выпил шампанского — в никуда, кажется, не добралось до живота, сгорело на подлете. Ни расслабиться, ни окосеть.
И Отабек какой-то не такой.
Еще бы.
Плисецкий же удрал.
Он представляет, как Отабек проснулся в номере один.
Он пытается представить, чтобы сам подумал бы на его месте.
Ну, тут и на своем месте нерадостно, но все-таки.
Плисецкий умывается холодной водой.
Моет руки, пока не перестает чувствовать пальцы.
Выходит.
Отабек сидит на стуле и кому-то пишет с телефона. Снизу его лицо подсвечено белым, а сзади — красным и зеленым от елки.
Он поднимает глаза.
Плисецкий криво улыбается и говорит, чуть не заикаясь:
— С Новым Годом.
Отабек чуть улыбается, совсем незаметно, быстро, но отпускает тут же.
— С Новым Годом, Юра.
— Я удрал, потому что не хотел прощаться. Думал, разревусь, как девка, и все. В пизду глаза воина, и ты подумаешь, что я всегда так, я и так всю Барселону сырой…
— Ну и что?
— Ну и не люблю прощаться, — Плисецкий смотрит, не отводя взгляда. Глаза у Отабека черные и злые.
— Я думал, ты испугался и тебе не понравилось.
— Да, я испугался, блядь, — Плисецкий мнется посреди комнаты, как двоечник, Отабек сидит, глядя на него, как папаша с ремнем. — Но ты же меня видел, как это — не понравилось?
— Видел, — эхом говорит Отабек. Выглядит он так, как будто сейчас кинется. И врежет. Или не врежет. Застрелит, как на льду, только не понарошку, и все. — Больше не делай так. Пожалуйста.
— Да, я уже оценил последствия.
Они молчат пару минут, поглядывая друг на друга. Плисецкий осматривает комнату, ища что-то спасительное, чтобы сейчас не сесть на пол, не признаться во всем и сразу — с ним такого еще не было, чтобы хотелось рассказывать про то, что с ним делается, в мелких деталях, и не кому-нибудь, а человеку, который в этом всем виноват.
Он вспоминает.
— Подарок! Я же тебе привез…
Он ищет свой рюкзак, пузатый и круглый, и вытаскивает на середину комнаты.
— Арбуз? — Отабек разворачивает стул, чтобы сесть верхом, а потом встает навстречу, поддернув свитер, и замирает на паузе, когда Плисецкий извлекает из рюкзака шлем для байка.
Он увидел этот шлем в магазине почти в последний момент, и чуть не заорал на весь торговый зал, как малолетний, от восторга, потому что шлем был шикарный. Лаковый, глянцево блестящий, с аккуратными и четкими тигриными полосами. Он не знал, как Отабек к таким принтам относится, но подумал — будет что-то от меня. Не захочет — на полку поставит. Или перекрасит.
Отабек молчит, глядя на шлем странно, а потом поднимает глаза.
В тишине протягивает руки, и Плисецкий отдает шлем, стараясь не заорать — что ты молчишь, ну? Не нравится — поменяем, чек остался. Нравится — не стой, как телефонная будка.
Отабек смотрит на шлем, как будто он живой.
— Я хотел перчатки, — откашлявшись, говорит Плисецкий, обращаясь к полу, — а потом подумал, что размер не знаю. Ну и увидел еще шлем в том же магазине, а ты все время в прокатных, нафиг их, как хапнешь еще какой-нибудь лишай, да? Правда, его все время с собой не повозишь, но иногда же. Ну и покрасить можно, если слишком яркий, у меня у деда баллоны есть, на две минуты работы…
Отабек разворачивается и кладет шлем на стол между шампанским и приунывшими уже мандаринами.
Потом так же, держа спину очень прямо, возвращается и берет лицо Плисецкого в обе ладони, отводя волосы. И тянет к своему лицу. И смотрит долго, так, что Плисецкий чувствует, как внутри него кишки подгорают и шкворчат.
— Ты чего? — шепчет он.
Отабек целует. Сразу сильно, не размазывая, так, как будто дышать не давали долго, или как будто Плисецкого сейчас украдут. И пятерней по волосам. И даже как будто рычит в рот. Плисецкий кончается, ломается во всех местах сразу, он про такое только кино смотрел.
— Не покрашу, — говорит Отабек и гладит его щеки пальцами, и, повернув голову, трогает губами ухо, целует в волосы над виском.
— Не убегай больше. Пожалуйста, — Отабек говорит это прямо в рот, выдыхает, облизывает нижнюю губу и гладит шею пальцами.
— Хороший шлем, — Отабек целует в шею, потянув за волосы, сминает плечи, и Плисецкого начинает мелко трясти.
— Такой красивый, — шепчет Отабек и гладит ртом горло, оттянув вырез толстовки.
— Шлем? — Плисецкий мнет его свитер в кулаках и явно чувствует, что плывет, как будто отключается, и почему это совпадает со страшным тянущим напряжением — он каждую мышцу в теле ощущает — не объяснить.
— И шлем тоже, — Отабек смотрит на него в упор, глаза бегают, гладят, по лбу, по ресницам, по щекам и волосам.
Красивый. Ему говорили, да его этим заебали, еще мелким совсем, и приятно ему до сих пор не было.
Было неловко и стыдно, и странно — особенно, если добавляли: «На девочку похож».
Тогда вообще дрянь.
А тут — сразу дергается внутри все и обмирает.
Отабек отпускает его, огладив щеку рукой, и долго смотрит, отойдя на шаг.
— Сейчас, — говорит он и отворачивается, чтобы закопаться в свой рюкзак. Плисецкий вытирает вспотевшие ладони о штаны. Подумав, стаскивает через голову толстовку с футболкой вместе, за ними майку, расстегивает джинсы и останавливается так, задерживая дыхание. Ему дурно, страшно и безумно хорошо. Как будто сейчас будет что-то… как праздник. Еще один новый год, для него лично. Или экзамен.
Да вы просто поебетесь.
Не просто.
Плисецкий зажмуривается, укусив губу, выдыхает, когда Отабек поворачивается.
— Прости, на самое дно зарыл, чтобы не потерять, даже не помялся… Юр. Ты чего?
Отабек стоит с какой-то бумажкой в руках и пялится на его голую грудь и плечи, сделав огромные глаза. Плисецкий чувствует, как закрашивается весь, как в мультике, от пояса штанов до корней волос.
— Ну, это…
Отабек следит за ним бешеными глазами. Больными.
Потом тихо говорит:
— Иди сюда.
— Забей, — Плисецкий чувствует, что сейчас загорится. Вот ведь еблан. — Отвернись.
— Иди сюда, — Отабек шагает к нему, и Плисецкий шарахается:
— Не то подумал! Все, завернули! Отвернись, сказал!
Отабек ловит его, догнав, со спины, вмазывается всем телом, шерстяными вязаными косами по голой коже, и от него обдает жаром. Отабек зарывается носом в волосы на затылке и говорит:
— Рассказывай, что подумал.
— Обойдешься. А то ты не понял.
— Давай переиграем. Я только подарок отдам тебе…
— Я всегда так, — Плисецкий закрывает глаза, чувствуя, как Отабек прижимается — весь, греет собой, дышит в шею. — Обосрать момент — это прямо про меня.
— Неправда, — Отабек щекотно смеется. — Я просто не ожидал. Сам виноват. Тормоз.
— Я думал, ты полез за… неважно.
— «Неважно» у меня в куртке. А тут, — Отабек открывает перед ним ладонь, — тоже тигр. Для тебя.
Плисецкий разбирает только надпись «сертификат».
— Это…
— Это на съемку. Час. Два тигра, лев и леопард. Все дрессированные, со специалистами, никто не откусит ничего, не бойся…
Плисецкий смотрит на бумажку на ладони.
— А… когда?
— На весь месяц. Надо только позвонить.
— А ты со мной пойдешь?
— Если хочешь.
Плисецкий стоит, обтекая. Закрывает глаза:
— Хочу.
И он хочет.
И спросить про кучу денег, про то, нехуй ли больше делать Отабеку, про то, когда он успел — ну понятно, где пропадал три дня, — тоже хочется, но Плисецкий не спрашивает. Это невежливо. Самому ему обычно вроде бы насрать, но сегодня уже хватит быть невежливым. И так дикий — правильно дед сказал.
И Отабек так сказал, еще в Барселоне — дикий.
И посмотрел еще так… нежно.
И сейчас — фотосессию с дикими зверями подарил.
И его самого туда, в центр, самого дикого.
Пизда мне, — думает Плисецкий, разворачиваясь.
И говорит, зажмурившись:
— Давай за курткой.

Сердце опадает мясными кусками в желудок — шлеп-шлеп.
Бабочки, блядь, как же.
Плисецкий думает, что многовато и неправду напридумывали про это все, хоть бы кто сказал, как это страшно и от того еще охуительней.
Как с парашютом прыгнуть.
Надо будет прыгнуть. Сравнить ощущения.
Он придавливает лопатками простынь, Отабек придавливает его сверху, засунув руку с зажатым в ней шуршащим-блестящим под подушку.
То ли чтобы психику не шатать лишний раз, то ли случайно.
Готовился, думает Плисецкий.
Потом расстегивает джинсы на себе сам, уже до конца, наблюдая, как Отабек не раздевается — выкидывается из одежды.
Вот, кто красивый. Ровно смуглый, лохматый, шальной, мышцы — как по дереву резали.
Плисецкий хочет об этом сказать и не может набрать достаточно воздуха.
Поэтому он тянется и трогает твердое плечо, шею, руку у предплечья влажными дрожащими пальцами.
Отабек смотрит на него, не моргая, и дышит тяжело.
Потом перехватывает руку и целует в ладонь.
В кончики пальцев.
Проводит языком между средним и указательным. Трогает там, где Плисецкий порезался.
Плисецкий забывает, где он.
Можно пересмотреть гигабайты порнухи и все равно каждый раз думать — ух ты, так тоже можно?
Ему казалось, народ в видео лижется бестолково, показушно — нафига?
Отабек забирает два пальца в рот и скользит языком по подушечкам, прикрыв глаза.
Плисецкий смотрит, не отрываясь.
Вздрагивает, когда Отабек ставит ногу между его бедер, надавливает.
На нем самом одни трусы и остались. Плисецкий дотягивается и кладет руку на его бедро.
Отабек прикусывает кончики пальцев, глядя в глаза.
Что за хуйня, — думает Плисецкий. Что делать, как действовать, нравится ли ему так, как нравится мне, и почему мне так нравится, почему лежа раскачивает?
Отабек выпускает его мокрые пальцы. Облизывает блестящие губы. Длинно выдыхает.
И, дернув за пояс штанов, вытряхивает его из последней одежды. Плисецкий падает голой задницей обратно в нагретую ямку простыни и задыхается, потеряв весь воздух. Лицо горит.
Отабек скатывает с него носки, щекотно придерживая под лодыжки, откидывает его трусы с джинсами и нависает на локтях, глядя.
Молча.
Но Плисецкий чувствует вопрос.
И спрашивает сам:
— Все? В жопу, да?
И голос не дрожит. Молодец, Плисецкий.
Отабек замирает над ним и делает странное лицо. Потом падает всем весом и смеется в шею, задевая кожу зубами.
Плисецкому не смешно.
— Что?
— Юра, ты такой…
— Какой?
Отабек приподнимается и снова смотрит в его лицо.
— У меня слов нет.
— Но тебе нравится.
— Конечно, — серьезно говорит Отабек. Плисецкий неуверенно улыбается. Отабек продолжает смотреть, и вдруг хочется голову отвернуть. В душу же.
— Ты хочешь?
Плисецкий прикрывает глаза. Тихо говорит:
— Я уже говорил, не спрашивай.
— Почему? — Отабек ведет по его горлу кончиком языка, и Плисецкий задыхается, глядя на потолок и мигающие отсветы от гирлянды. — Потому что ты боишься сказать честно? Не хочешь хотеть, да? Чтобы всегда получалось, что ты ни при чем?
Плисецкий чувствует его голос всей кожей. Он набирает полную грудь воздуха и сгребает за бритый затылок, чуть не царапаясь:
— Подловил. Кое-кто обещал мне терпеть.
— Терпим тогда?
Плисецкий смотрит на него, на заострившуюся линию челюсти, напружиненную и злую.
— Хуй там, — тихо говорит он, нервно улыбаясь. — Я теперь спрошу. Ты хочешь?
Отабек гладит его долгим взглядом, а потом снова медленно облизывает губы, крупно сглатывает, дернув кадыком, и как-то все мышцы в нем разом оживают, перекатываются, натянутые и жесткие.
Плисецкий закрывает глаза и вцепляется ногтями в плечи.

Он сидит за дверью ванной, кажется, уже час. На полу, расставив ноги и пытаясь заглянуть себе как можно ниже, туда, где врачу-то показывают раз в пятилетку. Вспотевшая спина прилипла к двери, и он возит по животу влажной салфеткой, оттирая подсохшую корочку.
— Все нормально? — спрашивает из-за двери Отабек. Дыхание у него загнанное.
Еще бы.
Да. Все нормально, Отабек, если не считать, что я тебе чуть палец задницей не отхватил.
Палец в жопе ощущается, как звучит — палец в жопе. Странно, щекотно, тянуще больно, противно в какой-то момент, а потом их уже два, и Плисецкий начинает метаться и пытаться сначала сняться, потому что когда больно, это еще терпимо, а вот когда стыдно, это уже за край, — а потом наоборот. Надеться.
Он закрывает лицо руками.
Теперь там больно, хотя Отабек делал все очень медленно, по миллиметру в час, кажется. Плисецкий прочувствовал каждую костяшку, каждую маленькую мозоль. Отабек наблюдал за его лицом, двигал аккуратно, раскачивал средний, туда и сюда.
И как-то так руку повернул, и еще спереди сгреб и потянул все, и Плисецкого вдруг высадило к чертям собачьим, он только успел пальцами заскрести по простыне и крикнуть.
Отабек потом повалился рядом и долго целовал его, руки убирал от лица, обнимал и гладил по голове, и кусал под ухом, под волосами, где никто не увидит, но он будет знать, что там — там, у линии роста волос, горит и тянет, если шею повернуть.
Отабек поймал его руку и положил себе на трусы.
Отабек поймал его пальцы ртом и не выпускал, пока не дернулся, окатив Плисецкому ладонь горячим, и застонал — Плисецкий поймал вибрацию подушечками и чуть не кончил сам второй раз.
А потом смылся в ванную.
— Юра, все хорошо, — тихо говорит Отабек за дверью. Это уже не вопрос.
— Нихрена не хорошо. Все через жопу.
За дверью тишина. Плисецкий закусывает руку.
— Ну, ты понял, — говорит он глухо. Судя по звукам, Отабек смеется.
— Есть хочешь?
Плисецкий открывает глаза.
— Хочу. Только это… руки помою. И ты тоже помой, окей?
— Лады, — говорит Отабек серьезным голосом.
Открывает ему Плисецкий уже с нормальным лицом. Получается даже с достоинством пронести свою печальную жопу из дверей к столу.
Они едят, поглядывая друг на друга и странно улыбаясь, и Плисецкий наблюдает, как глаза Отабека становятся больше и больше с каждой ложкой салата.
— Дедов рецепт, — поясняет Плисецкий, показывая на салат. — Выкинем магазинное.
— Нельзя выбрасывать еду, — строго говорит Отабек и облизывает вилку. Плисецкий отводит глаза. — Блин, вкусно, не могу. На коньки не встану.
— Это не первый же Новый Год в твоей жизни, — фыркает Плисецкий. Ему приятно, что еду хвалят. Сам он сюда только резал все, но тем не менее. — Ну и плюс, казахская же кухня. Жир и жилы. Как ты ходишь вообще?
— Да вот не знаю, — Отабек смотрит на него поверх бумажного стаканчика с шампанским. — Но на каток мы пойдем ведь, да?
Плисецкий улыбается в стаканчик.
— Конечно. Надо отдохнуть от катка на катке.
Отабек трогает его ногу своей под столом, и Плисецкий застывает.
— Прости, — спокойно говорит Отабек. — Я не случайно. Но если тебе…
— Все отлично.
Они молчат.
Потом Плисецкий говорит, натянув челку на глаз и уронив вилку:
— Ну бля. Прости. Я еще и ссыкло. Опять удрал же…
— Далеко не удрал, — хладнокровно говорит Отабек и уничтожает помидор. И вдруг стонет в голос. Внутри помидора сыр, Плисецкий изматерился заталкивать. Теперь он даже челюсть роняет, глядя на Отабека: ух ты, сделай так опять!
— И мне все нравится.
— Просто… не вышло, как ты хочешь. Ща я поем, наверну шампуня, и еще раз…
— Юра, — Отабек кладет вилку на стол. — Ты думаешь, я тут ради секса сижу, или тебе просто опять всего пятнадцать?
Плисецкий смотрит на него во все глаза.
— А ты… Нет?
— Нет, — Отабек говорит, теперь обращаясь к столу. — Совсем нет. Ну, не совсем.
— И не из-за метки.
— Она проблемная, — Отабек спокоен, как танк.
— А как же…
— Я тебя хочу, — бесхистростно говорит Отабек. — Но не замучить. А просто хочу. И ты меня тоже. И у нас полно времени.
Это не так. Но Плисецкий смотрит во все глаза. И молчит. У него что-то куда-то едет и проваливается.
— А еще я люблю тебя, — Отабек простой, как пять рублей. Он поднимает глаза и смотрит серьезно, темно, внимательно.
Плисецкий сглатывает обратно, кажется, все внутренности разом. Хватает стол.
— А?
— Бэ, — нежно говорит Отабек и, подхватив салфетку, вытирает уголок рта Плисецкого. — Ты будешь доедать?
— Дурак. Совсем долбоеб, — тихо и быстро говорит Плисецкий и вскакивает. Отабек поднимает глаза:
— Опять убежишь?
Плисецкий молчит.
— Или нет?
Он медленно садится обратно и смотрит на стол. Потом ловит руку Отабека и осторожно пожимает пальцы. Отабек молча подвигает ему стаканчик.
Говорит, глядя, как Плисецкий пьет:
— Мне в ноябре младший точно такой же шлем подарил, как ты. Лаковый, под тигра.
— А.
— Я подумал — для тебя будет. Тебе понравится. И ты мне подарил теперь. Комплект. Два шлема под тигра.
— Будешь носить?
— Буду, — Отабек смотрит на него и убирает, дотянувшись, с лица волосы. Плисецкий тянется за движением и думает:
Пиздец.
И это именно он.
Метка не болит.

Эпилог

Все хорошо.
Все хорошо, кроме ебучих комаров.
Он приехал с кучей бумажек, от страховки при укусе клеща до письменного и немного издевательского заявления, что он, Плисецкий, в курсе, на что подписался, риск для жизни осознает и принимает, и со всей ответственностью относится к тому, чем собирается заниматься. Он ждал подобной хрени от деда, от родителей Отабека, например, но устроил истерику Яков, который как огня испугался, что лучшего из его учеников в межсезонье невзначай намажет на трассу где-нибудь между Барнаулом и Великими Луками. Плюс, во избежание скандала, приплел нотариально заверенное разрешение Плисецкому мотыляться по родным просторам в сопровождении лица, достигшего совершеннолетия. Виктор успел хорошо посушить зубы, размышляя о парадоксальности российского законодательства: в Японию Юра чухнул без проблем, а просто по России прокатиться — сложно.
Плисецкий поорал для проформы, пошутил про бумажку об отсутствии венерических болезней еще, словил пиздюлей за такие шутки даже от неравнодушного Поповича.
Теперь он думает, что если бы хоть одна из драных бумажек отгоняла комаров…
Виноват он сам, конечно, потому что в очередной остановке в придорожной гостинице со всеми удобствами, включая принципиально холодный душ, один шаткий толчок на коридор и пьяных дальнобойщиков, он уломал Отабека взять палатку и дернуть ночевать на природу, в километре от гостиницы «Аленушка». На лужке у лесополосы. Под березками.
Отабек по этому поводу благоразумно помалкивает, сидя на резиновом коврике и намазывая голые плечи вонючей репеллентной мазью.
— Романтика, — говорит Плисецкий, растирая ноги до колена. Смысл имеет вообще раздеться догола и натереться с головы до кедов, потому что лютые челябинские комары жрут через шмотки. — Когда у меня в следующий раз будут еще такие гениальные идеи, будь другом, вломи мне по щам.
— Хорошо, что аже крем положила.
— Да, — с чувством говорит Плисецкий. — Она крутая. Есть мнение, что в молодости только так шарилась, пыль дорог собирала.
— Даже если так, — подумав, говорит Отабек и протягивает руку с тюбиком. Плисецкий подставляет ладонь. — …откуда ей было знать, что нам придет в голову ночевать под открытым небом?
Плисецкому не хочется говорить Отабеку, что в хостеле тяжеловато отдохнуть.
То есть, в последнее время для отдыха ему хватает горизонтальной поверхности и заглушенного двигателя байка, но перед сном Плисецкому хочется не в потолок тупить, а повернуться к Отабеку и просто поговорить. О чем-нибудь. О чем угодно.
Днем он наблюдает спину Отабека, на привалах вокруг них всегда Ермек, Ерлан, Сагандык, Ерген и Антоха. Вообще-то, мужики нормальные, настолько, что сам Плисецкий себя при них не чувствует нормальным нихуя. За редкими исключениями, когда Отабек пересаживается на пассажирское и разрешает Плисецкому повести байк. Тогда жизнь делается лучше некуда, и Плисецкий думает, что он счастливый человек. Остается только дождаться вечера, ужина в какой-нибудь придорожной тошниловке, который кажется самым вкусным за этот год — каждый раз по-новому, — и прохладных простыней в номере на ночь. И тогда, казалось бы, все будет заебись, и можно лежать в темноте, слушать жужжащие мимо фуры и смотреть на Отабека.
Если бы не храпящие в этом же номере Ермек, Ерлан и Сагандык. Ерген и Антоха еще и курят до двух ночи в коридоре или прямо в комнате — в окно.
И у Отабека все время виноватое лицо. Как будто он Плисецкого сюда на веревке припер, пристегнул к мотоциклу и катает насильно. И заставляет ютиться в комнате с пятью байкерами, спать на влажных простынях, дышать никотином и пылюгой и страдать.
Сказать, что это лето лучшее, тоже не получится. Не потому что это не так, нет. Неловко. Их все время слушают.
Не возьмешь же комнату отдельно — поженят.
А так — Плисецкий проспорил и должен спать на улице, чем не отмазка?
Все это Плисецкий с тоской думает, глядя в почерневшее на солнце лицо Отабека. Сам он в первые три дня заезда попросту сгорел в мясо, потом мучительно облез, потом покрылся веснушками, получил пизды по телефону от Лилии за то, во что превратил светлый образ феи за какие-то две недели. Теперь Плисецкий просто налился ровным шоколадным оттенком, что при выгоревших добела волосах смотрится диковато.
— Юра, — тихо говорит Отабек, — что-то случилось?
Случилось. Комары.
А еще Отабек иногда пропускает утреннее бритье, потому что просто неудобно в полевых условиях бриться.
И сейчас он, с завязанной на голове футболкой, в одной безрукавке, с черными от солнца плечами и бородой, похож на бедуина.
Сверчки в траве и бескрайнее поле за спиной Отабека обсирают весь колорит.
Отогнать бы Отабека к мотоциклу в таком виде и там щелкнуть на телефон.
Они еще и заехали в какую-то срань, где не ловит даже 3G, и гордая вывеска «У нас есть Wi-Fi» в баре «Аленушки», — наглая ложь.
И в этом, наверное, большой плюс, потому что это будет фотография для себя, не для общественности, не чтобы запостить, а чтобы потом, в Питере, осенью лежать и смотреть.
Ресницы у Отабека от солнца выцвели, и в волосах надо лбом прорезалась рыжеватая полоска.
А так — черный-черный.
Губы красные, шелушатся.
Плисецкий прикрывает глаза.
— Юра? Голову напекло, что ли?
— Жопу мне напекло, — Плисецкий открывает глаза вовремя, чтобы успеть увидеть, как Отабек ржет в кулак. — Чего? И какой-то кровосос тяпнул, сам знаешь, куда.
— Не знаю, — Отабек делает брови домиком. — Куда?
— Прямо в «C», — Плисецкий потирает живот под майкой. — И в «М» еще. Это пиздец.
— Дай подую, — говорит Отабек, и ему хочется вломить. Или дать. Или и то, и другое.
Плисецкий мучительно жмурится. Отабек — хитрая рожа. Он не может не понимать, чего Плисецкий добивался. Побыть вдвоем так, чтобы никто рядом не маячил, у них не получается с зимы.
После новогодних праздников Отабек знакомится с дедом, и дед укладывает его на диван для гостей. Плисецкому достается своя кровать. И ему кажется, что оторвать момент, чтобы зажаться в углу, проще простого. Поначалу.
В апреле он выходит на Чемпионат России и на время забывает, что такое нормально жрать и спать, не то что общаться с Отабеком. Отабек у себя в Алматы отрабатывает программы для ЧЧК, разделяя его рвение поиметь если не весь мир, то хотя бы часть его. Плюс учеба — у Отабека график особый, но на заочное он переводиться не хочет. Плисецкий обзывает его ботаником — так, любя, разве что с легким беспокойством. Ботаников он не любит.
На Чемпионате Мира они дрыхнут в разных номерах, не чувствуя ног и рук. Все остальное время они могут болтать, сколько влезет, но только болтать, потому что кругом полно народу, и всем, начиная Кристофом Джакометти и заканчивая канадскими чирлидершами, есть дело до них.
После Отабек ломает ногу, и к нему получается прилететь на целую неделю. Чтобы перезнакомиться со всей казахской родней, перепить все сорта чая, обожраться и блевать в первую же ночь, потому что желудок Плисецкого и бешбармак объявили друг другу войну, схлопотать кличку «Принцесса» за это и подраться с братцем Отабека. Не всерьез, конечно. Но все-таки. Мелкий говнюк того же возраста, что и сам ПЛисецкий, но при этом действительно — мелкий говнюк.
Потом начинается сезон, и программы жрут все свободное время. Плисецкий и Отабек договорились раздать по заслугам всем, кто заебал их в прошлом сезоне, обид нет, Скайп не отменили, все хорошо, они разговаривают по часу каждый день, в любом случае, все прекрасно, ничего не болит, и Плисецкого подмывает поорать в окно иногда просто так. Не из-за метки.
И поэтому каникулы вместе в результате кажутся закономерной необходимостью, и по первости Плисецкий на все согласен, и ему кажется решительно охуенной идея объехать вместе на байке пол-страны. Потому что это отличный способ узнать друг друга.
Потому что все у них через жопу. Сначала они раздеваются догола и чуть не трахаются на третий день знакомства, и только потом уже разведывают обстановку.
Хитрому Отабеку легче, у него было пять лет на разведку. И потом пришел и вывалил все и сразу — хочу, люблю, живи с этим.
Не то чтобы Плисецкий жаловался.
Он медленно узнает разные замечательные и не очень вещи. Например, что Отабек вообще не храпит, но складывает на соседа по койке, если такой есть, ноги и говорит во сне. Что он пьет не по-мужицкий разбавленный кофе со стаканом сливок в нем и насыпает туда еще и почти полную ложку корицы. Что он, раздевшись, аккуратно складывает трусы и раскидывает всю остальную одежду. Что он напевает, когда готовит, и никогда — в душе, как делают все нормальные люди. Что он никогда не дрочит утром и почти всегда вечером, любит хаус и электро и ненавидит дабстеп, на спор однажды выпил четыре литра пива, хотя пиво терпеть не может. Что его родной, живущий в Алматы, мотоцикл — самка (Плисецкий долго смеется), и звать ее Элизабет. Что он проколол ухо в тринадцать сам иглой по дурочке, а потом испугался, что влетит, и ходил при дедушке с бабушкой в шапке, чтобы не спалили, пока не заросло. Что он любит спать в пижаме и умеет спать стоя (особенно в сезон и в сессию). Что в школе родителей Отабека дергали к директору стабильно раз в две недели — Отабек в подростковом возрасте разговаривал только на кулаках. Что у него никогда не было желания лизнуть турник («Ты пришелец. Чужой. Что ты такое?»), и что «Чужого» он тоже никогда не смотрел. Что он коллекционирует медиаторы, имеет золотую медаль в школе (Плисецкий не разговаривает с ним два часа), не был на собственном выпускном — ничего удивительного, — и панически боится лошадей. Тут у Плисецкого даже смеяться не получается. Как и над фактом, что по-казахски Отабек почти не говорит.
Отабек не затыкается по телефону — приятный сюрприз от не слишком разговорчивого человека в принципе, — но в Скайпе любит подолгу молчать и смотреть, как Плисецкий ходит по комнате, перекрикивается с дедом, зевает, играет с кошкой и зачитывает вслух ленты новостей. Смотрит и смотрит, и не надоедает же человеку. Снайпер.
Отабек не матерится, и если он матерится — все очень плохо. На первой неделе заезда они встали под Самарой, и Отабек ходил вокруг Элизабет и рычал на все, что шевельнется, кроме самой Элизабет. Остальные сидели в ряд у обочины и ждали, пока это пройдет. Плисецкий опасался шевелиться и взахлеб слушал. Ругался Отабек с кошмарным акцентом — Ермек шепотом сдал, что дед Отабека из глубокой деревни, где все так говорят.
Отабек зачем-то возит с собой сигареты и никогда не курит и Плисецкому не дает — они чуть не подрались в первые дни, когда Плисецкому показалось, что его воспитывают…
Отабек проводит перед его лицом ладонью.
— Юра? Ты здесь?
— Да, — Плисецкий вываливается в воняющую мятой и машинным маслом реальность и закручивает тюбик с мазью, в котором мало что осталось. Отабек смотрит на него, нахмурившись, нагнувшись к самому лицу. — Думал просто.
— Ох.
«Спроси — о чем?»
— Понял. Извини. Тебя оставить?
— Ты… — Плисецкий взмахивает руками, чуть не заехав Отабеку по носу, — клинический! Давай еще, сейчас меня оставь, когда мы удрали ото всех, не прошло и полгода!
Отабек переваривает это почти минуту, а потом говорит, сделав невозможно ублюдское лицо:
— Вообще-то, прошло.
Плисецкий хватает ртом воздух и закрывает глаза, выставив палец — не тронь. Отабек ждет. Потом тихо говорит:
— Я думал, подождать, пока ты сам не захочешь. Отвыкаешь же на расстоянии
Плисецкий мотает головой.
— Тебе плохо здесь? Завтра должны быть в Ульяновске. Оттуда самолеты летают…
Плисецкий открывает глаза и смотрит на Отабека, как на буйного сумасшедшего.
— Ну и… я подумал, ты отвык, и решил не напирать.
— Напирай, — Плисецкий подвигается ближе, собрав задницей коврик, — по-человечески прошу. То есть, уже не по-человечески даже. Ты вообще не скучаешь, что ли?
На самом деле, скучать не приходится, вроде бы и рядом все время человек, а вроде бы…
— Юра, — говорит Отабек мгновенно изменившимся голосом, — я в полном порядке, спасибо.
Плисецкий фыркает и падает на траву, раскинув руки. Лицо горит. Их палатку треплет ветер, и оба поднимают голову на звук. Оба, не сговариваясь, залезают внутрь, потому что анти-комариная мазь, которая, как обещано, должна за секунду впитываться, на ветру бодренько остывает и выстужает мгновенно.
Отабек подает ему полотенце и щетку.
Плисецкий кидает это богатство в кучу рюкзаков и с низкого старта прыгает на Отабека, не то чтобы зарычав — как-то голодно булькнув горлом.
— Раздевайся, — говорит он, кусая под подбородком. Отабек пару секунд просто лежит, придерживая его за спину, а потом говорит:
— Раздевай.
Плисецкий ловит его взгляд.
— Ты смотри, больше не спрашивает.
— Ты выразительный, — подумав, выдает Отабек, и Плисецкий фыркает ему в шею.
А ты охуенный.
Ты меня ждал.
И я тебя, оказывается, ждал.
Тебя. Твою Элизабет и страшную, как Сталин, бабушку, и твоих родителей и твоего говнюка-брата, и офигенную сестру — сестра Отабека — второй Отабек, только старше и женщина.
И твои программы все.
И твои дебильные привычки.
— Аже положила нам гондоны? — Плисецкий садится прямо и сдергивает футболку через голову. Отабек, кажется, видит в привычной, казалось бы, картине что-то новое, потому что лицо его забавно меняется.
Он ведет ладонью по животу, щекочет пальцами, нажимает большим на пупок. Поднимает глаза.
— Не знаю. Позвонить, спросить?
Лицо у Отабека красное.
Плисецкий расстегивает джинсы и стягивает их, насколько позволяет неудобная поза — нога перекинута через Отабека.
— Валяй, я тут подожду.
Отабек решает не смеяться над этой шуткой, а понять ее правильно, потому что он переворачивается, опрокинув Плисецкого на спину и чуть не опрокинув палатку.
Целует, держа за плечи, тянет за волосы, стаскивая резинку, лижет шею долгим жадным движением, кусает за плечо, шипит, когда Плисецкий вытряхивается из штанов до конца и случайно лягает его в живот.
— Больно?
— Ты умеешь лучше, — говорит Отабек и присасывается губами к солнечному сплетению, гнет Плисецкого как проволоку, зажимает рот горячей соленой ладонью, и Плисецкий хватает ее зубами.
Перехватывает губами средний палец и трогает языком.
Отабека подкидывает.
Он смотрит, как Плсиецкий облизывает его пальцы, и молчит опасно. Потом шепчет:
— Добрался.
— Я давно хотел, — Плисецкий закрывает глаза и затягивает до последней фаланги с безымянным вместе, и вздрагивает, когда Отабек стаскивает с него трусы. — Один-один.
— Зараза, — говорит Отабек. И ахает. И подгребает его всего под себя, прикипает ладонями к лопаткам, животом к животу, горлом, бьещейся жилой — в ямку между шеей и плечом, и стонет, зарывшись лицом в волосы, глухо — чтобы не услышали.
— Давай, — говорит Плисецкий. И сминает задницу через джинсы, и подбивает пяткой, и тонет, переставая успевать за сменой событий, отслеживая краем уплывающего сознания — Отабек мнет его, вдавливая пальцы до синяков, не церемонясь, и переворачивает на живот, и придерживает под животом и за бедро, растирая скользкое пальцами между ягодиц, а потом внутри, до жара во всем теле и пятен перед глазами. И дышит между лопаток, и поддергивает к себе за пояс, пристраивая удобнее, и трогает ртом ухо — Плисецкий разбирает по нотам его длинный дрожащий выдох и дуреет от этого звука сам, и только потом понимает — все, готов, потрачен, и ничего сильно страшного, и от турне по России на байке и то жопе больнее, а сейчас — шевелись, Отабек, движение — жизнь, не бросай меня так, не замирай, не растягивай удовольствие, не жалей меня, или, наоборот, сжалься, потому что стоять вот так никаких сил нет. Делай что-нибудь, делай музыку, делай больно, только не молчи больше, не жди дольше…
Плисецкий всхлипывает в соленую жесткую ладонь, пережавшую рот, выгибается, вкладывается в каменно-твердый живот и грудь, вписавшись, не оставив ни сантиметра между ними, и быстро дышит носом и быстро дергает головой — двигай.
Отабек роняет его на матрас, выдавив воздух из груди сразу весь, и фиксирует, зажимает всем телом, и двигается глубоко внутри, подавая бедрами, без размаха и шлепка, медленно и тягуче, и Плисецкий уже собирается орать — его скручивает и жует изнутри, и хочется больше и быстрее вообще неосознанно.
А потом он ловит смысл, ловит все и сразу, и под опущенными веками загорается красное, и движение становится понятным, и он может отследить каждую секунду скольжения, ровно до момента, когда внутри что-то екает, сцепляется, и это заставляет пропадать слух и зрение, как будто в воздушную яму ухнул.
Его раскачивает так долго, потирая животом о плед под ними, кидая то вниз, то вверх, и кончает Плисецкий вдруг и резко, не ожидая сам. Его выкручивает, как тряпку и отпускает разом, развязав все узлы в теле сразу.
Возвращается он медленно, открывая глаза, видит у своего лица свалянный и потный клок светлых волос, пеструю ткань пледа, божью коровку, у которой ни стыда, ни совести, и свою руку с белыми от напряжения костяшками, сцепленную с пальцами Отабека намертво.
— Говна-то, — сипит он не своим голосом, и Отабек, тяжелый и мокрый на нем, смеется — тепло, всем телом, так, что Плисецкого прошибает волна дрожи, подлой, нежной. И еще одна.
— Бля, — говорит он.
Отабек целует его в мокрые волосы, прилипшие к щеке.
Мокрое все.
Наверное, на клеенке палатки изнутри испарина.
Как в «Титанике».
Отабек на нем не плакал, и вот его-то Плисецкий всю жизнь и искал. Чтобы установить, что слабое место сильного Отабека — «Король Лев». Наш человек, оставайся навсегда.
Отабек кладет голову между его лопаток и рвано дышит. Плисецкий не чувствует, как стучит сердце — он весь бьется. Пульс постукивает ровно и быстро.
Где-то вдали слышно, как едут машины по трассе, где-то поближе надрывается саранча, или сверчки, или еще кто — Отабек должен разбираться.
В углу палатки лежат два одинаковых шлема.
Завтра должен быть Ульяновск, из него самолеты летают.
Ну и молодцы.
И хуй с ними.
Плисецкий засыпает, улыбаясь.
И просыпается очень поздно.
Примечания:
Ни разу не летняя глава, господа, но какое лето, с другой стороны, такой и фанфикшн.

Это все.

Вторая часть была сложнее в работе и дороже автору, неудивительно, что автор ее закосячил, где только мог.
Посвящаю ее Мелкому, который знать не знает, что за ебанина кумыс, но помог уже одним своим существованием.
Государю прежде всего, любви всей моей жизни.
Насте, которая прислала мне Плющенко именно тогда, когда я ждала знака.
Маме, которая, глядя на меня, сказала однажды легендарное: "Надо же, как интересно получилось".
Джуди, которая создала для меня канон.
Тетт, которая одним метким предложением задала весь вектор Юрочки.
Спасибо вам.
Спасибо всем.

Текст уходит в долгожданный тотальный бетинг параллельно с переводом на буржуйский, часть про Криса в работе.

Да пребудет с вами Сила.

*My Chemical Romance - Summertime