2к16.

Говорят, что слёзы — это слабость… это не слабость, это доказательство того, что у человека есть душа.

      Не позволю кому- либо видеть мои слезы! Никто не вправе видеть мои слабости!       Мне едва удалось добежать до дома, сдерживая слезы. Горло словно сжали в тески, становилось все труднее глотать воздух. Я жадно впивалась в каждый вдох. Глаза, как бездонное море, только и искали протока, чтобы излить свою соленую боль.       Я захлопнула за собой входную дверь и, словно свежая смола, стекла по ней вниз. Все вокруг расплылось, и жгучие слезы градом побежали по щекам. Я зажала ладонями рот, чтобы ни одно живое существо не могло слышать, как мне сейчас больно. Но было мне больно вовсе не за себя! Я не могла себе простить то, что причинила боль моей… Королеве. Вспоминается ее образ и угасшие глаза. И вновь слезы бьют ключом.       Просидела я в прихожей час, а может и два. Не знаю. Счет времени я точно потеряла. Мне стоило привести себя в порядок до того, как придет мама, чтобы не было лишних вопросов. Я приняла ванну и легла спать пораньше (хотя я так и не смогла заснуть). Мама пришла за полночь. Заглянула в мою комнату, а потом проследовала в свою.       Когда я встала, ее уже не было, зато была записка на кухонном столе: «Мышка-малышка, доброе утро! Твой завтрак на столе! Успехов в школе!». Это невольно подняло мне настроение, пока я не вспомнила о вчерашнем дне. Не спеша я сытно позавтракала и пошла также размеренно одеваться.       Сегодня к третьему уроку. Первый русский. К счастью или к несчастью? Может опоздать? Или вовсе не пойти? Нет! Я же не трусишка, да и… Хм, не знаю. Поля ждала меня в раздевалке. - Оу, брат, выглядишь ты хреново! Никак пьянку без нас устроила?! -… - Так, ладно, потом расскажешь. А сейчас я тебе такое расскажу! Тихоня…       Я слышала, как Поля тараторит, а мне и правда было плохо, как после пьянки. Мне было совсем не до Поли, не до Тихони и вообще не до чего в мире! Кроме нее.       Мы зашли в кабинет, как ни в чем не бывало. Только когда я заняла свое место, то заметила, что на месте Натальи Андреевной сидит другой преподаватель. Меня объяло чувство горечи на душе, разочарования и даже немного обиды. Неужели она испугалась? Ведь даже я… здесь!       Звонок разорвал остатки моего сердца, а мои мысли превратил в пепел своим свинцовым звоном. Пожилой мужчина встал, поприветствовал класс и представился. Он сильно шепелявил и говорил в нос, из-за чего половину из того, что он говорил, слышал только он сам. Мое забвение поглотило всю его речь.       Спустя минут 7-8 после начала урока, как я вдруг очнулась и скорее всего даже его перебила, но мне действительно было важно знать: - Не могли бы вы сказать нам, что произошло с Натальей Андреевной?       Мужчина поправил очки и с недоумением уставился на меня. Он, было, произнес первый звук, но это получилось как-то сипло, и он откашлялся. - Ей нездоровится, но не нужно так волноваться: она скоро…       Часть фразы бедняги опять потерялась, но уже из-за легкого скрипа двери. Я только расслышала мерный стук шпилек и тут же зажмурила глаза. Я знала, что это она. Чувствовала. - М, Наталья Андреевна, милочка, мы как раз о вас говорили! – восторженно воскликнул мужчина. - Вот как! Уже соскучились? – голос был точно ее, но как-то хрипел и звучал болезненно.       Класс загоготал и стал жужжать словно улей. - Милая Наташенька, да вы же больны! Вам бы больничный взять! – обеспокоенно заметил наш несостоявшийся учитель.       Это меня настолько взволновало, что я даже открыла глаза, но не повернула головы на нее, а лишь следила за ней боковым зрением. - Нет, что вы что вы, Родион Сергеевич! Я справлюсь, мне ничего не страшно! – уверенно и даже с некой издевкой сказала она.       Мне на секунду показалось, что она стрельнула глазами мою сторону. И это колкое замечание было в мой адрес. Мне стало стыдно за свои мысли. - Если так, то прошу, продолжайте урок сами! - Родион Сергеевич встал, дружелюбно улыбнулся всем и покинул кабинет словно тень.       Урок прошел тихо и даже тривиально. Это было совсем не похоже на нее. Однако все это было, возможно, даже к лучшему: никто не кричал и не мешал ей. Все с пониманием и снисходительностью отнеслись к ее состоянию. Я с нетерпением ждала конца урока: мы обе вернулись на поле боя и, возможно, нам обеим есть, что сказать друг другу. За эти оставшиеся полчаса я уже решила, что никакой Глеб мне не нужен! Мне не важно, что скажут или подумают другие! Только бы сказать…       Звонок. Она стоит спиной к классу и записывает домашнее задание. Класс тихо уходит. Поля хотела, было, подождать меня, но, кажется, без слов меня поняла и оставила нас одних. - Наталья Андреевна, - начала я было уверенно, - вчера это была ошибка…       Она порывисто перевела на меня глаза и не дала мне закончить предложение. - Да, ты права, это было ошибкой с моей стороны. Мне не следовало. Что я себе позволила! Но мы же взрослые люди и можем это забыть, да ведь, Женечка? Вся моя решительность куда-то рассыпалась. Я бы должна протестовать, я и хотела противостоять всему миру ради нее, но что это? Раз она сама хочет… Стоит ли мне настаивать? - Да, конечно, я рада, что все так…гладко!       Я стала пятиться к двери и одновременно держать улыбку: только она сейчас могла удержать меня от желания разрыдаться. Я почти шагнула за порог, но почувствовала, что с правой щеки на пол упала слеза. Мою каменную улыбку разбила, словно ударив в гонг, эта одинокая слеза.       Она видела… Заметила… Она увидела мою слабость! Она поняла, что она - моя главная слабость. Она вскочила с места в мою сторону и протянула руку. - Женя, постой!       Но я уже бежала по опустевшему коридору и, завернув за первый же угол, прижалась к оледенелой стене. Я слышала стук ее туфель, бьющийся о стены коридора. - Женя! Женечка! Постой! Мне ведь также больно…- ей было трудно кричать, и последняя фраза уже шепотом проползла по стенам. Я не вышла, хотя и услышала то, что хотела.

***

      Мне хотелось поскорее со всем этим покончить, поэтому конца уроков я дожидаться не стала. Влетит мне за это потом, конечно, но она того стоит!       Я вызвонила Глеба. Он прогуливал пары и спал дома. По голосу он был еще и пьян. Мне пришлось около 15 минут стоять около его квартиры и мерзнуть, пока этот петух не выльет ванну геля на свои волосы!       Наконец он открыл мне дверь. Он только что вышел с полотенцем на бедрах. (Чертов Тарзан!).       Мы прошли на кухню. Я сделала ему черный чай. Не помогло: он продолжал вести себя как пьяный придурок! Я с трудом усадила его за стол, а сама встала к нему спиной и уставилась в окно. Мне почему- то вдруг стало стыдно его бросать, и мне казалось, что если я не буду смотреть ему в глаза, то так будет проще. - Глеб, мне нужно поговорить с тобой… серьезно! – я запнулась: чувствовала, как он буравит глазами мою спину. - Говори. - Ты хороший парень и даже милый, но вместе мы быть больше не можем! Я не тебя люблю.       За спиной я услышала грохот и почувствовала, как он схватил меня за руки. Глеб развернул меня к себе, взял в тиски и толкнул на стол. Стал стягивать мои штаны, несмотря на мои возражения. Я замахнулась, чтобы ударить его изо всех сил, но он становил мою руку и отвесил мне звонкую пощечину! Он зажал мне рот, чтобы я не визжала. Затем опустил полы своего полотенца. - Ах ты, потаскуха! Я ведь тебя люблю! Ну, ничего, я тебя сейчас проучу! -Глеб,- из-за угла коридора послышался женский заспанный голос, - ты чего делаешь?!       Его брови вдруг перестали являть собой массив, хватка ослабла, и я смогла его оттолкнуть.       Девушка бросилась к нему с криками, ударяя его в мокрую грудь. А он, как обелиск, неподвижно стоял и смотрел в пол.       На раздумья у меня времени не было. Я оделась и побежала прочь от этого воспоминания. Мне не было теперь его жаль. Ничуть. Он оказался последней скотиной!       Эта сцена хоть и дала прояснение происходящему между мной и моей Королевой, но и в то же время посеяла мрак во мне, заставила усомниться во всем, что вообще сейчас со мной происходит. В душе бесновала буря, но плакать совсем не хотелось. Да, было тяжело, но, может, за эти дни я уже выплакал все, что могла? Или, быть может, просто он не стоит моих слез?