Карта XIII. Я не верю в пророчества.

POV Tom:

Да как он может говорить так? Что он вообще понимает? Конечно, прельстил титул мой, как всегда. Он не любил меня, и не полюбит. Безродное существо в красивых одеждах. Всё это его напускное спокойствие - это всё расчет, продуманное поведение, игра. Он просто пользуется своим положением, дымкой тайны, которая окутывает людей его профессии. Игра, рассчитанная на тех, кто не в силах устоять перед его красотой. Звёзды? Я уже ненавижу это, ненавижу пророчества, ненавижу всё, что связано с предопределённостью. За это я ненавижу и Святую Церковь. Я сам хозяин своей судьбы! Я лечу по узкому тёмному коридору, забыв свечу в алькове Билла, и я в ярости. Ощущение собственной несостоятельности приводит в бешенство. Распахнув дверь своих покоев, бросаю и бью всё, что попадается под руку. Ты лживый! – на пол полетело зеркало, разлетаясь на тысячу осколков. Ты заставил меня поверить твоим глазам, твоему телу! – с тумбы полетели медные кувшины. Ты глуп, просто глуп, если считаешь, что можешь предугадать мои мысли и действия! – сдираю с ложа перину и простыни. Ты та прекрасная пыль, от которой ничего не остаётся, когда она попадает в королевский замок! – на пол летит бархатный балдахин вместе с держателем. Я ненавижу тебя!!! Падаю на колени, прямо на осколки, чувствуя боль, но даже не пытаюсь её прекратить. Ударяю по полу кулаками, чувствуя, как кожу пронзает стекло. Моя последняя попытка открыть сердце… Последняя попытка любить… А ты, ты просто предугадал, ты просчитал это! Я умираю от неизвестности, боюсь даже подумать о тебе как-то не так, а тебе заранее всё известно? Сижу на холодном полу, глядя на израненные руки. Кровь стекает тонкими ручейками, осколки причиняют боль, которая всё равно не перекроет той, что зародилась в моём сердце. Ведь даже если ему обо всё рассказали звёзды, то он просто мог узнать меня и мои слабые места через них, и научиться на меня влиять. Я не хочу быть марионеткой, я не хочу, чтобы меня предугадывали, не могу… Хотя… Я же помню его глаза, я знаю его мысли. Моё сердце никогда меня не обманывало, оно всегда говорит мне, подсказывает. Я чувствую его, я знаю его мысли. Я вижу, что он любит меня… Святые угодники! Пречистая Дева! Да ведь он ни за что не хотел причинять мне боль. Если бы он был расчетливым красавцем, который метит в придворные, он ни за что бы не сказал сейчас этого! Это я - глупец, что не понимает его языка! Он говорил мне совсем не то, что я услышал. В его словах не было и намёка на власть, или на управление мной. Он пытался доказать мне, что все мы управляемы, а не то, что поймал меня в свой плен. Я обещал, что не оставлю его, а сам готов отказаться в первый же день. Я сам я не смогу без него больше, я не смогу просыпаться по утрам, не думая о нём; я не смогу разговаривать с кем-то, не вспоминая, при этом, его голоса; я не смогу дарить кому-то ласки, не вспоминая того, как он таял в моих руках; я не смогу смотреть в глаза другим, не вспоминая его глаз, таких чистых, но таких глубоких и затягивающих. От кого бежать? От самого себя? Он видит насквозь меня и мои недостатки, он в первый день рассказал обо всех моих слабостях. Он сам – сврхъестественное явление, не имеющее ничего общего с этим миром. Я не увидел и не услышал его. Если я пойду к нему сейчас, то кем я буду выглядеть? Он не захочет видеть меня, отвергнет, прогонит. И будет прав. Но тогда не выдержит уже моя гордость… Я жадно присосался к горлышку сосуда с анжуйским вином. Всё разнесено в щепки, начиная с моего сознания. Тихий стук в дверь прервал поток боли, разрывавшей сердце. — Кто? — Позволь мне войти, — его тихий голос, донёсшийся из-за двери, сжал это сердце холодными тисками. — Зачем вы пришли? — Узнать… — тихий всхлип, — За что ты… вы так со мной? — А вы не понимаете? – я усиленно пытаюсь придать голосу твёрдости, но не могу сдерживать того, что определённо чувствую к этому странному мальчику. — Нет… — снова всхлипывания. — Вильгельм… не мучьте ни себя, ни меня, это бессмысленно. В ответ я услышал только рыдания. В сердце бушевал ураган, который разрывал меня на две части. Быстро поднявшись, я подошёл к двери. Отворив её, я увидел его, сидящего на полу и сотрясающегося от рыданий. Рядом стоял Сэдрик, ошалело взиравший, то на меня, то на своего хозяина. — Билл, перестань, не нужно тут сидеть, не надо, чтобы видели. Билл! – я попытался поднять его, но он только упал к моим ногам, бормоча что-то непонятное на своём родном языке. Слуга ещё раз, с ужасом, посмотрел на меня и ушёл, а я, чувствуя себя последним мерзавцем, с трудом поднял Билла и повёл к себе. Когда мы зашли в освещённое помещение он сначала посмотрел на меня и его глаза расширились от страха. Он потянулся к моему лицу, затем посмотрел на мои руки, потом по сторонам. И только сейчас я вспомнил, что час назад разгромил опочивальню, изранил руки и колени осколками битого зеркала, и даже пригубил вина, в надежде заглушить боль. Только не чувствовал ни капли опьянения. Теперь гораздо важнее было состояние Вильгельма, который сейчас больше походил на мертвеца. — Что тут произошло? Ты весь в крови… — холодные подушечки его пальцев снежинками коснулись моих щёк. — Да так, пустое. Теперь я должен просить у тебя прощения, — я потянулся к нему, желая взять за руки, но ладони пронзила боль, и я вспомнил об осколках. — И руки? Силы небесные…. Том… — он подвёл меня ближе к канделябру, вытащил тонкими пальцами один осколок, потом другой, третий. По его щекам текли слёзы, которые капали мне на ладонь, и, смешиваясь с кровью, стекали на пол. Вытащив все осколки, Билл поднёс мою руку к губам, и стал собирать кровь поцелуями, периодически произнося какие-то слова на непонятном мне наречии. Затем он, так же бережно, взял вторую ладонь и провёл по ней языком. Потом зубами вытащил из неё ещё пять осколков, нащупывая их кончиком языка. Я, словно заколдованный, смотрел на него, боль медленно отступала, а дыхание учащалось. «Вылечив» мои руки, он поднял голову, и посмотрел мне прямо в глаза. Блики огня порхали по его лицу, в покрасневших глазах ещё блестели слёзы, а на припухших губах алели следы моей крови. Я потянулся к ним, и затянул его в долгий, мучительный поцелуй с солёным привкусом слёз и крови. Редкие всхлипы, вырывавшиеся из его уст, разрывали моё сердце, а сам я теперь чётко понимал, что звёзды сказали ему правду. Билл первым прервал это безумство, и отстранившись от меня, громко позвал слугу. Сэдрик, съёжившись, юркнул в комнату, не поднимая глаз слушая указания господина. Билл повелел принести чистого снега в медном тазе, полотенце, и назвал несколько лекарств, которые тот должен был найти в сундуках. Когда паренёк вернулся со всем необходимым, Вильгельм мне раздеться. В иной раз я не удержался бы от того, чтобы не отпустить колкой шутки на этот счёт, но с ним у меня этого не получалось. Пока он раскладывал лекарства на подносе, я полностью разделся, и сел на ложе, замотавшись в простыни. Мой мальчик взял таз со снегом и подсвечник, и сел на полу, у моих ног. Сначала рассмотрел каждый порез на моих коленях, нежно провёл по ним пальцами, потом повторил то же самое языком. Моё сердце билось уже где-то в горле и в висках. Я вцепился пальцами в край постели, пытаясь успокоить разбушевавшееся воображение. <cnter>POV Author:</center> Яркое мерцание пяти свечей освещало силуэты двоих влюблённых, сидевших в сыром, необогретом алькове. Но они не замечали сейчас того, что тут не было камина, не было даже шкуры на полу. Один сидел на краю разворочённого ложа, тяжело вздыхая, иногда с тихим стоном запрокидывая голову, не в силах выдерживать нежных прикосновений того, второго, который сидел в его ногах. Но второй, казалось, не был взволнован ни капли. Он сосредоточенно и бережно обрабатывал раны своего возлюбленного, который сам их себе нанёс. Молодой маг всем сердцем пытался разгадать этого сложного, но в то же время настолько по-детски простого Тома. Сам же Дадли сидел, и понимал, что только в его пошлом уме, даже в таком состоянии, могут появляться мысли о запретном. О том, что он пообещал не сделать, пока Билл сам не примет решения. Он видел, что его любимый мальчик был трепетно нежен, но в его глазах не плескалось желания, он только дарил ему свою любовь. Любовь не плотскую, не желание, не притворство, в которое всегда верят сами притворщики, называя его истиной. А что он сам мог ему дать? Мир, в котором никогда не было Вильгельма, но в котором был сам Том. Он прекрасно понимал, что эту хрупкую лилию (именно таким он видел мага) очень легко сломать, если она попадёт во дворец, если столкнётся с той частью жизни, которую так чётко и правдиво объяснял тем, кто приходил к нему за советом, но которой сам совершенно не знал. Сначала Вильгельм слизал с коленей Тома всю кровь, потом взял в руку горсть снега и провёл им по повреждённой коже. Потом сделал то же самое с израненными ладонями. Повторив прикладывания несколько раз, он отставил таз с окровавленным снегом, и взял порошки и мази, принесенные слугой. Промокнув ранки сухим полотенцем, он стал бережно наносить мазь, присыпая её белым порошком, который пах чем-то хвойным. Закончив обрабатывать эти боевые ранения, Билл поднял свои чёрные глаза на Тома и увидел, как по безупречному лицу спускаются две слезы. — Прости меня, если сможешь… — тихо произнёс Том, проводя рукой по шёлковым волосам юноши, вкладывая в свой взгляд всю свою любовь к нему. — Я понимаю, что на самом деле не нужен тебе, — Билл так и держал руки на коленях Дадли, который обмер от этого ответа, — Я уеду. Завтра. — Что ты говоришь? Билл, мальчик мой! Не смей даже думать! – Томас попытался приподнять его с пола и усадить рядом, но тот не поддался, упираясь в его колени. — Тебе плохо? – в глазах мага сверкнули странные искры, когда он вновь обратил их к Тому, перемещая руки на внутреннюю поверхность его бёдер. Дадли успел лишь сделать вдох, чтобы ответить любимому, как тот резко откинул простыню, скрывавшую его наготу. Потом он заставил Тома откинуться на постель, а сам встал на колени меж его разведенных ног. Нежно поглаживая бёдра своего любимого, Билл стал покрывать горящую кожу поцелуями, вырывая из него, каждым следующим, громкий стон. Приподнявшись на локтях, Том посмотрел на своего мальчика: ещё недавно юноша был робким и холодным, а сейчас его лицо приобрело какие-то резкие черты. Растёкшаяся под глазами сурьма, кровь на губах и руках, делали его похожим на вампира. Такого же бледнокожего и черноволосого, как описывали этих существ древние легенды. Блики от свечей создавали такой угол падения света на его глаза, что они не казались больше чёрными. Они, скорее, выглядели жёлтыми и прозрачными. Осыпав поцелуями пах Тома, Билл высунул кончик языка, и провёл им по всей длине возбуждённого ствола. Дадли издал какой-то сдавленный стон, и опустился на подушки, не имея больше сил смотреть на это. Билл сначала нежно обвёл головку языком, а потом полностью взял его достоинство в свой горячий рот, после чего выпустил, и засосал яички, лаская дрожащей рукой пылающее достоинство Тома, которого уже уносило на крыльях блаженства куда-то далеко, где был только Билл и он сам, и никого больше. Он уже задыхался в собственных стонах и неосознанно надавил на затылок Билла, когда тот снова взял ртом его горячий ствол, посасывая, и подстраиваясь под нужный ритм. Через несколько секунд Том вскрикнул и выгнулся на постели, изливаясь в рот Билла, который выпил его семя до последней капли. Вместе с наслаждением пришла невесомость и долгожданный хмель ударил в голову, но скоро опомнившись, Дадли приподнялся и припал к раскрасневшимся устам юноши, который всё так же стоял на коленях у его разведенных ног и пытался отдышаться. — Иди ко мне, — Том нежно потянул юношу на себя, и тот повиновался, — я хочу… — он потянулся бёдрам Билла, когда тот лёг рядом, но маг остановил его. — Не надо. Билл лёг рядом, прижавшись к Тому всем телом и положив голову ему на плечо. Тот укрыл их обоих толстым покрывалом, и зарылся лицом в пушистые волосы, нежно щекотавшие щёки. Вильгельм уснул через несколько минут, тревожно вздрагивая и вздыхая во сне. С одной стороны Том видел, что мальчик не притворяется, подумать только – каждая девица и каждый юноша, имевшие с ним связь, хоть раз закатывали скандал, не то, что без стука врывались в его покои за объяснениями, а вообще, бывало, срывали двери с петель, требуя своё. Были среди них и те тихие овечки, что поначалу казались такими чистыми и невинными, но как только понимали, что Дадли просчитал их планы, непременно открывали своё истинное лицо. Юноши, чуть ни разрываясь, кричали, как им было унизительно ложиться под него, а милые девицы из почтенных семей использовали такую брань, что торговец с рынка позавидовал бы такому запалу. Они сами всегда добивались Тома, как один, а потом начинали пользоваться его преимуществами приближённого ко двору. Один Вильгельм ни разу не повёл себя недостойно, ни разу не высказал ни единого желания. Дадли сам пришёл к нему. Сам вырвал его из жизни, которой тот жил до своих лет. То, что произошло между ними сейчас, Томас, как ни старался, так и не понял. Маг был действительно странным молодым человеком, реагирующим на происходящее совершенно не так, как большинство людей. Для того, чтобы понять его, необходимо было хоть отчасти знать то, чем он занимался, хоть немного изучить материи, которыми жил Вильгельм. И Том решил действовать самым верным способом – почитать книги, которые были у мага. Он посчитал это самым правильным - узнать философию, которой руководствовался возлюбленный. Погрузившись в эти раздумья, Том сам не заметил, как провалился в глубокий сон. Спал он чутко, а потому постоянно просыпался, поскольку Билл непрестанно стонал и ворочался во сне. Дадли слышал своё имя, среди непонятных слов, Билл цеплялся за него руками, постоянно всхлипывая, и измучившись за всю ночь, немного успокоился только к утру. Проснулись они ближе к полудню. Билл потянулся и сел в постели, осматриваясь по сторонам и пытаясь вспомнить события прошлого вечера. Он громко позвал Сэдрика, который мгновенно оказался рядом, поскольку всё утро сидел у двери, не желая отдаляться от своего хозяина. Слишком плохо вчера всё выглядело. Войдя, слуга сразу стал прибираться в покоях, позвав ещё двоих служанок, которые вычистили пол и принесли новое зеркало. Том всё пытался поймать взгляд Билла, чтобы хоть как-то уловить его настроение. Но маг всячески избегал смотреть ему в глаза. Так и не добившись ничего, Дадли принялся за трапезу, а его возлюбленный только выпил молока. Слуги снова собрали вещи, и повозки двинулись в Ноттингем, сопровождаемые двадцатью алебардистами, заботливо присланными Его Высочеством. В девять часов вечера они, наконец, добрались до города. Мороз усилился, но в замке Дадли хорошо топили, и зайдя в нижнюю залу, Билл радостно закружился, скинув с себя обе шубы, в которые был вынужден кутаться всю дорогу. Том улыбнулся этому детскому порыву, и тут же скомандовал приготовить ванну для Билла, чтобы ещё немного его побаловать. А сам, тем временем, решил собственноручно подготовить личные покои для своего загадочного любимого.