Карта XIII. Я не верю в пророчества.

POV Author:

— Кто вы, и что вам надо? – через закрытые ворота крикнул Том. — Луи Франсуа де Монморанси, граф де Блуа, де Лавальер и де Лизье! — воскликнули по ту сторону. — Я только что из Парижа, следую в Лондон, но мне кажется, что меня преследуют, а вы, мсье, близкий друг Его Высочества, насколько мне известно! — Сколько с вами человек, мсье граф? – спросил Том, жестом показав сторожевому на башне перепроверить. — Я, слуга и телохранитель! — ответствовал назвавшийся графом, а стражник на башне утвердительно кивнул. — Открывай! – скомандовал Том, и двое алебардистов отперли тяжёлые засовы, — Рад приветствовать вас в наших владениях, господин де Монморанси! — Можно просто Луи, Томас, мы ведь знакомы с вами! — сыграв в скромность, ответил Монморанси, сам себе удивляясь, как и глазом не моргнув, только что назвался графом, к тому же, он ненавидел, когда его называли Луи. Но это Дадли помнил, только не стал переспрашивать. Улыбнувшись одной из своих самых добродушных улыбок, Том приобнял спешившегося «графа» и повёл в дом. Стражники, тем временем, заперли ворота, а подошедший дворецкий занялся расположением свиты. Поскольку была поздняя ночь, Том сразу же провёл гостя в запасные покои, и пожелав спокойной ночи, удалился в их с Биллом опочивальню, без дальнейших расспросов – всё завтра. Запершись, француз позволил себе расслабиться, тихо посмеиваясь тому, как легко ему удался обман. Предупреждённый Джаредом, он уже представлял себе общую атмосферу в этом доме. По прибытии, взору де Монморанси представилась довольно-таки красочная картина. Этот человек привык следить и подмечать мельчайшие детали, и сейчас он старался запоминать абсолютно всё, что могло потом стать ему полезным. Когда перед ним распахнулись ворота, его взору предстал Том, который в этот момент был больше похож на грозного олимпийского бога: он стоял с факелом в руке, а лицо приобрело агрессивный оттенок из-за сдвинутых на переносице густых бровей и бликов, что падали от пламени. Глаза были чёрными, а взгляд глубоко пронизывающим. Виконт давно не видел Дадли, и сразу отметил, что с каждым годом он становится всё более привлекательным. И хотя Том надел самую радушную маску, напряжение, исходившее от него, он скрыть не смог. «Ревнивец, который не переносит потенциальных соперников на расстоянии меньше мили от своего экзотического цветка…» — пронеслось в голове Франсуа. Уже представляя, как выглядит маг, французский вельможа закрыл глаза и мечтательно улыбнулся, в предвкушении завтрашней встречи.

POV Tom:

Мне абсолютно не нравится этот Франсуа. Да что там! Я прекрасно помню, как он вечно был недоволен, когда его называли Луи! А теперь он называется Луи, к тому же графом де Блуа? Да я с таким же успехом герцог, как он граф. Он был виконтом, и стань он графом, непременно бы все знали. Да и, как известно, батюшка его ещё здравствует, как граф де Блуа. И зачем ему понадобилось, в наше-то неспокойное время, ехать из Парижа в Лондон? Меня измучили догадки, пока я поднимался к нам. Оставив горящий факел на стене у дверей, я приказал стражнику внимательно следить за гостями. Когда я вошёл, Билл испуганно взирал на меня, сидя на постели, и чтобы успокоить своего дикого оленёнка, я протянул к нему руки. Он радостно ответил на мои объятия, покинув альков и крепко прижавшись ко мне, вмиг оказавшись рядом. Его прохладные руки заскользили по моей спине, пока он покрывал нежными поцелуями мою шею и плечи. Обхватив ладонями его бледненькое личико, я заглянул в блестящие глаза. — Кто это был? – спросил он, нежно целуя. — Один наш друг. — Друг? – он внимательно посмотрел мне в глаза. — Да. Больше он ничего не сказал, только тихо вздохнул, и мы переместились под балдахин, где нас уже давно ожидал Морфей. В объятиях любимого я быстро забыл обо всех своих подозрениях и уснул, вдыхая сладкий аромат вербены исходивший от него.

***</cnter> Утро встретило нас облачным небом и странным предчувствием. Проснувшись, я ещё долго оставался в постели, ожидая пробуждения Билла. Я люблю смотреть на него, разглядывать, запоминать его черты. Он лежал на животе, изредка вздыхая и забавно хмуря брови. Что снилось моему мальчику — я не знал, видимо, что-то тревожное. Откидывая с лица короткие пряди чёрных волос, я долго поглаживал мраморно-прозрачную кожу кончиками пальцев, заставляя любимого ещё больше хмуриться. В конце концов, два чёрных веера вздрогнули, и мой Билл открыл глаза, тут же одаривая меня нежной улыбкой. Он потянулся ко мне рукой, а я, перехватив её, поцеловал тёплую ладошку, мысленно благословляя жизнь за этот живой дар. — Мне снился дурной сон, — сообщил мой провидец, задумчиво глядя на себя в зеркало. — И что же такое тебе привиделось, душа моя? — Надо спросить у Таро… — Тебе неспокойно? Билл только пожал плечами, и мы спустились в трапезную, где нас уже ожидали отец и граф, которого меня так и подмывало назвать виконтом. Но совсем не хотелось бессмысленной дуэли, тем более в наше время, тем более с другом Джареда. Мы встречались не раз, как в Англии, так и во Франции. Он привлекателен, и кажется, они с принцем более, чем очень близкие друзья. — Томас! Сынок, а вот и вы! — Моё почтение, отец, и вы, граф… — О, вы нас представите? – Франсуа поднялся, одаривая лучезарной улыбкой моего Вильгельма, который до сих пор не издал ни единого звука, прячась за моей спиной. — Конечно же. Имею честь представить вам графа Вильгельма Каулитца-Крекера фон Вальдхайма, моего близкого друга, — произнёс я на одном дыхании, а Билл изящно поклонился. — Вильгельм, — я посмотрел на любимого, — мы имеем честь лицезреть в нашем доме самого Луи Франсуа де Монморанси, графа де Блуа, де Лавальер, де... — Ну, зачем же так? Достаточно просто Луи, вашего старого знакомого, — улыбка этого француза была, скорее, похожа на оскал. — Что же вы так скромничаете, Луи? Не о ваших ли подвигах так наслышаны при английском Дворе?! – ответил я, замечая раздражение «Луи», которое можно было лишь мимолётом прочитать в одних глазах. Они раньше умел искусно играть, а сейчас он, кажется, овладел этим искусством в совершенстве. — Хватит с вас реверансов, дети мои! Не барышни же! – засмеялся отец, рассеивая сгущающиеся тучи, — К столу, господа! За всю трапезу этот француз не позволил себе ни единого продолжительного взгляда на Вильгельма. Он увлечённо беседовал с отцом по-французски, и уставший от уединения старик, светился от счастья, чего совсем не разделял я. Веди этот незваный гость себя более естественно, я не стал бы подозревать его ни в чём. Но я всегда буду помнить, каким огнём вспыхнули его глаза, когда он только увидел моего мальчика, и как быстро он этот огонь подавил. А его принципиальность во время завтрака только доказала факт его интереса. — И когда же вам нужно быть дома? – я решил зайти издалека. — Прошу прощения. Дома? — Я имею в виду Францию, Луи. — Мне необходимо быть там не позднее конца октября, но если честно, то мне настолько боязно оставаться в Англии сейчас, что я предпочёл бы сегодня же отправиться обратно, — нервно усмехнулся Франсуа, — а ваш спутник, я так понимаю, германец? — Фламандец. — Давно в ваших краях? — Больше года, — беззастенчиво солгал я, потому что отвечать на расспросы о Билле было не только неприятно, но и опасно. Вслед за завтраком мы имели совместный обед и ужин, а также целый день, который доставил мне массу хлопот – я постоянно следил за Франсуа, а он, казалось, следил за мной. Поскольку покои наши находились рядом, я всё время нервничал, как бы он не попытался заговорить с Биллом. Во время прогулки по окрестностям, Франсуа лишь украдкой бросал взгляды в его сторону, и я, к своему великому сожалению, заметил, что Билл улыбался ему. Зачем? Из вежливости? Или француз ему понравился? — Вильгельм, а правда, что вы — маг? – спокойно, будто спрашивал имя личного портного, обратился к Биллу Франсуа, как только встал из-за стола. — И кто же вам сказал? – я быстро нашёлся, опережая ответ удивлённого Билла. — Кто, если не Его Высочество? – с непроницаемым лицом ответил виконт, отбрасывая салфетку. Повисла тишина. Билл переводит испуганный взгляд то на меня, то на француза, но потом утвердительно кивает. — Не могли бы вы мне помочь? – осторожно спросил Франсуа, но так и не получив ответа, продолжил, — У меня одна очень сложная ситуация сейчас, и я не знаю, как поступить. Это очень серьёзно… Пожалуйста, помогите мне, Вильгельм. — Ну что ж, если вы так настаиваете… — нерешительно начал Билл, отчего-то густо краснея – не нравится мне это. — Но сегодня нельзя, сейчас девятнадцатые лунные сутки. В это время предсказания ложны. Это можно будет сделать только завтра. Но вам нужно… — Я останусь! – выпалил виконт, будто бы только и ждал этого, — Если, разумеется, ваш друг разрешит мне. Наигранно-просящий взор этого вероломного француза я проигнорировал, сославшись на то, что не мешало бы испросить разрешения у моего отца. Снова возникла напряжённая тишина, но виконт быстро нашёлся, и сообщил, что направляется к моему отцу. И что тут говорить? Чтобы мой отец когда-то не проявил гостеприимства – такого не бывает! Чего и следовало ожидать, Франсуа вернулся с победоносной улыбкой, сообщив, что останется до утра послезавтра, а на заре тронется в путь. <center>***

Его присутствие меня абсолютно не устраивает. Я не мог спать всю ночь, и просидел у секретера за написанием писем Эндрю и ещё нескольким друзьям в Ноттингеме. Билл меня начал раздражать, как только мы остались одни – он сразу засел за свои книги и расчёты, совершенно меня не замечая. Несколько раз я пытался заговорить с ним, желая выяснить, почему же он не отказал? Ведь мог бы сослаться на то, что в течение нескольких дней, например, нельзя гадать! Но на это Билл ответил, что сегодня такой день, когда нельзя отказывать тем, кто пришёл с просьбой о помощи. При этом он выглядел, как ребёнок, который не понимает, о чём ему говорят. Он опасливо заключил мою ладонь в свою, легонько касаясь губами кончиков моих пальцев, но я одёрнул руку и вскочил с постели, уходя. Билл тяжело вздохнул, и затих. Меня это страшно разозлило. Рамона могла быть права, да и Августин тоже предупреждал. И я знаю, что не просто так Джаред … Не могу даже думать, не хочу, не буду! Иначе я задушу этого мальчишку прямо сейчас, во сне! Схватив подсвечник, я поспешил на крышу. Очень хотелось вдохнуть свежего воздуха и отбросить мрачные мысли. Что же он со мной делает? Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Такое впечатление, что надо мной все смеются, когда замечают, как я опекаю Билла, как мне противно, когда чужие взгляды касаются его. И мне противно! Однако, думая о том, что он сам не против этих взглядов, что он, может быть, счастлив получать их у меня за спиной, я перестаю руководствоваться разумом, и хочу убить это распутное существо. Он слишком красив, слишком умён, необычен. Но так часто не понимает того, что я ему пытаюсь объяснить, что меня пробирает страшное подозрение: это всё игра и расчёт. Такой, как он, не может меня любить! Он не может быть счастлив в клетке, в которую я его, по сути, посадил. У него есть цель, он не может быть бескорыстен, ведь с его внешностью и умениями... А опыт в любовных утехах — в отсутствие такового можно и сыграть. Он слишком быстро научился, так не говорит ли это о том, что он всегда умел? Распутное, грязное, мерзкое существо! Я же видел, как он смотрел на Франсуа и, зачем-то, улыбался ему!

***

Проснулся я в полдень. Билла рядом не было, но я услышал громкие голоса и смех из соседних покоев. Два голоса быстро узнались мне – Вильгельма и Франсуа. Вскочив с постели, я крикнул слуге, чтобы он побыстрее нагрел для меня воды и приготовил платье. Но я не мог ни нормально помыться, ни одеться, потому что эти разговоры, этот заливистый смех Билла всё стоял у меня в ушах, но, что хуже всего, теперь он прекратился, и наступила тишина. Эта тишина стала сводить меня с ума ещё больше. Спросив у Саймона, старого слуги, где мой отец, я направился в библиотеку, но там его не обнаружил. Я хотел просить его разрешения уехать – мне необходимо было побыть одному, и я это отчётливо понимал. Мне даже всё равно, что бы делал Билл с этим уродом, я просто понял, что должен уйти подальше отсюда. Пока не произошло непоправимое. Так и не найдя отца, я решил, что следует тогда зайти в гостевые покои, и сообщить о своём отъезде. Пусть этот француз забирает Билла с собой, делает с ним всё, что хочет, но только я этого больше терпеть не собираюсь! Идя по коридорам, я уже мысленно готовил слова, которые должны сойти с моих уст в совершенно спокойной манере. Это будет сложно, но я сумею. Постучавшись исключительно ради этикета, я вошёл в покои француза, и… Там сидел мой отец, прямо за ним, будто прячась, сидел Вильгельм, и переписывал что-то из большой книги, а Франсуа сидел в кресле напротив, сосредоточенно читая что-то на листе бумаги. На небольшом мраморном столике, что стоял между ними, лежала колода карт, стояла свеча, курились благовония. Рассматривая всю эту картину, я и не заметил, что все трое удивлённо уставились на меня. — С добрым утром, милый Дадли! – насмешливо протянул проклятый француз, — Что-то вы рано сегодня. — Взаимно, – сухо сказал я, замечая на себе несмелый взгляд глубоких карих глаз. Только бы не смотреть в них сейчас, иначе я не смогу... – Прошу прощения, отец, могу я поговорить с вами наедине! — Сынок, выйдем тогда, чтобы не мешать этим милым господам заниматься предсказаниями, – тон отца был мягким и очень грустным, но выбора не оставлял. Нам пришлось выйти, и встав за портьерой так, чтобы не уходить далеко и не оставлять наедине этих милых господ, как назвал их старик, я посмотрел в его глаза, снова видя едва скрываемую тоску. — Вы давно присоединились к ним? – неожиданно для самого себя, я задал совсем не тот вопрос, который собирался. — Я сразу присоединился к ним, Томас. — То есть… — Сын мой, — глубоко вздохнул старик, и я услышал в его голосе какие-то непонятные мне нотки, — после завтрака Вильгельм подошёл ко мне и попросил о помощи. Дело в том, что наш гость выразил пожелание ехать сегодня вечером, а потому стал настаивать, чтобы Вильгельм прочитал ему пророчества сейчас. Твой… друг не хотел оставаться наедине с графом, как я мог понять, и попросил меня присутствовать. Он очень переживал, и я подумал, что ничего плохого не будет, если я останусь. К тому же, граф не стал возражать, сказав, что нет ничего такого, что он стал бы от кого-то скрывать. — То есть, ты не отлучался? – не веря своим ушам, я сразу же забыл о том, что так тревожило меня всё это время, и о том, что я собирался делать. Это стало огромным облегчением. — Нет. Пойдём, Томми, не будем оставлять Вильгельма одного. Я взял отца под руку, и мы вернулись к Вильгельму и Франсуа, который вздрогнул, когда мы зашли, и стал нервно теребить свой кружевной манжет. — Для вас сейчас наступает не самое благоприятное время, граф. Вам выпадает Туз Кубков, это хорошо, но лишь по части ваших любовных переживаний, а в остальном вас ожидает неудача. – Вильгельм вещал спокойно и только по хмурящимся бровям, я понимал, что ему не совсем приятно общество француза. Хотя… — Вот здесь у вас Пятёрка Жезлов, это говорит о конкуренции, о сопернике, о возможной дуэли. Но если вы примите совет карты «Умеренность», то значительно нейтрализуете влияние перевёрнутой карты «Колесо Фортуны». — А каковы же её негативные предсказания? – виконт выглядел довольно озадаченно и продолжал теребить свой манжет, за чем я не без удовольствия наблюдал. — Обычно эту карту следует рассматривать лишь в правильном положении, говорить о её негативных значениях – против правил. Мы можем перечитать все её значения заново, и тогда просто понимать, как прямо противоположное. — Ну что ж, извольте. «Изменения к лучшему. Везение. Продвижение. Новые возможности. Судьба. Рок. Взлёты и падения в судьбе. Завершение одного жизненного этапа и наступление другого. Обстоятельства меняются к лучшему. Азартная игра. Госпожа Удача. Карма. Всё изменчиво. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Новые обстоятельства могут положить конец прошлым трудностям и стать предвестником периода везения и успеха. Возможно, вам придётся принять важное решение, которое повлияет на ход событий в будущем. Перст судьбы благоволит вам. Иногда Колесо Фортуны может буквально обозначать приобретение нового средства передвижения. Окружение – игроки, спекулянты, счастливчики». — И теперь всё это нужно рассматривать с точностью наоборот? – тихо спросил Франсуа, глядя на Билла, который вообще не поднимал головы, всё это время, глядя то в книгу, то на Таро, разложенные на столе. – Тогда, милый мой волшебник, я думаю, что не сильно пострадаю, если не куплю новой лошади! — виконт засмеялся, вслед за ним отец, я лишь улыбнулся, но бьюсь об заклад, что это и улыбкой нельзя было назвать. Уголки губ Билла лишь немного дёрнулись вверх, и он затравлено посмотрел на меня, взглядом прося увести его отсюда. — Милостивые господа, вы не возражаете, если я ненадолго украду у вас своего друга? — Я покину вас после заката, – сообщил виконт, пронизывая меня неприятным, острым взглядом голубых глаз. Но то, что он сделал в следующий момент, заставила кровь в жилах закипеть – он подошёл к ничего не ожидавшему Вильгельму, и наклонившись, коснулся губами его руки. — Что вы, граф! – воскликнул Билл, тут же вскакивая и выдёргивая руку. — Если преподобному отцу, чьи проповеди не помогли ещё ни одному смертному, благодарно целуют руку после каждой проповеди, то почему нельзя коснуться лишь кончиков пальцев истинного служителя… сатаны? – самоуверенным тоном возразил этот мерзавец, всё так же нагло глядя мне в глаза. Мне! – Это лишь жест благодарности.

***

Одному богу известно, что я пережил в те минуты, и как сдерживал себя, чтобы на этом же месте не проткнуть этого развратного мерзавца шпагой. Мой мальчик поспешно приблизился ко мне, испуганно глядя в глаза, и я, разрывая, наконец, зрительный контакт с Франсуа, увлёк Билла за собой. — Он мне не нравится, Том, — зашептал Вильгельм, и прижался ко мне, как только мы вернулись в свои покои. Только сейчас я заметил, что его щёки покрылись алыми пятнами, а сам он весь дрожит, как маленький воробушек, что выпал из гнезда. — Тшшш, не надо, дитя моё, слышишь? Не надо, — нежно целуя пылающие щёки, я стал успокаивающе поглаживать его по спине, ощущая через шёлк его одежды выпирающие позвонки. Он почти прозрачный, — успокойся, душа моя. Хочешь, поедем в лес? Билл только тихо закивал. В его глазах снова появились грусть и безысходность. В общем-то, она появилась в нём, как только он стал жить со мной в одном доме. До этого он был одиноким, немного диким, отстранённым, но в глазах сияла жизнь. А теперь… что же это за любовь такая, что сделала нас обоих несчастными?

***

Гуляя по лесу, куда мы поехали, даже не предупредив отца, я смотрел на Билла, который молчаливо рассматривал высокие деревья, птиц, постоянно грациозно прогибаясь, когда тянулся к очередной ветке, чтобы сорвать какие-то листья, как он говорил – целебные. Мне было очень стыдно. Мне было несказанно стыдно за свои мысли этим утром. Ведь как сказал мне отец, весёлый смех стоял в комнате из-за того он сам рассказывал Биллу и виконту о своих подвигах молодости. А ведь отец был действительно непревзойдённым рассказчиком, и не смеяться, когда говорил он, было невозможно. А Билл, как мне теперь казалось, прочитал все мои мысли. Я видел это по его глазам. Я заподозрил его, я постоянно подозреваю его, не доверяю, и до сих пор считаю его способным на измену. Я не могу отдать его никому, но это меня и раздражает – раньше так не было. Я мог убить на дуэли кого угодно, кто бы посягнул на то, что я считаю своей собственностью, а на следующий день послать эту собственность к чертям. А тут… я не могу отказаться, потому что я до сих пор его не разгадал. А я, Томас Дадли, привык знать и понимать всё!

***

Опустившись на мягкую траву на поляне, я сел, облокотившись о высокий пень, а мой мальчик устроился у меня на коленях, плавно оплетая своими длинными руками мои плечи. — Ты ревнуешь? — Да, — просто не вижу смысла врать. — Почему? — Не терплю, когда на тебя смотрят, тебя касаются, тебя вожделеют… – говорю и вижу, как сильно он смущается. — Но ведь я никого больше не вижу, у меня есть только ты, Том… Его блестящие глаза испуганно бегают по моему лицу, в них страх, попытка доказать, любовь, нежность — всё. А я чувствую себя самым счастливым и самым несчастным одновременно. Не понимаю, чем ты живёшь, Билл? Листья высоких дубов отбрасывают на нас тень, а в солнечных бликах, его волосы отливают медью, совсем не такие иссиня-чёрные, как при луне. Его губы неуверенно тянутся к моим, и чувствуя его тихое дыхание, я неосознанно подаюсь вперёд, чтобы коснуться их. Мы не оставались на обед, но нет ни чувства голода, ни усталости. Есть только мы. И держа в руках это полупрозрачное создание, которое смотрит на меня своими бездонными карими глазами, я, вместо того, чтобы наслаждаться этим, думаю о том, что это может кончиться. И неважно, по какой причине. Я никогда не отключаю разум, даже тогда, когда кому-то кажется, что я расслаблен. Но здесь моя слабость. Я не могу противостоять ему, раскрыт для него почти полностью. И дело не в его способностях видеть то, чего другие не видят, а в том, что я сам забываюсь и начинаю открываться. Нежные, горячие, влажные, его губы раскрываются, пропуская мой язык внутрь, а мне кажется, что я пью жидкий мёд. В сочетании с его запахом, и запахом уходящего лета, поцелуй кажется небесным, сказочным. Перехватывая инициативу, Билл начинает нежно посасывать мои губы, иногда перескакивая на подбородок и щёки. Его прохладные ладони уже свободно гуляют по моему полуобнажённому телу. И когда мы успели раздеться? Так хочется намотать его волосы на руку, как я раньше это делал, и мне так жаль сейчас, что он подстригся. Спустившись поцелуями на молочно-белые ключицы, я смахнул с плеча Билла упавший с дерева листок, и чуть приподняв, уложил его на мягкую траву, продолжая исцеловывать горячее, бледное тело. Он тихо стонет, и сжимает руками мои косы, когда я начинаю целовать и облизывать низ его живота. Отодвигаю пояс, подбираясь к самой возбуждённой части тела. — Том? — Что, любовь моя? – лишь только услышав хриплый голос, я сразу же вернулся к его губам, таким манящим, и так сладко шепчущим моё имя. — Ты… не жалеешь? — О чём? – я пытаюсь сделать вид, что не понимаю, хотя это так глупо. — Прости, — и дарит нежный поцелуй, еле касаясь губами, — Я люблю тебя. Больше жизни. — Нельзя так говорить, — поучительно произношу, легонько потёршись о кончик его носа своим. — Но ведь так и есть. Опять его непонятные слова. И этот взгляд. Что они там ему говорят, карты эти? Не хочу сейчас ни о чём думать, ничего понимать. Хочу отключиться. Хочу его. Нежные и невесомые поцелуи, которыми я успел коснуться каждой чёрточки его лица – от ресниц до мочек ушей – превратились в дикие и бесконтрольные укусы, которые теперь доставались его шее, плечам, груди, оставляя за собой бордовые знаки моей любви. Билл громко стонет каждый раз, когда появляется новый, а я не могу прекратить, оставляя отметины по всей его нежной коже, только чтобы доказать единоличное право власти над ним. Только я, никто и никогда больше. Ещё не зажили старые, ещё не прошли синяки и не сошли царапины, а я уже ставлю новые, потому что никак больше не могу обозначить свои владения. Я зверь? Возможно. Но Билл только мой! Его сердце — как голубь в клетке — вот-вот вырвется наружу. Дыхание сбилось, он стонет и целует мои брови, лоб, веки, пока я, на ощупь, расправляюсь с остатками одежды на нём. Билл какое-то время смотрит за моими действиями, а когда остаётся полностью обнажённым, плавно переворачивается на живот, становясь затем на колени, упёршись руками в крученые корни замшелого пня. От этой картины перед глазами всё помутнело. Узкая спина, с чётко очерченной линией позвоночника, так грациозно изогнутая, только подчёркивает тонкость талии, а то, что находится сейчас в непосредственной близости от меня – полукруглые, молочно белые ягодицы – открывают взору розоватый вход в такое хрупкое, но соблазнительное и желанное тело. Узкие бёдра, которых я немедленно касаюсь, вызывая мурашки на теле любимого, так и манят, чтобы и на них оставить яркие следы любви. Оглаживая их безупречные контуры, я поднимаюсь руками выше, и кончиками пальцев рисую невидимые узоры по нежным половинкам, смахивая прилипшие травинки, чтобы в следующее мгновение впиться в тонкую кожу. Сначала поцелуем, грубым и резким, а потом зубами. До крови, до его тихого вскрика. Билл дёрнулся, но я придерживаю его за талию, скользя языком по тонким складочкам у вожделенного входа. Чувствуя мой язык, который настойчиво желает проскользнуть внутрь, мой мальчик стал тихо постанывать с каждым моим движением внутри его тела, пропуская меня дальше. А я, пользуясь его позой, одновременно ласкаю одной рукой его горячий ствол, а другой пощипываю маленькие соски, чувствуя, как они твердеют в моих пальцах. — Том, прошу, хватит…. – на грани слышимости шепчет моё земное чудо, когда я особенно глубоко вхожу в него языком, и несильно сжимаю пальцами головку его члена. Оторвавшись от манящей глубины, прохожусь поцелуями вдоль всего позвоночника, чередуя язык с губами, а облизав выпирающие лопатки, нежно поглаживаю бока, чувствуя хрупкие рёбра под тонкой кожей. Устроившись сзади него поудобнее, я положил руки на тонкую талию и резко вошёл, заставляя своего мальчика прогнуться и мученически застонать. Больно. Пока. Но сейчас он закричит от наслаждения. Заставляю его привстать и прижаться ко мне спиной. Его руки тут же находят мою шею, и он откидывает голову мне на плечо. Плавно начинаю движения, непрестанно лаская его напряжённый живот и часто вздымающуюся грудь, нежно теребя острые соски. Грудью чувствую, как влажнеет его спина, как сердце его начинает колотиться быстрее, когда я, обхватив его напряжённое достоинство, одновременно начинаю частые толчки и быстрые движения пальцами. Его пылающее тело принимает мою плоть, сжимая и заставляя сходить с ума, желать больше, стонать. Внутри него жарко и тесно, а на поверхности сладко и влажно. А ещё он постоянно шепчет моё имя. Но это такое сводящее с ума «Том», что я сам заслушиваюсь собственным же именем – ведь оно исходит сейчас из его уст, что постоянно пытаются найти мои, среди этих бешеных рывков. Движения становятся всё резче, а Билл, снова упёршись руками в кусок сухого дерева перед собой, всё чаще подаётся назад, чтобы глубже принять меня в себя. Его стоны уже эхом отдаются, а меня бьёт дрожь, не могу больше сдерживаться, особенно когда смотрю на те яркие засосы, оставленные только что на его пояснице, и на след от зубов, с запёкшейся кровью. И всё это – на бледной, как мрамор, коже, усыпанной тёмными родинками. Ещё один громкий крик, не знаю чей, и нас обоих уносит волной наслаждения. Я поддерживаю Билла под грудь одной рукой, другой упираясь в землю, чтобы он не упал, но продолжаю плавные толчки, чтобы довести его до потери сознания. И его слабеющие крики говорят о том, что мне это удаётся. Он полностью обмякает в моих руках, когда я, выпрямившись, снова прижимаю его спиной к себе и облизываю мочку уха, тихо шепча: «Люблю». Кое-как мне удалось опуститься вместе с Биллом на свой плащ, где я положил его на бок, а сам принялся рассматривать неземную красоту, которая всё ещё вздрагивала и прерывисто дышала. Поцеловав в острое плечико, я прижался к своему мальчику, позволяя глубокому и быстрому сну нас похитить.

***

Проснулись мы, когда солнце уже клонилось к западу. Первым завозился во сне Билл, а потом развернулся в моих руках, и почувствовав его губы на своей груди, я открыл глаза. Его улыбка, такая сонная и расслабленная, оживила меня, и я покрепче сжал его, осторожно целуя в лоб. Через какое-то время мы нашли в себе силы одеться, и в этот момент к Биллу подлетела большая бабочка, он потянул к ней руку, и она села на кончик его тоненького безымянного пальца, на котором красовался подаренный мной перстень. Билл задумчиво глядел на неё, а она всё взмахивала своими лёгкими крыльями, но не улетала. — Счастливое существо, - сказал Билл, когда бабочка, наконец, взлетела, и стала кружить вокруг него. — И чем же? – я не мог насмотреться на эту чарующую картину, когда в лучах заходящего солнца, Билл подсвечивался сзади, а сам при этом мечтательно улыбался, следя глазами за полётом крылатой подружки. Как-то одновременно, словно по чьему-то приказу, стихли голоса птиц. — А ты подумай, Том, она живёт всего несколько часов. Но как красиво! Она не думает о том, как мало ей осталось, она просто счастлива. Посмотри! – он кивнул в её сторону, а к ней в этот момент присоединилась другая, чуть крупнее, — Она любит, и она любима. И ей неважно, что через несколько часов, а может, уже и минут, её не станет, – его голос притих, — А главное, что когда придёт её час, она будет не одна. Они умрут вместе, и не будут мучиться от разлуки и боли разочарования. — Билл? Он поднял на меня свои печальные глаза, хотя при этом улыбался. Вымученно. — Поехали домой.

***

Мы быстро нашли своих лошадей неподалёку, и поскакали назад в замок, чтобы добраться туда до темноты. Скакали на перегонки, и когда почти у самых ворот, я наконец-то нагнал Билла, то решил спросить, что же насчёт виконта? Что говорил его расклад? Прогулку не хотелось портить разговорами о неприятном, но теперь мне очень хотелось услышать, что думает Билл по поводу перевёрнутой карты Фортуна. — Это забавно, Том, но мне сегодня утром Фортуна тоже выпадала, правда, в правильном положении! — улыбнулся мой мальчик, поглаживая по шее фыркающего вороного коня. Я посмотрел на его кисть, с восхищением отмечая, как красиво смотрятся бледные, тонкие пальцы на фоне чёрного, бархатного тела животного. — А это значит? — Не знаю. Для меня – что-то хорошее. – Билл хихикнул, и пришпорил коня, быстро оказываясь у ворот, где нам уже открывала стража. Попав во двор, мы обнаружили, что лошадей француза уже нет, и я облегчённо вздохнул, ловя на себе умилённый взгляд Билла. Держась за руки, мы вошли в зал собраний, где нашли отца, который руководил ремонтом и давал какие-то указания мастерам, которые делали роспись на потолке. — Дети мои! Куда же вы пропали?! — сразу бросился к нам седовласый родитель, — Я уже начал переживать! — Не стоило, отец. Тем более, когда Билл идёт гулять со мной! – засмеялся я, похлопав по эфесу своей шпаги. Ужин прошёл в весёлых разговорах, и я уже даже стал забывать, что этот поганый французишка вообще тут был, как вдруг отец стукнул себя ладонью по лбу, и запричитав о слабеющей памяти, достал из-за отворота кафтана письмо, протягивая мне. На письме красовалась тёмно-красная печать с гербом Стюартов. Развернув его, я пробежался глазами по строчкам, и тут же всё моё прекрасное настроение было погребено под этими строчками. Джаред писал, что я срочно нужен в Лондоне. — Что там? – обеспокоенно спросил Билл, сжимая мою руку. — Что-то Таро с тобой шутят. Вот это Фортуна… Мне нужно уехать. — Томми…

***

Чуть позже мы молча лежали на шкуре бенгальского тигра в моей опочивальне. Вокруг были раскиданы бархатные подушки, но Билл устроился у меня под боком, положив голову мне на плечо, и обвил меня руками и ногами, словно лоза дикого винограда. Я взял его руку, и стал целовать его тонкие пальчики, горячую ладошку, запястье. Билл завозился и обнял меня крепче, шепча на ухо, что будет ждать меня. Безусловно, я собирался оставить его здесь, с отцом. Везти его в Ноттингем, и оставлять на попечение принца было бы безрассудством после всего, что я знал. А постоянно наблюдать за Джаредом не смог бы даже Эндрю. Теперь же новая разлука представлялась мне ещё более страшной. И подумать только – ещё утром я собирался уехать сам, но теперь мне хотелось этого меньше всего. А ещё, меня съедало тревожное предчувствие, ощущение того, что если я уеду, то совершу великую ошибку. Однако выбора у меня не было. В такое время, особенно когда Джаред и так не особо жалует меня, в виду последних событий, я не мог позволить себе не выполнять приказы, тем более, когда нужно было явиться при Дворе в Лондоне. — Так в чём же наша Фортуна, Билл? – прижавшись губами к виску моего мальчика, я вдохнул любимый аромат вербены, исходивший от его волос. Этот вопрос был адресован, скорее, в никуда. — Значит, это во благо, — грустно вздохнул Билл, — только мы ещё сами этого не понимаем. Но также колесо может указывать на поездку. Но вообще… часто происходящее с нами мы оцениваем слишком прямо, буквально, сиюминутно. А ведь есть вещи, которые приносят плоды лишь спустя какое-то время. Всегда надо уметь ждать, Том. Но даже если не дождёмся в этой жизни, то возможно, получим желаемое в следующей. А иногда… иногда стоит просто принять, что ради того, чтобы тебя не убило в сражении, не жаль лишиться руки или ноги. Понимаешь, о чём я говорю? Сколько раз такое было: приходил ко мне какой-нибудь воин, перед тем как идти на решающее сражение, я ему предсказывал удачу, но на следующий день он получал тяжёлое ранение. Прибегала либо его жена, либо мать, причитала, проклинала, а ещё через неделю выяснялось, что была кровавая бойня, в которой вырезали весь полк, и выжили оттуда лишь те, кого ранили несколькими днями до этого. Тогда они приходили и просили прощения, приносили что-то. Но я никогда не брал. Когда берёшь что-то у человека, часть его кармы переходит к тебе. Я не брал денег за предсказания. Только за астрологические расчеты, чисто как арифметическое действие. И за лекарственные смеси. Но за дар, который Всевышний послал тебе безвозмездно, ты не можешь брать плату. Я слушал его внимательно и наслаждался его голосом. На самом деле, я не встречал никого, кого хотелось бы непрерывно слушать, как хочется его. Бархатный, невысокий, но и не низкий, иногда с хрипотцой, успокаивающий, когда нужно успокоить, и распаляющий неумолимое пламя, когда наступает ночь и желание обладать его телом становится невыносимым. А душой… разгадать или поймать его душу, кажется, не под силу никому. — Спроси Таро, Билли, пожалуйста. Улыбнувшись, он поцеловал меня в щёку, и пошёл в свою комнату, а вернувшись со своей деревянной шкатулкой, сел напротив. Расстелив перед собой тёмно-фиолетовую ткань, он задул две свечи, оставив гореть только одну. — Ты – Рыцарь Жезлов, – сказал он, принимаясь тасовать карты — Ты так уверен? Вообще-то, я думал, что мой знак Скорпион. — Нет, ты не Стрелец, и не Скорпион, а Змееносец. Будь ты полностью Скорпионом, перевешивала бы твоя философская сторона, Том. Ты бы не думал эмоциями, а руководствовался холодным разумом. Однако, если бы уже и отдавался чувствам, то делал бы это полностью, а не тая внутри недоверие. — Ты хочешь сказать, что я не умею любить?! – возмутился я, не понимая, как он так ловко вывел разговор к этой теме. — Умеешь. Но ты порывистый и эмоциональный. Ты видишь яблоко на самой верхней ветке, и достанешь его, во что бы то ни стало, если ты его захотел. Но ты никогда не думаешь о том, каковы будут последствия. — Я всегда продумываю последствия! — делая вид, что не замечаю проницательного взгляда Билла, я скрестил руки на груди и отвернулся. — Нет. Ты не можешь пережить, если то, чего тебе сиюминутно хочется, не есть для тебя доступно. И я соглашусь, что ты думаешь о последствиях, но лишь в рамках того, как они могут сказаться на тебе. Но кроме тебя есть ещё целая вселенная, Том, а ты – не Бог. — Так, ладно. Что там у нас выходит? – я решил перевести тему, потому что мы сейчас можем сильно поспорить. — Смотри.