Карта XIII. Я не верю в пророчества.

POV Author:

Сырые, каменные стены, от которых веяло болью и ужасом тех, кто когда-либо оказывался под сводами этого монастыря, окутывали холодом тонкую фигуру следующего за двумя монахами мага. За ними следом шёл неприятный, высокий солдат с мушкетом и топориком наперевес. Шёл он за ними спокойно, даже не ожидая возможного сопротивления, поскольку все, кто попадали сюда, теряли самообладание от одного понимания, в какой ловушке оказались. Отсюда не возвращались, а если и происходило чудо, то выходили полностью искалеченными и потерянными для окружающего мира. Их сторонились даже родные — что уж говорить о друзьях. Это была темница при Дербийском приорстве, таинственном месте, о котором известно было очень мало, но то, что монастырь живо следовал политическим течениям, было известно даже детям. Этого места боялись особенно после прихода сюда Томаса Гейнсборо, алчного и жестокого приора. Вильгельм находился здесь уже три дня. За это время еду ему принесли только раз, но всё время давали воду. Для него не было сложным поститься, он бы и дольше терпел, если бы только его не запирали в холодной, сырой камере, заковав в кандалы, как опасного мятежника. Это было совершенно ненужно, потому что ему едва хватало сил, чтобы подняться на ноги. Все три дня, впрочем, как и предыдущие две недели с момента расставания с Томом, маг усиленно пытался понять, что с ним происходит. Едва они с Сэдриком выехали за пределы Суффолка, как к ним приблизилась группа всадников, одним из которых оказался сам Гейнсборо, а остальные были солдатами, которые сообщили магу о том, что он арестован по подозрению в колдовстве и будет препровождён в темницу Дерби, а в случае попытки дать отпор, будет немедленно убит по приказу Его Величества. Вильгельм только недоумённо взирал на них, и согласившись следовать, развернул лошадь, которую тут же за уздцы привязали к тяжеловозу приора. Сэдрику, который со слезами ринулся за своим хозяином, было приказано оставить своего коня и всё, что на нём было, а самому убираться восвояси, если не хочет быть выпоротым на площади и клеймённым. Парнишка, естественно, побежал за ними, доказывая, что ему ничего не страшно, и что он хочет последовать в тюрьму за хозяином, но один из солдат сильно ударил его рукояткой копья, и, скорее всего, сломал бедняге плечо. Таким Билл видел его в последний раз – лежащим в траве, и боялся, что тот мог не дойти в таком состоянии до ближайшей деревни и мог быть разорван волками. Последующие почти пятнадцать суток в дороге стали для мага сплошным кошмаром. Дорога была размыта недавними дождями, и всё вокруг было окутано густым туманом. Все тёплые вещи остались в Ноттингеме, а был уже конец октября, и Англия плавно переходила от мрачной осени к бесцветной зиме. Никто, из сопровождающих его, не пытался заговорить с ним, и задавали только бытовые вопросы – не хочет ли он остановиться или утолить голод, которого он совсем не чувствовал. Эта тишина поначалу давила и пугала, но потом Вильгельм почувствовал, что она позволяет погрузиться в собственные мысли, потому что только они оставались теперь у него – воспоминания о тех днях, когда любимый Том был рядом, и они были счастливы. Счастливы так, как они умели и привыкли, другого значения этого слова Вильгельм не знал. Он не знал, что можно быть счастливым по-другому. Что, как с Томом – это боль, унижение и так не должно быть. И сколько бы ему ни говорили Эндрю, или Сэдрик, или кто бы то ни было ещё, иначе он не представлял. Он никогда не мог понять, за что именно Дадли мечет в него гром и молнии, это всегда было неожиданно, и он знал изначально, что однажды это закончится. Он лишь хотел пробыть с Томом как можно дольше, не потеряв ни одной минуты того бесценного для него времени. Неожиданностью стала разлука. Билл ждал Дадли в течение двух месяцев, он чувствовал, как приближается что-то недоброе, но в глубине души надеялся, что это будет вовсе не то, что в итоге произошло. Он не ожидал, что Том поступит так, он не мог понять, по какой причине он так поступил. Перебрав в голове все возможные причины такого поведения своего возлюбленного, маг пришёл к выводу, что не понимает ничего, а спросить у Таро он теперь не мог – в Суффолке на это не было времени, а теперь он был в темнице, где у него отобрали все вещи. Только перстень, который подарил ему перед отъездом герцог Суффолк, отдали на следующий день после того, как всё имущество было изъято. Камею же с портретом Тома, которую юноша всегда носил на груди… пришлось выкинуть в одну из рек, когда переезжали её по мосту вместе с конвоем. То же самое он сделал и с омоньером, в котором хранились все письма Дадли. Больше всего на свете Билл сейчас боялся, что из-за связи с ним, могут причинить вред Тому. Всё происходящее с ним, казалось страшным сном: так просто не могло быть, Том не мог такое с ним сотворить! Он мог быть каким угодно, мог его оскорблять, или причинять боль, но не мог бросить его на произвол судьбы, зная, что может случиться. Поэтому все дни, проведенные в полной неизвестности, Билл постоянно думал о том, как объяснить происходящее. Глядя по ночам в крохотное, зарешёченное окошко, в котором на час появлялся молодой месяц, он искал в сознании ответы на эти бесконечные вопросы. Маг полагал, что его убьют в первую же ночь, или сразу казнят, что было вполне логично. Но после трёх дней, проведенных в тюрьме, где им никто не интересовался, Билл уже начинал сомневаться, что о нём вообще помнят. Разлука с Томом, и их последний разговор отдавались в сердце Вильгельма болезненным эхом. Все оскорбления, изошедшие из уст Дадли, были безосновательными. Если бы только Вильгельм знал, что было тому причиной, он непременно приложил бы все усилия, чтобы переубедить разгневанного. А теперь неизвестность душила и выжигала всё, как чувства, так и мысли. Не обида на Тома, а сожаление. Магу страшнее всего было от мысли, что какие-то обстоятельства заставили Тома так измениться в его отношении. Значит, любимому Тому было очень больно. Размышления были прерваны звуком отпирающейся железной двери, и прогремевшим снаружи голосом тюремщика: «На допрос». И теперь он шёл по мрачным коридорам, с трудом переставляя закованные в кандалы ноги, отчётливо слыша вопли, доносящиеся из камер пыток. Натёртые цепями щиколотки и запястья кошмарно саднили. Маг шёл и думал: что было страшнее – то состояние, к которому он никак не мог привыкнуть, а именно – конец их с Томом отношений, или всё то, что проходил он теперь, и что ещё предстояло пройти? Вильгельм размышлял об этом не потому, что не знал ответа. А потому, что всё ныне происходящее почти не затрагивало его. Пытки? Они ни в какое сравнение не шли с тем, что иногда мог делать Том, если не телесно, то душевно уничтожая. Казнь? Для Билла она давно свершилась. Обилие бранных слов и то, как просто Том от него отрёкся, убило его ещё несколько дней назад. Именно таким, спокойным и бесстрашным Билл и вошёл в помещение, находящееся за большой деревянной дверью с коваными завитушками. Убранство кабинета было неброским, но дорогим. На многочисленных дубовых полках стояло множество старинных книг, а по центру был резной стол, с двумя массивными креслами. Глаза привыкли к темноте, а яркий свет, ещё и на фоне трёхдневного голода, дали о себе знать. Билл покачнулся, хватаясь за голову, и тут же услышал ровный, низкий голос совсем рядом: — Вильгельм Каулитц-Крэкер фон Вальдхайм? Дёрнувшись, Билл обернулся и встретился взглядом с высоким, худощавым человеком в рясе епископа, который буравил его взглядом серо-зелёных глаз. — Да, Ваше Преосвященство, — тихо произнёс маг, теряя последние силы. — Граф… недурно-недурно. Это также можно занести в дело – поддельный паспорт. — Вы… — Билл собирался что-то сказать, но епископ жестом остановил его. — Давайте-ка присядем, и вам принесут поесть, вы нужны мне сильным и в здравом рассудке. Путаясь в цепях, Билл опустился в предложенное кресло, после чего епископ подозвал тюремщика и велел освободить мага от оков. — Я — Бартоломью Эберкромби. Епископ Ноттингемский, Дерби и Стаффордширский. Надеюсь, вы понимаете, почему вы здесь оказались? Билл посмотрел в глаза священнику, едва заметно кивнув. — Ну что ж, тогда приступим к делу, — епископ совсем не собирался медлить, у него был чётко назначенный план того, как получить от Вильгельма всё, что ему нужно. – У меня к вам предложение, Вильгельм, и думаю, вам придётся принять его, так или иначе. Как раз в этот момент вошёл слуга с подносом, наполненным разными кушаньями, который поставил на небольшой пятиугольный столик. Откупорив глиняный кувшин, епископ налил вина себе и стал наливать магу. — Я не пью вина, — тихо произнёс юноша. — Значит, вы действительно… — епископ выдержал паузу и поморщился, — не христианин? — Для того, чтобы стать христианином, так необходимо пить вино? — Не дерзите мне. — Я верю в Бога. А вы говорите, что это вино – кровь Христова. Так кто из нас вампир? — Отложим философскую беседу на потом, — немного раздражённо произнёс епископ, — Хотя бы поешьте тогда. Поверьте, сын мой, вам понадобятся силы. Чтобы не спорить со священнослужителем, Билл отломил небольшой кусочек хлеба, и запил его водой. — А мясо? Вы что, воздухом питаетесь? Впрочем, да, мне же говорили. От этих слов Билл чуть вздрогнул и вопросительно посмотрел на епископа, который с невозмутимым видом поглощал баранью ножку. — У вас много друзей в Англии, не так ли? – начал епископ, — И один из них, Томас Дадли, сообщил нам о том, что вы… отвлекаете его от богоугодных дел, рассказал нам о ваших не самых богобоязненных привычках. Вы практикуете чёрную магию, вы не посещаете мессы, вы отказываетесь от освящённых богом уз брака, предлагая себя мужчинам для плотских утех, — спокойно продолжал священник, потягивая вино из золотого кубка, в то время как менялся в лице Билл, слушая эти слова — «Том? Разве мог Том…?» И епископ тут же развеял все сомнения, — Сэр Томас попросил меня забрать вас, и разъяснить вам, как подобает вести себя доброму христианину. Если же вы попытаетесь возразить, то… следуйте за мной. Поднявшись со своего места, епископ снял с пояса ключ, и отодвинув висящий на стене ковёр, отпер им маленькую дверцу. Вильгельм пошёл следом и они оказались в маленькой и светлой, но ужасной в своей обстановке комнате. Посередине располагалась дыба, со стен свисали цепи, а в углу, рядом с небольшой печью с углями, уместно красовалась Нюренбергская Дева. С потолка же свисали крюки разных форм и размеров. Хотя помещение было тщательно вымытым, запах крови и страха, казалось, навсегда поселился здесь. Билл отшатнулся, когда священник сделал пару шагов к нему, вертя в руках металлическое приспособление по форме напоминающее грушу, красиво украшенное завитушками, с шипами на конце. — Вы знаете, что это? – увлечённо, будто бы в первый раз, разглядывая вещь, спокойно спросил Бартоломью, — Знаете. Те, кто впадает во грех, сын мой, играя роль женщины, являясь мужчиной, очень хорошо знают, чем это для них заканчивается. А этот предмет только помогает лгунам признаться. Только вы — наделённый такой изысканной красотой, что многие женщины ни в какое сравнение не идут с вами — вряд ли сможете выдержать, когда это уникальное устройство, будет разрывать вас изнутри. Для убедительности епископ покрутил рукоятку, открывая «лепестки» этого адского изобретения палачей, и внимательно следя за наполняющимися ужасом глазами мага. – Вот эта печь, казалось бы, самая обыкновенная, не так ли? – окинув взглядом дрожащего и бледного юношу, епископ продолжил свою «проповедь», — Но как необходимы угли, когда допрашиваемый не хочет признаваться в содеянном. Его укладывают вот сюда, и сыплют раскалённые угли на самые чувствительные участки тела, выжигая из его сердца ложь. Но у вас такая нежная кожа, как лепестки лилий, Вильгельм. Варварством было бы сотворить такое с ней. Хитро прищуриваясь, и следя за реакцией Билла, священник не спеша рассказал ему о назначении всех предметов интерьера комнаты, и подытожил свою речь тем, что такому изящному, молодому человеку совсем не место в этом страшном замке, но поскольку он встал на неверный путь и отдал душу сатане, служители Бога вынуждены будут направить его на путь избавления. Затем епископ замолчал, выжидающе глядя на Вильгельма, который, казалось, почти не дышал. — Но если сэр Томас уже рассказал вам обо всех моих грехах, то что вы тогда хотите услышать от меня? – еле шевеля губами, тихо спросил маг. — Признание, сын мой. — Я приз… — Подождите, — оборвал Билла епископ. – У меня есть для вас одно предложение. Как вы понимаете, после всех этих богоугодных мучений, вы будете приговорены к сожжению, как и все еретики и колдуны. Ведь одной жалобы и свидетельства нескольких уважаемых дворян достаточно, чтобы решить вашу судьбу, а заступиться за вас совсем некому. Но Господь подал вам руку помощи. Это орудие божье — мой брат в боге — Его Преосвященство кардинал Карл Йозеф Шлаг. С этими словами епископ развернулся к входной двери в свой кабинет, куда в этот же момент вошёл только что упомянутый им духовник. Кардинал Карл Йозеф был облачён в ярко-красную рясу, расшитую серебром, а на руках сверкали золотые перстни с рубинами и изумрудами. При виде Вильгельма, его лицо растянулось в хищной улыбке, и он быстрым шагом направился к магу и епископу, стоявшим в проёме между кабинетом и потайной камерой пыток. Лишь спустя несколько мгновений до Билла стали доходить слова епископа, а в особенности имя, которым он назвал немолодого, но весьма привлекательного кардинала. Это имя вспыхнуло в памяти, загораясь внутри страшным огнём. — Так вот, какой ты… — приподняв бледное лицо мага за подбородок, сказал Карл Йозеф. – Весь в мать... – и снова хищная улыбка, и дьявольский огонёк в глазах, озарили худое лицо этого служителя Церкви. – Вы уже сообщили Вильгельму наши условия? – обратился он к епископу, и услышав отрицательный ответ, снова повернулся к магу, который еле держался на ногах, прислонившись к стене у двери. Убийцу матери, который требовал от неё сожительствовать с ним, он знал из рассказов Азалии, своей тётки. Этот человек приложил все усилия, чтобы Симуну уничтожила Инквизиция. — Милый мальчик, я знал вашу мать, и хлопотал в своё время, чтобы спасти её жизнь, но… — кардинал развёл руками, — Я не всесилен. Надо мной были те, кто не поверил в то, что ваша мать была верующей, и не имела никакого отношения ко всей этой ереси вроде Таро, астрологии, и прочих оккультных практик. Насколько я… — Моя мать не была той, кем вы пытались её сделать. Потому она и умерла. Она не была той доброй христианкой, чтобы опускаться так низко. Потому вы её и убили. Мне не о чем с вами разговаривать. Откуда ни возьмись, в голосе мага появились уверенность и сила. Глядя прямо в глаза Карлу Йозефу, он хотел было сказать ещё что-то, видя, как чернеет и наливается яростью взгляд священнослужителя, но тут вмешался епископ, у которого было куда больше планов на Билла. — Но никто не собирается заставлять вас делать то, чем, исходя из слова сэра Томаса Дадли, вы занимались всю свою жизнь, — с ухмылкой произнёс мужчина, — Вы можете быть спасены посредством одной небольшой услуги, которую можете оказать Святой Церкви, а мы, в свою очередь, даруем вам право спокойно покинуть пределы Англии. Вильгельм молчал, всё также опираясь на стену, иначе бы давно упал. Он даже не сразу понял, что ему говорят. Когда епископ закончил, маг поднял на него затравленный взгляд, который, злорадствуя, заметил кардинал. — Видите ли, дело в том, что Томас Дадли, — епископ протягивал каждое слово, следя за изменениями в лице Билла, — сам давно перестал быть добрым христианином. Он блестяще выполняет все военные задания, Его Величество благоволит ему. Кстати, даже устраивает его брак с леди Джейн Гилберт. И эта свадьба была бы на руку всем, если бы молодица не принадлежала клану Тюдоров. Если свадьба состоится, это будет великой неудачей для всех нас. Но для Дадли, который этим самым хладнокровно предаёт своего друга - Его Высочество Джареда Стюарта, этот брак открывает многие перспективы и преимущества. Собственно, для того, чтобы его постыдная связь с мужчиной не испортила его репутации и планов, он и донёс на вас, заручившись поддержкой своих друзей. Но я отвлёкся… Епископ вовсе не отвлекался, а говорил то, что, по его мнению, должно было отрицательно повлиять на отношение Вильгельма к Дадли. Он внимательно следил, и видел, как бледные щёки юношу вспыхнули краской, когда он упомянул о скорой свадьбе Тома и Джейн, отметив для себя, что Билл об этом ещё не успел узнать. — Томас Дадли был замечен в порочащих связях очень давно. Он присваивал себе деньги крестьян, когда собирал дань в Ноттингеме и Стаффордшире, а также в своём герцогстве, где творил кошмарные безобразия. Так вот, — продолжал мужчина, жестом приглашая кардинала и несчастного заключённого пройти назад в кабинет, и закрывая потайную дверь, — от вас, Вильгельм, достаточно одного единственного признания. Вы должны будете всего лишь помочь Церкви. — Как? – бесцветным голосом произнёс Билл, ещё не понимая, чего от него хотят. — Сказать, что вас, чужеземца, Томас Дадли удерживал силой, наносил телесные увечья, принуждал к запретной связи и занятиям магией. Заставлял вас изготовлять ядовитые снадобья, чтобы помочь ему избавиться от врагов. На вашей стороне много преимуществ: вы не англичанин, и за ваши преступления вас могут просто выслать, без права возвращения в Королевство. На вашей стороне я и Его Преосвященство кардинал. Мы можем обеспечить вам убежище в одном из наших монастырей – либо здесь, либо во Фландрии. Роскоши в божьей обители, конечно же, нет, — будто бы и не сидел за дорогим резным столом, и не пил из золотого кубка, сказал епископ, — но всё же, согласитесь, это – не мучительная смерть в огне костра священной Инквизиции. Вы согласны? — Никогда. В глазах потемнело, а давно мучившая Вильгельма жажда стала нестерпимой. Всё тело пробила дрожь, но и он из последних сил удержался, чтобы не упасть на мраморный пол. — Поговорим с ним завтра, когда придёт в себя. – прошипел кардинал епископу, который позвал солдат, чтобы те отнесли Билла обратно в камеру.

***

— Он с самого начала держался смело. На первый взгляд он и на мужчину-то не похож, но как держится! Каждый особенный заключённый, которому я лично показывал вот ту милую комнатку, лишь только входил в неё, падал на колени, умоляя не мучить, кем бы он ни являлся в миру – герцогом, принцем. И признавался сразу даже в том, чего не совершал, только бы я не испробовал все эти средства. Но он… Епископ задумчиво подписывал бумаги, принесенные молодым послушником, рассказывая кардиналу о впечатлении, которое на него произвёл молодой маг. За свою жизнь, в стенах разных монастырей, он повидал множество людей, в том числе заключённых и приговорённых, и бесчисленное количество раз становился свидетелем того, как от страха люди теряли свою гордость, честь, теряли своё человеческое лицо, часто скидывая свои грехи на самых близких. Он хорошо помнил уличённую в распутстве женщину, которая оболгала свою дочь, поклявшись на Библии, что ухажёры приходили к той, а не к ней самой. Он помнил мужчину, который убийство троих дворян свалил на своего брата. А что говорить про особ королевских кровей, которые ежегодно расправлялись со своими родственниками, которые могли претендовать на престол. Помнил матерей, которые убивали своих сыновей из-за того, что мужья оставляли всё наследство им, скидывая вину на остальных детей, обвиняя их в том, что они убили братьев из зависти. Что уже говорить о подлецах, обрюхативших своих подружек, которые доказывали, что глупышки были известными на всю округу блудницами, только чтобы не жениться и не признавать вины? Низость людская имело бесчисленное множество лиц, но всегда была заметна сразу. Однако Вильгельм, о достоинствах которого епископ уже был наслышан, поразил его. Теперь всё усложнялось лишь тем, что внезапно прибывший из Фландрии кардинал тоже имел личные счёты с семьёй Каулитц. Будто бы читая мысли епископа, Карл Йозеф решил рассеять его сомнения, которые его очень раздражали. — Дорогой мой, мне кажется, что вы сомневаетесь в правильности ареста Каулитца? — Почему вы так подумали? — Вопросом на вопрос… ну что ж, я полагаю, что вы слишком доверчивы, Ваше Преосвященство. Мать Вильгельма была блудницей, которая привораживала к себе мужчин своими чёрными чарами. Она смогла очаровать даже того, чьё письмо мы имели удовольствие читать сегодняшним утром. Однако вы не хотите верить в это, желая оправдать чёртово отродье – её сына, невинными глазами которого очарованы. Он повлиял на вас, согласитесь. Вы настолько растроганы, что не хотите замечать очевидного. Этот щенок играет, играет в благородство и любовь. Он сломается, как только вы испробуете на его теле хоть одно из тех средств, что ему показали. Он скажет, поверьте, скажет всё, что вы пожелаете. Он думает, что мы поведёмся на его жалостливые взгляды и красивые речи, и… — Вы отдаёте себе отчёт в том, что говорите мне?! – возмущённо отбросив перо, воскликнул епископ, — Вы хотите сказать, что я не разбираюсь в людях?! — Поверьте, моей целью не было оскорбить вас, брат мой. Но я знаю, как действенны чары его и его матери. Чтобы спасти свою жизнь она пыталась охмурить меня, пыталась изо всех сил, но у меня хватило сил спастись от преисподней. Я был на грани! Мечтал сбежать с ней, забыв о сане, о служении! Что вы знаете о них?! – праведно сверкая глазами, прогремел кардинал, вскакивая с кресла. Епископ и в правду часто ошибался, несмотря на большой опыт. Даже сейчас он уже начинал верить в благородный гнев кардинала, которого знал насквозь – алчный развратник, такой же, как и он сам. — Хорошо, мы поговорим с ним завтра, если не подействует… — Если не подействует, — глаза кардинала стали масляными, а взгляд по-лисьи сверкнул, — мы найдём достойное применение этому сладкому юноше. Неповадно будет ему открывать свой прелестный ротик. — Да очистятся его уста божьей благодатью! – ухмыльнулся епископ, откинувшись в бархатном кресле. — Ваше Преосвященство! – в двери показалась голова молоденького послушника с огромными голубыми глазами, — Прикажете тотчас же отправить солдат в Суффолк? — Нет, старика мы ещё успеем взять, он не уйдёт. Позже, Бенедикт, зайдёте. — Однако, глупость совершил Дадли-старший… — задумчиво произнёс кардинал, перечитывая исписанный старым герцогом пергамент, который маг не успел уничтожить, — ум его уже теряет ясность и прозорливость. В письменной форме признаться в таком… надо же, как вовремя! За такое родство его теперь можно беспрепятственно взять под стражу, и даже больше – казнить вместе с его ненаглядным пасынком.

POV Tom:

Бесцветные дни и ночи, похожие друг на друга. Ночные кошмары, из-за которых я боюсь засыпать, дневные видения, непонятное настроение отца – всё это осталось мне после того, как я выгнал Вильгельма из своего дома. Но я ни капли об этом не жалею. Порой мне не хватает его тела, но и это теперь мне прекрасно заменяют умелые француженки, которые изо всех сил стараются ублажить меня. Видимо, до французского дворянства ещё не дошли вести, что я уже помолвлен с Джейн Гилфорд. Во Франции я был только второй день. До этого я совершил великую глупость, попытавшись отыскать и вернуть эту продажную шлюху. Никогда не забуду того позора, что мне пришлось пережить, когда этот нахальный де Монморанси сообщил мне, что Вильгельм отныне будет с ним, а меня он не хочет видеть. Мне, Томасу Дадли, стало больно! Я не мог даже держать шпагу в руке, я не смог вызывать Франсуа на дуэль, потому что мне хотелось умереть, провалиться сквозь землю, исчезнуть в тот же миг! И ради этого неблагодарного я ещё гнал лошадь целый день, боясь, как бы с ним чего не случилось? С этим? С ним никогда ничего не случится! Скользкое, лживое чёртово отродье! Ещё неизвестно, что за цели он преследовал, когда так втирался в доверие к моему отцу. Отец – ещё одна головная боль. Он перестал разговаривать со мной с того самого дня, как уехал этот… этот щенок. Зачем отдал наш фамильный перстень, который может носить только герцог Суффолк? Только перед моим отъездом сюда отец подошёл ко мне, и обняв, попросил подумать о том, что я, возможно, совершил большую ошибку, выгнав этого несчастного мальчика. Несчастный мальчик? Ха! Как же легковерен мой старый отец, до чего жалостлив. По той же своей сердобольности спас он когда-то и меня — сына бедняков — вскормил, взлелеял. Зачем? Я несчастен, всё равно. Близость к престолу и реальной власти? Увы, Джаред давно перестал быть для меня дорогим мне человеком, и заключив брачный союз с Тюдорами, я поступаю нечестно по отношению к нему. Однако и он использовал меня немало. А Рамона? Выгодливая, глупая, посредственная. Ей всегда нужны были мои деньги, балы, где можно продефилировать в своих безвкусных нарядах, драгоценности и престиж. Отравила собственного мужа, который ревниво не отпускал её в Лондон и Ноттингем, пытаясь удержать в какой-то глубинке. Эндрю? Возможно, он и есть тот самый друг. Он не искал выгоды, всегда был откровенен и участлив, но… излишне мягок. Они бы отлично спелись с моим отцом. Он до сих пор считает, что я был несправедлив к Вильгельму, и если тот и сделал то, что он сделал, то я заслужил это. Одним словом постоянно даёт мне понять, что я недостоин всего того, что у меня есть. Так не зависть ли им движет? И Вильгельм – вершина! Идеал лицемерия и лживости, совершенным образом обыгранных, как благородство и необычность. Предатель и изменник, которого я буду видеть перед глазами до последнего вздоха. Потому что я любил. Любил его! Я обожал, я приклонялся, я боготворил! Как мальчишка бегал вокруг этого капризного существа, которому вечно всё было не то и не так. Да он элементарно подбирался к нашему дому, чтобы в конце концов стать названым сыном моего отца, а потом вышвырнуть меня и стать герцогом! Потому что наша семья имеет привилегию передавать свой титул по наследству. Виконт не возвращался во Францию. Как же! Он теперь должен похвастать перед Джаредом своим «трофеем». Хотя, кто его знает, может, и вовсе будут использовать игрушку вместе. Ведь Джаред так хотел этого. Ну вот, теперь я дважды оправдан. Вовремя я избавился от этого лжеца, пока не успели расползтись слухи в Лондоне. Моя репутация была бы тогда окончательно испорчена. Джаред не будет распространяться, а к тому времени, как состоится свадьба, Билл уже будет известен, как любовник Франсуа, и ко мне это вообще не будет иметь отношения. Любил… он меня любил? И, однако, даже не попытался меня переубедить. Филантроп Эндрю всю дорогу из Лондона до Ноттингема, после получения тех злосчастных писем, всё пытался меня уговорить, говорил, что если я прямо спрошу у Билла о его связи с Франсуа, то он расскажет и может вполне оказаться, что всё это — неправда. Но зачем мне спрашивать, унижаться перед этим щенком, чтобы услышать ложь? Ведь правды он мне никогда не скажет, даже если и так! Как жаждал я его удушить, когда он фальшиво стонал всю ночь. Как хотелось выколоть его предательские глаза, в которых собирались фальшивые слёзы, когда он с наигранной любовью смотрел на меня. Как хотелось изуродовать всё его прекрасное лицо, вырезать язык, которым он смел говорить, что любит меня. Уничтожить его, стереть с лица земли. Потому что я — не привыкший верить и любить — поверил ему, полюбил это жалкое подобие. — Господин, позвольте войти? — стук в дверь и тихий голос Этьена. Милейший мальчик. Сын каких-то мелких дворян. Повезло мне в этот раз с пажом. — Что, мой свет? – слащаво улыбаясь, позволяю ему войти. Люблю смотреть, как румянец вспыхивает на бледных щеках… Как же вы все одинаковы. — Прибыл гонец с письмом, из Англии, вот… Вскрываю конверт, кивком указывая мальчишке на дверь, и он поспешно покидает мой кабинет. «Приветствую тебя, дорогой друг! Виконт де Монморанси прибыл в Лондон один. На мой вопрос о Вильгельме ответил невнятно, будто бы что-то скрывая. Однако хуже то, что среди твоих хороших знакомых он высмеивает тебя, называя слепым ревнивцем. Том, он отрицает какую-либо связь с Вильгельмом. Его Высочество уже объявил мальчика в розыск по всему Королевству, потому что стало известно, что ни он, ни его слуга ближайших к Ноттингему границ Англии не пересекали. Деревенские жители графства Дерби видели его в сопровождении неизвестных всадников. Это было около трёх дней назад. Я имею некоторые подозрения, относительно его исчезновения. Сообщу тебе, когда мне станет что-либо известно. В самом деле, пишу тебе лишь потому, что во мне живёт надежда на то, что в тебе осталась хоть капля того Томаса Дадли, которого я знал когда-то. Хотя, в преддверии выгодной свадьбы тебе, скорее всего, нет дела ни до чего. Эндрю Форестер». Эндрю — старый чёрт. Умеет разжалобить, когда ему это нужно. Нет, милый друг, я уже не тот. Перечитав его письмо два раза, я действительно так и не понял, почему меня должна беспокоить дальнейшая судьба этого мальчишки, от которого я, по правде говоря, чертовски устал. Встав со своего места, я скомкал послание, и выбросил его в камин, наблюдая за тем, как пергамент превращается в пепел. Завораживающее зрелище – сила огня. Сейчас это – важный документ, способный решить судьбу не одного человека, но уже через секунду – бесполезная горсть пепла. И всё же известия меня немного насторожили. Что могло случиться? Хотя, мало ли, о чём судачит чернь? Ради поддержания склок, деревня и не такого понапридумывает. Поэтому сейчас, выбросив из головы мысли об этом отвратительном мальчишке, я позову Этьена, который с удовольствием предоставит мне свои услуги, не надеясь когда-либо, в последствие, стать герцогом Суффолком.

***

Все попытки жалки и оканчиваются ничем, кроме как осознанием того, что мне нужен он. Только он и никто больше. Только его глаза и его руки. Его губы, его тело, его запах. Хрипловатый голос, от которого мурашки всегда бегут по коже, его поцелуи, похожие на касание крыльев бабочки. Его красота, естественная и вечная. Его признания, его преданность, его… любовь. И я брежу этим. Я не могу выкинуть этого. И снова страшный сон, где мы оба в крови, где отец кричит на меня и проклинает, что сохранил жизнь недостойному. Снова глаза Билла, моего Билла, который плачет, и просит не отпускать его руку, а я не могу удержать, скользкие от крови руки не выдерживают. Его уносит непонятно откуда взявшаяся волна грязи, смывая кровь с мраморного пола, и я остаюсь один. Без одежды, в грязи, но в золотой короне. Смотрю в зеркало, а там – он. Пишет что-то с обратной стороны, но оно перевёрнуто, я не успеваю прочитать, когда вдруг наступает темнота, и слышен только тихий шёпот со всех сторон, из пустоты: «Я люблю тебя, Том». Как же я ненавижу тебя, Билл.

POV Author:

— Да неужели тебе не дорога твоя жизнь, молодость, красота? — … — Глупец! Ради кого ты молчишь, для кого ты играешь? Мы же видим тебя насквозь, ты же просто шлюха! Ещё раз повторяю: подпиши, только подпиши эту бумагу! — Я никогда это не подпишу. – еле слышно произнёс Вильгельм, в который раз за ночь теряя сознание. — Облейте его водой и начинайте сначала! – скомандовал кардинал. Это продолжалось уже неделю. На следующий день, как и предполагал епископ, Вильгельм ни в чём признаваться не стал. Тогда Карл Йозеф рассвирепел, и втолкнув еле держащегося на ногах юношу в комнату за настенным ковром, приказал двоим палачам содрать с него всю одежду. Выпоров его кнутом, кардинал толкнул Билла на дыбу, где велел его привязать, после чего жестоко надругался, грубо овладев им, а затем, всё с самого начала повторил епископ, а вслед за ним и Гейнсборо, всегда отличавшийся особой извращённой манерой поведения с заключёнными. Когда юноша терял сознание, они снова приводили его в чувства, окатывая холодной водой. Когда все трое угомонились, палачи отнесли бездыханного мага в отдельную келью, без окон, где он пролежал в беспамятстве до самого утра. В темницу его не возвращали, чтобы не вызывать подозрений у остальных монахов. Когда же днём Вильгельм только приоткрыл глаза, к нему наведался кардинал и спросил, не хочет ли он чего-нибудь сказать или изменить в своих показаниях? И когда Билл, на теле которого не было живого места, где не красовался бы синяк или кровоподтёк, отрицательно помотал головой, потому что голос был сорван, Карл Йозеф избил его до потери сознания, а затем снова грубо взял его, испытывая какое-то извращённое удовольствие от вида глубоких ссадин и царапин на бледном, податливом теле. Это повторялось изо дня в день. Иногда утром, иногда глубокой ночью, которые для Вильгельма слились воедино, представляя собой для него персональный ад. Боли он практически не чувствовал, почти не обращая внимания на липкие руки похотливых «служителей Бога», когда те приходили к нему развлекаться, или за волосы притаскивали в ту самую комнату. Не приходя в сознание по нескольку часов, Билл уходил в тяжёлый сон, в котором ему виделся Том, стоящий на высокой скале, который звал его к себе, но их разделял океан, кишащий акулами и пираньями. Приходя в себя от очередного приступа острой боли, Вильгельм начинал тихо звать его, чем только больше злил своих палачей в рясах. Когда же кошмар ненадолго заканчивался (а это длилось ровно столько, сколько нужно было высоким санам, чтобы прочитать проповедь, прилюдно помолиться и посетить трапезную) Вильгельм либо отключался, проваливаясь в очередной сон, либо же – если боль была слишком сильной – лежал там, где его оставили, думая только об одном – что сейчас с Томом? Первое его отчаяние, когда он всерьёз подумал о том, что Дадли сам отдал его в руки священников, уже прошёл. Канул в небытие и извечный вопрос «За что?». Сейчас, когда и душа и тело одинаково разрывались от боли, несчастного мага занимал только один вопрос – не сделают ли чего-то подобного с Томом? В целях устрашения кардинал уже водил его в обычную камеру пыток, наглядно показывая, что делают с государственными преступниками, блудницами, мужеложцами, ворами, ведьмами и колдунами. Увидев собственными глазами зверства, которые творили палачи по указанию духовных лиц, Вильгельм сходил с ума от ужаса, боясь, что то же самое будут делать с Томом, а угрозы и желания священников не оставляли сомнения в твёрдости их намерений. Герцога Суффолка и его наследника нужно было лишить всех титулов, и стереть с лица земли. И если ещё несколько месяцев назад принц хотел сделать это, чтобы завладеть их землями и богатствами, а также самим Биллом, от которого Дадли не мог отказаться, то сейчас вперёд выступили интересы короны Стюартов – Тюдоры набирали мощь, готовя новый переворот. А если такая влиятельная фигура, как герцог Суффолк, который до сих пор владел почти четвертью всех земель в Англии, и с помощью своего пасынка держал в подчинении не один дворянский клан, переметнётся на сторону Тюдоров, Стюарты понесут значительный ущерб, что означает наступление поистине тяжёлых времён – им будет даже негде скрываться и неоткуда собирать дань. Время было таким, что пока до деревни доходило известие о смене власти, к ним успевали приехать два-три лжесборщика налогов, и обобрать и без того бедных крестьян до последней нитки и крошки хлеба. Вильгельм всё это хорошо понимал, и страх за Тома разъедал то, что осталось от сердца – истерзанное кровавое месиво, не сильно отличавшееся от состояния его тела. Билл лежал на твёрдом топчане в убогой келье, ставшей для него и местом отдыха, и личной камерой пыток. Это крошечное помещение находилось в одной из башен монастыря, самой отдалённой и холодной, но зато в нём была бойница, и хотя в неё пробивался холодный ветер, приподнимая какую-то старую шкуру, которой она была занавешена, всё же близость неба приносила некоторое облегчение, а ещё это место напоминало Биллу о тех днях, когда он жил в старом замке, занимался своими астрологическими расчётами и Таро, и варил лекарственные снадобья, забывая о времени, голоде и внешнем мире. Но однажды, появился он. Его принц. Которого он короновал сам, возведя на трон своего сердца, вытеснив все свои прежние принципы и убеждения. Его религией, его заговором, его божеством стал Том. Не потому, что был идеальным, а потому что был тем, кем был — объектом любви, которую Вильгельм хотя и чувствовал, но объяснить её происхождение не мог. Любовь ведь не понимают, её не изучают и не объясняют. Ею живут. И сейчас именно она была для Билла альтернативой жизни. Впрочем, о выборе он и не задумывался – он выбрал её уже давно. Не жизнь - Любовь. С этим выбором сталкивается однажды каждый, кто рискует познать второе. Жизнь дана нам изначально, и с помощью жизни мы можем познать это странное чувство. Но как только оно приходит, не становится жизни, и человек начинает существовать за счёт любви. С той минуты, как они встретились в башне год назад, Билл перестал видеть свою жизнь после. Случилось ли это потому, что появление Тома стало предвестником скорой смерти, или же ещё было время что-либо изменить, а Билл просто не пожелал это сделать – сказать трудно. Ответов на эти вопросы не знал никто, это одному Богу известно, но факт оставался фактом. И теперь, когда Том полностью отрёкся от него, последней задачей для Вильгельма стало попытаться оградить возлюбленного от тех бед, которые надвигались. Больше никакой цели. А сохранение жизни – зачем она, если в ней нет самого главного?

***

В первые дни Билл ещё давал волю слезам. Тогда, сходя с ума от боли, которая пронизывала тело от любого движения, он спал полусидя, кое-как устроившись на полу и облокотившись на топчан. Внутри всё горело огнём, а исполосанные кнутом спина и бока не давали лечь и отдохнуть. Только через пару дней монах, приносивший ему еду, к которой он даже не притрагивался, стал приносить какие-то лекарства, смазывал раны какими-то мазями. Только проку с этого было мало – через час или даже меньше могли вернуться кардинал и епископ, и всё начиналось по-новому. Теперь же сознание теплилось на последней ниточке, и в полубреду Вильгельм часто видел прекрасные сны, где они с Томом были вместе, где они гуляли под сенью раскидистых деревьев, а вокруг щебетали птицы, и солнце грело их своими лучами. В этих снах Том непременно был нежным и любящим, таким, каким был когда-то в самом начале. Каким, на самом деле, не был никогда и ни с кем. Когда же грёзы растворялись в сыром холодном воздухе тюремной башни, Билл ещё несколько минут приходил в себя, с ужасом осознавая, что любимые глаза, которые он видел только что, были лишь игрой воображения. Также как и сам Дадли теперь казался ему плодом собственного воображения. Последней умирает любовь, как бы ни старались доказать обратное. А первой пропадает вера. Веры у Билла не было уже давно, но всё это время он продолжал надеяться и любить. И хотя самая смутная надежда с каждым днём становилась всё прозрачнее, маг продолжал мечтать о том, чтобы хоть раз увидеть его. Когда ему делали больно, Билл звал Тома. Когда срывал связки, то продолжал шептать или повторять в уме любимое имя. Когда уходил в беспокойный непродолжительный сон, когда просыпался, когда сидел на полу кельи, бездумно глядя на кусочек неба в бойнице, Билл помнил его лицо, его голос, его любовь, и где-то очень глубоко в своём сердце надеялся, что в последний момент Том придёт и заберёт его, спасёт, защитит. Вильгельм уже не понимал, насколько далеко он зашёл в этом бреду, он не видел, как его тело с каждым днём истощалось, превращаясь в сплошную рану, как близился конец, как с каждым днём становилось яснее, что именно из-за Тома он и попал сюда. Именно из-за нескольких небрежных слов, что Дадли сказал в его адрес Джареду и Рамоне, его ежедневно подвергали побоям и унижению. Билл забывал, как больно ему стоять, сидеть, лежать, жить вообще. Забывал, порой, как его зовут, не реагируя на обращения, но умереть всё никак не получалось, хотя и не ел уже больше недели. Порой он посматривал на перстень, который ему зачем-то вернули, но по какой-то причине не хотел его открывать. То и дело к нему возвращалась мысль, что старый герцог мог предполагать, что его ждёт, и насыпал туда яду. Но тогда, тем более, ему бы это кольцо не вернули. Конечно же, теперь он никогда не узнает, что написал ему герцог в том самом письме. «Отказ от избавления. Застой. Феникс не возрождается. Промедление. Сожаление. Несчастливый конец. Даже если вы чувствуете, что еще не готовы, в любом случае вам нужно подвести черту каким-то отдельным аспектам своей жизни. Обстоятельства, болезнь или даже смерть могут разлучить вас с любимым человеком. Те, кто переживают нежелательное окончание каких-то событий или нежелательные серьезные перемены в жизни»… Сегодня, когда за ним снова в течение дня никто не пришёл, Вильгельм сидел в углу своей кельи, на пучках сырой соломы, и безжизненным взглядом смотрел на то, как лоскут неба в крошечном окошке, окрашивается сначала в розовый, потом в багряный, а потом в лиловый, постепенно превращаясь из нежно-голубого в почти чёрный. Маг не знал, сколько таких безликих дней минуло, и сколько ещё впереди. «Том не придёт, потому что забыл» — эта мысль с новой силой хлестнула по сердцу, и это оказалось больнее, чем когда кнут проходился по ещё незажившей ране. Только слёз уже не осталось. — Вильгельм… — послышался за дверью тихий, знакомый голос.

***