С Новым Годом, Артур.

— Itʼs a fatal delight, then insanity seems to win, I have prayed contrite, this confession absolves to sin.

      «Бом, бом», — мерные удары курантов оповестили о том, что уже пробило двенадцать часов ночи, и всем личностям, что засиделись за просмотром телевизора или чтением книги, пора бы отправляться спать.       Но Англия вовсе не спешил в постель.       Бросив в сторону маленькой домашней версии Биг-Бена умиротворённый взгляд изумрудных глаз, в которых отражались огоньки из пылающего ярким пламенем камина, Артур вздохнул. Чувствовалось лёгкое головокружение, это скорее всего от недосыпа, но спать не хотелось совершенно. Кёркленд откинулся на спинку кресла-качалки, на что-то ответило пронзительным скрипом, ударяя по ушам. Плед на ногах англичанина то и дело норовил сползти на пол, но ему мешала громоздкая книга, что покоилась на мягкой шерстяной поверхности, обложкой вверх. Она была бордового цвета, на ощупь очень приятной, словно из бархата. Однако, самым интересным являлось название, состоящее из больших печатных английских букв золотого цвета. Они гласили: «Цитаты, пословицы и афоризмы со всего света».       Чем же Англии так приглянулась эта книга? Сие неведомо. К магии или прочим глупостям, что так любил Артур, это никоим образом не относилось. Возможно, он решил поднабраться мудрости у других народов, чтобы затем использовать в качестве сарказма, в котором Кёркленд и так был подточён куда лучше, чем в той же готовке или магии, разве что яд с зубов не капает.       Оперевшись щёкой о руку, Артур медленно пробежался по строчкам очередной страницы, после чего лениво перевернул её и продолжил без особого интереса изучать текст.       Но вдруг его беглый взгляд замер на одной из строчек.       «Не всяк весел, кто резво пляшет».       Почему-то в голове сразу всплыл образ России. Вот он, стоит, улыбается, склонив голову и еле заметно краснея. Англичанин скривился. Так мило, что аж тошно. Руки так и чешутся как следует врезать по этому смазливому личику, чтобы наконец стереть эту довольную мину. Кто только этого не делал, но итог всегда был один — улыбка на его лице становилось шире и в разы устрашающе, а вот обидчик много-много раз успевал пожалеть о содеянном поступке, только вот, поздно. Но как же хочется!..       Англия тряхнул головой, отгоняя от себя подобные мысли. Нет-нет, он джентльмен, а настоящий джентльмен никогда не даст волю своим эмоциям и никогда не поднимет руку даже на своего самого заклятого недруга.       Артур сам по себе был очень проницателен и часто мог читать людей как открытую книгу по одному только взгляду, но в случае с Иваном и дураку было бы ясно, что вся его наигранная весёлость и неисчезающая улыбка — не больше, чем маска. И Кёркленд всегда думал, что лучше бы эта маска всегда оставалась на Брагинском. Ведь русский, снимая с себя эту плёнку, состоящую из улыбок, ненастоящей радости и веселья, становился чудовищем. Тем самым чудовищем, что когда-то уничтожило нацистскую Германию, унизив тем самым весь немецкий народ и его правителя. Тем самым чудовищем, что заставило умереть от холода половину французской армии, не без помощи Генерала Мороза. Тем самым чудовищем, что встало с колен после подчинения себя Ордой и в короткие сроки стал Великой Империей. И сейчас, монстр дремлет под маской ледяного спокойствия, готовый в нужный момент очнуться от своей продолжительной спячки и вновь сотрясти весь мир, проливая реки крови, уничтожая тысячи душ, заставляя каждого жителя бренной Земли вздрогнуть, только-только услышав его голос.       А ведь Артур до сих пор помнил их первую встречу.       Тогда Кёркленд ещё был Великой Морской Державой, которой было плевать на правила приличия и этикет. Он был сильным и свободным, никакая мелкая шавка даже пикнуть не смела в его сторону. Его нрав был дерзок, фигура статна, глаза полны могущества и смелости, деяния велики, а любовь к морю безгранична.       А что Иван? Тогда он был ещё совсем юн, но след, который оставил Орда, навсегда отпечатался на нём, отражаясь во взгляде больших, совсем детских, но слишком печальных и осмысленных фиолетовых глаз. Он только-только стал Империей, его помыслы пока что совсем чисты, а интерес к миру огромен. Он с превеликим любопытством в очах осматривал каждую деталь фрегата, который был захвачен англичанином у испанцев.       И тогда, когда горящие властным огоньком изумрудные глаза Артура и фиалковые глазки, полные боли и ненужного опыта, будто взрослые, встретились, Англия впервые за свою долгую жизнь влюбился.       Англичанин всегда с теплотой относился к Брагинскому, считая его совсем ещё ребёнком. А русский восхищался Артуром и всегда старался запоминать всё, что тот ему рассказывал или учил. Их отношения были чисты и романтичны, да и длились они довольно продолжительное время. Но у всего в мире есть как начало, так и конец, как бы это не было печально. Так случилось и с их любовью. Чувств не осталось, лишь лёгкая привязанность к когда-то любимому человеку.       Времена менялись, годы летели. И вот, разбитый в пух и прах, ещё не отошедший от революции Брагинский, узнав о нападении Германии, не выдержал и в очередной раз выпустил рвущееся на свободу чудовище.       А что же стало с чувствами Артура, что когда-то полыхали ярким и ослепляющим огнём любви? Со временем исчезла и привязанность, заменяясь сначала чёрной завистью, а затем и лютой ненавистью. Кёркленд был уверен в своих эмоциях по отношению к Брагинскому, поэтому у него никогда не возникало желания вспомнить те беззаботные времена, когда они были окрылены нежностью. Всё же, Англия очень сильно почерствел по сравнению с тем временем.       Насчёт России англичанин не мог сказать точно. Вроде бы, Иван не подаёт никаких знаков внимания в сторону Артура, но это же Брагинский. От него можно ожидать чего угодно. Вот он, сидит, беззаботно улыбаясь. А кто может сказать, что в самом деле творится у него на душе? Возможно, он придумывает план жестокой расправы над кем-то (упаси Боже), или страдает от душевных мук и неразделённой любви к Кёркленду.       Англия вздохнул. Рождество уже прошло, но ведь завтра Новый Год. Насколько помнил англичанин, у России дома этот день отчего-то празднуют гораздо больше, чем их пресловутый европейский «Merry Christmas».       Вспомнилось, как на это Рождество дурак Америка приволочил свою тушку в особняк Артура, с кучей подарков в руках. Оставив их под рождественским деревом, Альфред поволок ворчащего Кёркленда за собой на улицу, где они запускали салют, а Джонс радостно взвизгивал, словно маленький ребёнок, смотря на сверкающие в ночном небе огни. Они кидали друг в друга снежками и Англия, совершенно забыв о своей упрямости и ворчливости, тоже беззаботно хохотал вместе с американцем.       Англичанин невольно улыбнулся собственным мыслям, вспоминая многие чудесные моменты, что он провёл с Америкой.       Но его приятные думы неожиданно оборвались, как только до чувствительных ушей Артура донёсся неприятный звук удара чего-то большого и тяжёлого о пол. И это что-то определённо находилось в стороне входной двери.       Мгновенно вскочил с уютного кресла и откинулся в сторону плед, Кёркленд понёсся в то место, откуда предположительно исходил громкий звук. То бишь, к двери.       Какого же было удивление англичанина, когда тот увидел преспокойно стоящего на выбитой с петель двери виновника его недавних размышлений, Ивана Брагинского.       Толком не успев ничего осмыслить, Англия пришёл в ярость и принялся поливать Ивана благим матом, разъярённо всплёскивая руками. И даже непонятно, отчего тот гневался: от слишком внезапного появления своего недруга или порчи имущества.       Но русский не обращал ровно никакого внимания на разгневанного Артура, словно того здесь и не было. Его мысли были настроены в совершенно ином ключе.       Иван направился в гостиную, и только сейчас Кёркленд увидел, в каком состоянии пребывал Брагинский, тут же умолкая.       Его выдавали глаза. Такие же большие, цвета фиалок, но покрытые мрачной плёнкой безумия. Его улыбка не такая, как прежде — она как будто бы принадлежала не ему, а кровожадному маньяку. Он изменился.       Дойдя до середины гостиной, русский замер и резко развернулся лицом к Англии.       — Артур. Как ты думаешь, когда страна умирает?       Англичанин сглотнул.       — Глупый вопрос, — дрогнувшим голосом начал Кёркленд, — Когда погибает последний её житель, конечно.       Брагинский опустил взгляд в пол и прикрыл глаза, задумавшись о своём.       А Англия не знал, куда податься. Такое странное поведение России означало только одно — маска сорвана. Монстр пробудился. Теперь все его мысли будут плыть лишь по одному течению. Теперь всё его тело и весь его разум подчиняется только одному позыву.       Убить.       — Ты чертовски неправ, — от неожиданно прозвучавшего в тишине кошмарно-сладостного голоса Англия вздрогнул. Подняв голову, Иван в три шага преодолел расстояние между ними, встав вплотную к нему, — Страна погибает не тогда, когда сердце последнего его жителя перестаёт биться. Она погибает тогда, когда в душе олицетворения и людей не остаётся надежды ни на что.       Где-то невдалеке раздался взрыв. Второй.       Артур выпучил глаза и хотел было направиться взглянуть, что же случилось, но его остановила тяжёлая рука на плече.       Приблизив своё лицо к губам Англии, Россия осторожно оставил на них невесомый поцелуй, параллельно доставая что-то из складок пальто.       Выстрел.       Золотистые волосы вмиг окрасились в красный, а безвольное тело упало на дорогой паркет, по которому ручьями заструилась алая жидкость, что должна бегать по венам.       — С Новым Годом, Артур.

— I shall meet you again, hold you down as we lie in bliss, I weʼre freezing to death, fell the touch of winterʼs kiss.