Волки и Овцы

Париж, октябрь 2004.

«И Я вложу слова Мои в уста твои…» (Исход 51:16)

— Прервитесь, Инспектор. Жавер, слегка охрипший, с благодарностью воспользовался паузой для того, чтобы осушить специально приготовленный для этих целей стакан воды. Прошло уже достаточно много времени с тех пор, как он запретил себе думать обо всем этом. Вспоминать, анализировать, пытаться найти оправдания. И вот теперь, когда он выворачивал себя наизнанку на виду у многочисленной публики, он ожидал любой реакции, кроме как… живого интереса? Действительно, скучавшие доселе зеваки, журналисты, присяжные, да и сам судья наклонились в своих креслах вперед, жадно ловя каждое слово и движение Жавера. Слишком увлеченный своим рассказом, боявшийся невзначай упустить какую-нибудь важную деталь, он и не замечал этого, пока не был прерван. — Скажите, Инспектор, можете ли вы вспомнить точный момент, когда впервые начали подозревать что-то неладное? Подняв старые бумаги, мы обнаружили, что однажды от вас уже поступало некое письмо… — Да, Ваша Честь. Но это случилось много позже описанных мною событий. Судья кинул взгляд на настенные часы. Без десяти четыре. Еще немного и слушанье этого безумного дела перевалит за шестой час, и это с учетом того, что он еще ни разу не объявлял перерыв. — Продолжайте, Инспектор. Мы вас слушаем. Монрейль-Приморский, декабрь 1995.

«Посмотрите, как растут полевые лилии: они не трудятся, не прядут, но говорю вам, что и Соломон в величии своей славы не одевался так, как любая из них». (от Матфея 6:28,29)

По приезде Жавера в Монрейль-Приморский дни, наполненные разнообразными служебными обязанностями, потекли достаточно быстро. Инспектор буквально приходил на работу раньше всех и уходил позже всех. В своей крохотной квартирке он появлялся лишь поздно ночью, чтобы без сил рухнуть на кровать и забыться положенным восьмичасовым сном. Никаких причин менять установившийся распорядок не было — дома Жавера никто не ждал. Одно время он всерьез задумывался над тем, чтобы завести собаку, но поняв, что в его «климате» не выживают даже подаренные господином Мадленом растения, отверг эту идею. Единственным, кто не сдавался, на удивление оказался сам мэр. Узнав о неудаче, постигшей его первый подарок — темно-фиолетовый крокус, он поспешил заменить его на горшок с фрезиями того же цвета. Инспектор добросовестно поливал цветы каждый день и следил за тем, чтобы на них падало достаточное количество солнечного света, но видимо все же не преуспел, так как уже через несколько недель сочные бутоны увяли, а нежные листья стали сухими и ломкими. Процесс был необратим. Жавер ощущал в себе какую-то разрушительную силу, уничтожавшую любое проявление жизни вокруг. И дело было не только в цветах — стоило ему появится в офисе, как громкие разговоры и смех тут же стихали, а улыбки на лицах сотрудников сходили на нет. Впрочем, так было всегда. Единственным, кто не переставал улыбаться ему, был господин Мадлен. — Не переживайте, сейчас мы вместе подберем вам другой, менее прихотливый цветок. — Вы не понимаете, господин мэр. Я точно следовал инструкции из справочника «все о комнатных растениях», — настаивал Жавер, пытаясь доказать, что уж никак не его халатное отношение послужило виной случившемуся. — Возможно, я что-то упускаю… — Инспектор, нельзя всю жизнь следовать инструкциям. Иногда нужна просто капелька любви. Новой «жертвой» стал гиацинт. Три нежно-лиловые стрелки в плетеной корзине перекочевали из мэрского цветника на рабочий стол Инспектора. На общем фоне спартанского убранства кабинета подарок смотрелся как нельзя более неуместно, но так у Жавера, отличавшегося болезненной ответственностью, было больше возможностей держать цветы под присмотром. На прямой вопрос Инспектора «зачем?» Мадлен так и не ответил. Вернее, он очень долго и пространно рассуждал о том, как полезна для души «даже толика красоты», но по сути ничего не сказал. Жавера такое поведение настораживало. Он предпочитал знать точные мотивы поступков окружавших его людей, а мэр, как был с самого начала их знакомства, так и оставался энигмой. Впрочем, на его качествах, как управляющего, это никак не сказывалось.

***

«Супер-мэн или Супер-мэр? Мадлен спасает пострадавшего в автокатастрофе»; «Кто сам без греха — тот господин Мадлен: на текстильной фабрике открыты вакансии для беженцев»; «Зачем Мадлену столько проституток? Программа реабилитации для падших женщин в Монрейле-П». Жавер сканировал глазами заголовки новостных передовиц, то закрывая, то открывая рот. Нет, конечно не ему было судить о правильности действий начальства, особенно учитывая недавнюю номинацию Мадлена на «человека года по версии журнала Forbes». И все же, Жавер не оставлял попыток объяснить непоседливому мэру, что его задача — сидеть в кресле, попивать свежесваренный кофе, да решать споры между либералами и консерваторами. Выносить младенцев из горящих зданий и лезть под пули будет сам инспектор. Никакие увещевания конечно же не действовали. Мадлен игнорировал, как потенциальную угрозу своей репутации, так и базовые требования к личной безопасности: отправлялся по ночам без охраны в доки, чтобы раздавать милостыню, врывался в бордели под прицелами камер журналистов, брал на руки больных детей беженцев… Жавер злился и скрипел зубами, наблюдая за тем, как мэр лично общается с отрепьем, место которому на помойке. Инспектор сам вырос среди подобных людей, и в отличие от Мадлена, принимавшего все за чистую монету, знал наверняка: все они до единого лентяи и подлецы. Чрезмерное сострадание и благотворительность лишь сильнее развращали их и без того гнилые души. Но Мадлен, со своей вечной невозможной улыбкой, парил над облаками, не касаясь земли и не замечая окружавшей его грязи. Единственное, чего смог добиться от него Жавер — разрешения присутствовать при этих сумасшедших, не вписывающихся ни в один график или предписание, авантюрах. — Но Инспектор, я не хочу добавлять вам работы. Только посмотрите на эти синяки у вас под глазами! Вы вообще спите? — восклицал мэр. — Ничего, это все ничего, — тянул в ответ Жавер. — Подумайте о том, что следующие выборы не за горами. Ваша безопасность стоит сейчас на первом месте. И Жавер, как верная тень, стал всюду следовать за Мадленом. Одного его холодного взгляда было достаточно, чтобы моментально снизить градус веселья от появления всеобщего любимца на публике. Но для Инспектора это было единственным способом убедить самого себя в том, что он является не очередным «приживалой» под теплым крылом господина мэра, а честным трудящимся.

***

Напоминание Жавера о скорых выборах отнюдь не являлось шуткой. С одной стороны, два года — срок большой, но с другой — подготовка хорошей кампании требует немалых времени и усилий. Говоря о последних, со стороны Жавера их затрачивалось значительно больше. Пока Мадлен опустошал то ли городскую казну, то ли собственные бездонные карманы, открывая все новые и новые благотворительные фонды, Инспектор, с присущей ему мрачной педантичностью, производил расчеты, чертил графики и строил прогнозы. Ежегодная пресс-конференция с участием всем известных особ из окружного управления и специально приглашенных гостей из Парижа должна была расставить все на свои места. Для мэра она была отличной возможностью заручиться поддержкой к ближайшим выборам, для Жавера — обратить на себя внимание и стимулировать таким образом продвижение по службе. При условии, что все пройдет без сучка без задоринки, все выигрывали. Однако, когда в деле был замешан господин Мадлен, рассчитывать на логичность и последовательность не приходилось. — За последние четыре года уровень преступности в Монрейле-Приморском снизился в общей сумме на двенадцать и семь процентов, количество преступлений среди подростков на двадцать один и два. Преступления на сексуальной почве, и без того нехарактерные для данной местности, были зафиксированы всего три раза на протяжении последних сорока восьми месяцев… — решил процитировать Жавер вступительный параграф из написанной накануне речи. Подготовка материала, самой сложной частью которого являлся сравнительный анализ нынешних показателей со статистикой прошлых лет, отняла у него много часов сна. Инспектор был уверен в том, что справился с задачей блестяще, поэтому не просто лелеял свое детище молча, но также ожидал и похвалы со стороны начальства. — Как, Жавер, вы готовили речь заранее? Не лучше ли говорить от чистого сердца? Поверьте мне, публика оценила бы вашу искренность куда выше. Инспектор скрипнул зубами. В последнее время он делал это так часто, что в пору было начать беспокоиться о сохранности собственной эмали. Видимо, Мадлен успел заметить перемену в лице Жавера, прежде чем тот отвернулся и, сославшись на неотложные дела, поспешил к выходу из мэрского кабинета. — Инспектор… Жавер! Да постойте же, — Мадлен был так взволнован, что вскочил с кресла и бросился уходящему вдогонку. Он остановил Жавера уже у самой двери, схватив его за руку. — Инспектор, вы меня неправильно поняли. Я сказал полнейшую глупость. Прошу вас, вернитесь. Ладонь Мадлена была широкой и теплой. От нее исходила какая-то удивительная успокаивающая сила, в миг исцелившая руки Жавера от предательской дрожи, вызванной злостью и разочарованием. Ну, а когда большой палец мэра стал легонько поглаживать кожу запястья, чертя на ней невидимые круги, Инспектор окончательно оттаял и вскинул глаза, выражавшие ничем не прикрытые эмоции: обиду и непонимание. — Господин Мадлен? — Ваша речь… Она просто замечательна. Я вижу, сколько усилий вы вложили в нее. Вам наверняка пришлось поработать сверхурочно, не так ли? И это далеко не первый случай, — мэр говорил с ноткой лукавства в голосе, словно хотел намекнуть, что поймал Жавера с поличным. Пожалуй, только это и удержало Инспектора от того, чтобы по-настоящему залиться краской. Приятное тепло зародилось в груди, а именно — в левой ее части, и начало разрастаться, подобно растению, пускающему корни в благодатной почве. Мадлен, почувствовавший, что его слова получили отклик, придвинулся к Жаверу еще ближе и накрыл его ладонь второй рукой. — Возможно, мне следует говорить об этом чаще… потому что я хочу, чтобы вы знали, как я на самом деле ценю вас. Не только как Инспектора, но и как человека. В этот момент мир для Жавера остановился. Он смотрел Мадлену прямо в глаза, впитывая их искренность и доброту. Безымянное растение в груди Инспектора тянулась к ним навстречу, как к солнечным лучам, и грозилось вот-вот распустить свои первые бутоны. Это было… слишком. Жавер не выдержал и разорвал зрительный контакт. Пробормотав сбивчивые извинения, он высвободил ладонь из аккуратной хватки и, окончательно смешавшись, выскользнул за дверь. «Я ценю вас. Не только как Инспектора, но и как человека, — не переставал повторять он себе на пути в полицейский участок, — но и как человека…»

***

В день пресс-конференции у Жавера все было расписано как по нотам. Молодые офицеры, стоявшие у входа в мэрию, приветливо улыбались и отдавали честь высокопоставленным гостям, в то же время прекрасно справляясь с тем, чтобы отгонять назойливых журналистов из бульварных газетенок. Мэру об этом, конечно же, ничего доложено не было. В самом себе Инспектор был уверен на сто процентов. Парадный мундир темно-синего цвета был тщательно выглажен, жетон — начищен до блеска. Что же касалось речи — после небольшой редактуры, в ходе которой была добавлена, так называемая, часть «от чистого сердца» — она была зазубрена до последней, самой незначительной цифры после запятой. Жавер выискивал господина Мадлена глазами в толпе. Его высокая фигура мелькала то тут, то там, подчиняясь той неведомой закономерности, с которой гости циркулировали по конференц-залу. То, что казалось Инспектору, чинно подпиравшему стену, первозданным хаосом, было для мэра родной стихией. Влекомый неким чутьем или инстинктом, он точно знал, к кому нужно подойти, чтобы пожать руку и переброситься парой ничего не значащих фраз, а для кого будет достаточно и простой улыбки. В какой-то момент Мадлен оказался достаточно близко к Жаверу, чтобы тот мог разглядеть его целиком; впитать в себя весь его образ. Мэр был одет как всегда неброско — светло-серый костюм и однотонный галстук — но то как он двигался, как встряхивал головой, чтобы убрать падавшие на лоб кудри, как улыбался… Инспектор понял, что разглядывает шефа слишком откровенно, только когда перехватил его полный недоумения взгляд. Жавер нервно сглотнул, не зная, куда девать глаза. И тут, Мадлен подмигнул ему. Это мимолетное действие, которому сам мэр вряд ли придал много значения, так как тут же отвернулся и поспешил к следующей группе гостей, повергло Инспектора в шок. «За последние четыре года уровень преступности в Монрейле-Приморском снизился на двенадцать и семь…» — повторял он про себя как заведенный, лишь бы не начать с присущей ему скрупулезностью анализировать «инцидент», который может и вовсе являлся простой игрой воображения. Наконец, пусть и с небольшим опозданием — наручные часы Инспектора показывали 10:23, вместо заявленных 10:15 — гости и «проверенные» журналисты расселись по своим местам. Мадлен пожал руку именитому чиновнику, не забыв улыбнуться в объектив фотокамеры, и вышел за кафедру, чтобы начать говорить. — Этот год был непростым для всех нас. Многочисленные теракты в мировом масштабе, усилившаяся проблема беженцев, испытания ядерного оружия во Франции… При первых же звуках знакомого голоса Инспектор вздохнул чуть свободнее. Теперь, когда глаза всех присутствующих были прикованы к мэру, не было ничего зазорного в том, что и он, Жавер, будет неотрывно следить за ним. — Конечно, в этом сытом приморском городке, в этом хорошо отапливаемом зале, все это звучит не так уж и пугающе, — в аудитории послышались смешки. — Но что же на самом деле кроется за этими словами? В эту минуту Инспектор как никогда почувствовал, что на самом деле значит говорить от чистого сердца. За то небольшое время, которым располагал мэр до начала конференции, ему удалось установить контакт с каждым из гостей. И теперь, все они, как завороженные, с жадностью ловили его слова, потому что он обращался ни к маскам, ни к пустым оболочкам бюрократов и журналистов, а к личностям. Он говорил правду, которая затрагивала души этих людей. — Нестабильность. Она пугает всякого: проститутку, менеджера среднего звена, мэра и даже нефтяного магната. Ведь от нестабильности не спасут ни титулы, ни сбережения. Она может принять любую форму, от падения курса евро до переворота в стране. Но это не значит, что мы должны сидеть сложа руки и ждать, пока она поглотит нас. Мы должны бороться, и мы боремся. Прямо здесь, в Монрейле-Приморском. За этот год, нам уже удалось достигнуть немалого. Да-да, именно нам. Потому что в одиночку, я бы никогда не справился с этим. А сейчас, я хотел бы пригласить за эту кафедру человека, которого стоит отметить особенно. Наш неусыпный искоренитель преступности. Инспектор Жавер, прошу вас. Жавер отделился от стены и несколько раз кивнул рукоплещущей публике. Конечно же, он не сомневался в том, что гром аплодисментов был адресован короткой, но как всегда эмоциональной речи мэра, а не скромной персоне полицейского Инспектора. Овации были так сильны, что Жавер не расслышал короткий тревожный треск рации, закрепленной на поясе. Ни о чем не подозревая, он вышел за кафедру и расправил плечи. От легкого волнения заученные слова перемешались в голове, и Инспектор опасался, как бы они не вырвались изо рта в произвольном порядке. Выступать сразу после такого хорошего оратора, как господин Мадлен, было непростой задачей, но к счастью или к сожалению, Жаверу так и не удалось узнать, справился ли бы он с ней. А дело было в том, что в это самое время в фойе происходила небольшая потасовка. Возможно, если бы Инспектор был извещен вовремя, глупый инцидент не вылился бы в последствии в скандал, давший пищу газетам на долгие месяцы вперед. Но все произошло так, как произошло. Стоило Жаверу раскрыть рот, а публике почтительно замолчать в ожидании, как установившуюся тишину нарушил надсадный крик, донесшийся из-за закрытых дверей: «Пустите меня! Я хочу говорить с мэром!» В зал ворвалась непонятно каким образом миновавшая пост охраны женщина. Имя ей было — как позже узнал Жавер – Фантина.