Волки и Овцы

Париж, октябрь 2004.

«Доколь свет с вами, веруйте в свет, чтобы не объяла вас тьма» (Ин. 12, 36)

Жавер продолжал неподвижно сидеть в темноте. В какой-то момент мысли начали путаться. Они уже не текли последовательно, управляемые силой его разума, а неслись неконтролируемым сонным потоком, которому не за что было зацепиться. Инспектор словно бы видел сон наяву, хотя мог себе поклясться, что не смыкал глаз ни на секунду. Ему снился Рене Декарт — французский философ, заброшенный волею судьбы в снежные горы Баварии. Жавер очень любил эту историю, только вот никак не мог вспомнить, где именно вычитал ее. Спасаясь как-то ночью от холода, бедный Декарт залез в пустую печь и отгородился от всего мира железным заслоном. Каменная кладка еще хранила тепло, но в ее чреве было настолько темно, что Декарт не мог разглядеть даже собственной руки, вытянутой прямо перед носом. Тогда философ задал себе вопрос: «А существую ли я на самом деле? — но тут же утешил себя простым заключением — Я мыслю, значит я существую». Из этого медитативного состояния Жавера вывел внезапный стук. Какой-то предмет — судя по звуку, легкий и округлый — ударился о решетку камеры и отскочил в неизвестном направлении. Не успел Инспектор удивиться, как произошедшее повторилась с точностью еще и еще раз. Наконец, один из непонятных предметов приземлился прямо рядом с лакированным ботинком Жавера. Возраст все же давал о себе знать — спина Инспектора нещадно задеревенела от сидения в неподвижном состоянии. И все же, влекомый любопытством, он наклонился и поднял с пола то, что на поверку оказалось… каштаном. Но не гладким и блестящим, какие в пору беззаботного детства сбивают с деревьев мальчишки, а порядком ссохшимся и потускневшим. — Я должен признать, что ваш удар по-прежнему отлично поставлен, — вдруг послышался из темноты знакомый голос. — Челюсть болит нещадно. Браво! Так неожиданно прозвучавшая ремарка была брошена с небрежностью человека, привыкшего за годы службы к непринужденному тону светских бесед: «Чудесная погода, не правда ли?», «Акции нефтяных компаний падают, какая жалость!», «Ваш удар отлично поставлен, браво…» Жавер изо всех сил сжал в кулаке каштан, словно бы тот являлся единственным оружием от сгущавшейся вокруг темноты. Вальжана здесь быть точно не могло, а значит — и его голоса тоже. Все это игра воображения. Есть лишь три стены, решетка, кровать, да он сам, временно отстраненный от исполнения обязанностей Инспектор Жавер. — Не узнаете каштаны? Те самые, которые вы подарили мне на Рождество. Я не успел съесть их тогда сразу, ведь пришлось везти вас в больницу… Потом они затерялись и засохли. Я обнаружил кулек, только разбирая вещи перед побегом. Забавно, не правда ли? — Последовавший за этим сухой смешок никак не сочетался с игривой легкостью предыдущих слов, зато к давящей атмосфере тюрьмы он подходил идеально. — Вальжан, вы существуете? — невпопад спросил Инспектор, словно бы и не слышав торопливой истории бывшего мэра. — О, вы мне ответили! Я удивлен, Жавер, это же против правил, — тщательно скрываемое волнение, наконец, дало себе выход в этих словах. — Свидетель, подсудимый, незавершенный судебный процесс… — Хоть раз в жизни не увиливайте, Вальжан! — рявкнул Инспектор. — Либо вы настоящий, либо я сошел с ума и слышу голоса. — Хорошо, хорошо… Только не горячитесь. Я заплатил тюремному коменданту, чтобы вам предоставили камеру напротив. Одна ночь и один разговор, разве это много для того, кому грозит провести в неволе ближайшую вечность? — Почему же, вечность? — машинально отозвался Жавер. — От трех до пяти лет лишения свободы за мошенничество, до пятнадцати за особо тяжкое преступление — похищение ребенка и подделку документов при оформлении опеки, прибавим, так же, уже имеющиеся пять за дом епископа… Год за дачу только что упомянутой взятки должностному лицу. Итого, двадцать пять лет в худшем случае. — Двадцать шесть. — Сделаем вид, что про взятку я не слышал. — Стареете, Инспектор, — присвистнул Вальжан. — Хватка уже не та. — Я просто устал, — в честности этого ответа сквозило такое опустошение, что сразу становилось ясно: он относился не к ошибке в математических подсчетах. — Я устал от твоих игр, от вранья. Я устал от принятия решений, не подпадающих ни под один социальный кодекс. Со стороны могло показаться, что Жавер говорил абсолютно спокойно. Именно таким размеренным голосом зачитывал он рапорты мэру Монрейля в былые времена. Только вот все тело Инспектора била крупная дрожь, словно бы леденящий холод, шедший откуда-то изнутри, расползался по всем конечностям. Непослушные, трясущиеся пальцы выронили на пол каштан. — Я полицейский, Вальжан, а не философ. Не Рене-мать-его-Декарт! Откуда мне знать, что хорошо, а что плохо? В законе не написано, что делать, если твой любовник оказался мошенником и обманул весь город, понимаешь? — Ты плачешь? — тихо спросил Вальжан. Жавер провел тыльной стороной ладони по щеке. Она была мокрой. Монрейль-Приморский, январь 1996

«Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими» (Святое Евангелие от Матфея. VII, 6)

Из-под полуприкрытых век следил Жавер за тем, как раствор из пластикового пакета течет по трубке вниз, прямо к тому месту, где игла беспощадно впивалась в кожу. Кап-кап. Холод разносился по венам. Жавер ненавидел лекарства, но как настоящий полицейский выполнял распоряжения, не задавая лишних вопросов. Кап-кап. Пакет опустел уже больше чем наполовину. Инспектору казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как он видел медсестру в последний раз. Возможно, совсем скоро раствор кончится, и вместо лекарства в кровь попадет шальной пузырек воздуха. И уж тогда-то, тот железный механизм, заменяющий Инспектору сердце, точно не выдержит: начнется процесс окисления, пружины полопаются, шестеренки полетят во все стороны… «Нужно нажать кнопку вызова персонала. Просто нажать кнопку, и тогда эти мучения окончатся», — билось у него в голове. Жавер закрыл глаза. Он знал, что для мужчины тридцати четырех лет его страхи иррациональны, но ничего не мог с этим поделать. Больше чем лекарства, он ненавидел лишь капельницы. Легонько повернулась ручка входной двери, образуя небольшую щель, словно бы кто-то хотел войти, но не решаясь, мялся в коридоре. Инспектор облегченно вздохнул, решив, что медсестра вспомнила про него сама. Но вместо привычного: «Как ваше самочувствие, мсье?» послышался смутно-знакомый женский голос. — Nique ta mère! * Он сильно болен? Жавер продолжил лежать неподвижно, не открывая глаз. Пусть думают, что он спит. Он не хотел никого видеть. — Да, но не смертельно. Фолликулярная ангина, — а вот этот приятный баритон Инспектор ни с чем бы не перепутал: говорил господин мэр. Непроизвольная улыбка тронула уголки губ Жавера. Мадлен часто навещал его в больнице и непременно приносил что-нибудь с собой, будь то фрукты, книга или же просто рассказы о забавных случаях в мэрии. «Без вас работа встала намертво, Инспектор, поправляйтесь скорее. Это приказ», — говорил он каждый раз на прощанье. — Его держат в больнице уже больше недели. Потребовалось проколоть курс очень серьезных антибиотиков, — продолжал сокрушаться за дверью Мадлен. — Бедный мальчик. Он всегда ненавидел уколы, особенно эти… Merde de chien*, как же называются эти штуки? — Жавер никак не мог понять, почему слова этой безграмотной женщины отзываются в сердце такой тяжестью. Отчего-то захотелось спрятаться под одеяло и, как в детстве, заявить: «Я в домике». Или, на худой конец, крикнуть господину мэру, чтобы прогнал ее. Все что угодно, лишь бы никогда не встречаться с ней. — Вы имеете в виду капельницы? — ничуть не смущаясь вульгарного тона женщины, подсказал Мадлен. — Да, наверное. Я не сильна в этих вещах… Здесь можно курить? — Боюсь, что нет. — Merde*. Я нервничаю. Вы уверены, что мне стоит туда заходить. Я не знаю, что сказать. К тому же, он, кажется, спит… — Ничего, в нужный момент, слова сами найдутся. Наконец, дверь отворилась нараспашку, и Мадлен галантным, как всегда, жестом пригласил женщину пройти внутрь. Горло Жавера сжал спазм, а в висках застучала кровь, но он упорно не открывал глаз. — Mon fiston*, — нежно прошептала женщина, — ты спишь? Эта фраза словно прорвала платину упорно сдерживаемых воспоминаний. «Mon fiston, нам нечем платить по счетам… Merde, merde, merde… Fiston, мама ушла на работу, вернется утром… Poutain de bordel de merde… Послушай, mon petit, нам придется расстаться на время, но я обязательно за тобой вернусь. Я обещаю». Глаза нещадно защипало, но Жавер, со свойственным ему одному упорством, зажмурил их еще сильнее. — Я подожду за дверью, — попытался тактично ретироваться Мадлен. — Ну уж нет! — громыхнул Жавер, да так резко сел на кровати, что едва не опрокинул позабытую теперь капельницу. — Оставайтесь здесь, а она пусть… Недосказанное предложение повисло в воздухе. Жавер смотрел своей матери прямо в лицо, ненавидя ее за каждую новую морщинку, что появилась там за эти годы. Годы проведенные без него. Двадцать восемь лет, разве это шутки? Это в четыре раза дольше, чем он работает полицейским, в четырнадцать — чем он знает господина Мадлена. Господи, да это больше, чем прожила на этом свете большая часть его подчиненных. И все же, к этой страшной обиде примешивалась робкая радость. Радость от того, что она, все же, пришла. Выполнила свое обещание, пусть и с опозданием чуть больше, чем на четверть века. Значит, не так уж он бесполезен и отвратителен. Значит… его все же можно любить. Только чуткое материнское сердце могло уловить такую перемену в настроении сына. Мать села прямо к нему на кровать и взяла его руки в свои. Ее взгляд упал на прикроватную тумбочку, где лежала принесенная ранее господином мэром книга — «История западной философии» Б. Рассел. — Fiston, хочешь я почитаю тебе, как раньше, когда ты болел? Правда я вряд ли что-нибудь там пойму… — Не дожидаясь ответа, она взяла увесистый том в руки. — Как-то раз, в снежных горах Баварии французский философ Рене Декарт…