Ближний круг +1302

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Отабек Алтын, Юрий Плисецкий
Пэйринг:
Отабек/Юра
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Драма, Психология, Hurt/comfort, AU, Дружба
Предупреждения:
Насилие, Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 407 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Это круто, я плАчу *∆*» от Настя_Бел
«Восхищена до глубины души!» от Adela_Catcher
«Щикарно!» от Летающая В Облаках
«Запало в душу. Спасибо!» от arinka-64
«Спасибо Вам за Юру! Огромное! » от Mr.Poher007
«Прекрасно как тысяча рассветов» от Джерго
«До дрожи.» от Baary
«Это сделало мой мир лучше.» от Shirosagi
«Прекрасная работа! Спасибо! » от marishaqwerty123
«За Юру» от mehovaya
... и еще 44 награды
Описание:
Мафия!АУ с суровым российским криминалом. Юрин дедушка - большой в этом мире человек, а у Юры один за одним меняются телохранители.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Частично основано на популярной в свое время на тумблере идее про Mafia!AU, где у Дона Плисецкого есть внук-дятел, к которому приставляют телохранителя, чтобы уберечь от преждевременной тупой кончины.
Психология тут - не просто тэг, а натурально психология в виде прикладной дисциплины.

А еще по этому тексту рисуют! Прекрасные, обалденные арты от прекрасных и обалденных людей.
Тут и по ссылкам есть координаты артеров. Похвалите их пожалуйста.
В артах могут встречаться СПОЙЛЕРЫ, осторожно.

qualquer A. (https://ficbook.net/authors/2003783) и кумыс с пистолетом, дома и в кино: http://alexundmathew.diary.ru/p211974824.htm

Mary Paper (https://ficbook.net/authors/759215) и много-много очень клевых артов к ранним, средним и поздним главам, и даже энца там есть: http://alexundmathew.diary.ru/p212292061.htm

Прекрасные аэстетики от Reinberg (https://ficbook.net/authors/1617629) здесь. Про кумыс и про дедушку: http://alexundmathew.diary.ru/p212107506.htm

Товарищ Горбовский (http://gorbovskiy.diary.ru/) и серия теплых фанартов, среди которых даже есть Натан! В дневнике артера: http://gorbovskiy.diary.ru/p212118804.htm

m.zu, божечка на земле (http://whatisbackground.tumblr.com) и настоящие иллюстрации! Припасть: http://alexundmathew.diary.ru/p212117772.htm

Nastwow (http://nastwow.diary.ru/) и публичное выражение чувств: http://nastwow.diary.ru/p212314047.htm

Часть 18

19 февраля 2017, 06:22
      Юра скинул ремень, выпрыгнул во двор, волоча за собой рюкзак, взлетел по крыльцу, пробежал холл, толкнул дверь и, перепрыгивая через две ступеньки, скатился в подвал. Пихнул еще одну дверь, разбежался, налетел грудью на дверь переговорной и крупно заколотил кулаками.
      – Деда! Деда, пусти! Да я… – Юра поднял глаза к камере, скинул предплечьем волосы с лица и заорал в объектив: – Деда, что ты делаешь?! Я знаю, что он у тебя!
      Он ошалело огляделся. По бокам от него уже стояли дедушкины «мальчики», и из дверей понемногу высовывались головы. Бухгалтерия, эникейщик… Юра отвернулся ото всех и снова замолотил в дверь.
      – Деда! Он не сделал ничего! Это я… я сам… – Юра оперся ладонями о дверь, обернулся. В коридоре было полно народу, и над всеми высился Михаил Захарович. Слушаете, паскуды?! Юра укусил губу, стукнул в дверь, отбил кулак и крикнул в камеру: – Деда, отдай мне его! Он мой! Это нечестно!
      Он не слышит, подумал Юра вдруг. Снова обернулся, рюкзак на локте стукнул молниями о дверь. Михаил Захарович стоял с телефоном у уха. Звони-звони, пересказывай. Как-то же можно посмотреть камеры оттуда, пусть деда включит, пусть увидит, что Юра…
      Что – Юра?
      Юра с силой ударил пяткой в дверь, сбросил рюкзак на запястье, разодрал молнию, как пасть змее, вывернул, потряс. Подхватил с пола пенал, выцарапал из него карандаш, выпрямился и прижал грифель у кадыка. «Мальчики» шагнули разом. Юра крикнул:
      – А ну не подходить! Я… я себя кончу, ясно? – Он задрал голову так, что заныли позвонки. – Я себя кончу, деда, ты меня знаешь! А если они, – Юра ткнул пальцем в по полшага приближающихся «мальчиков». Палец прыгал, – меня счас остановят, я потом себе кишки выпущу. Слышали, козлы? Не подходите!
      И снова пнул дверь. Встал к ней боком, чтобы видеть и ее, и камеру, и Михаила Захаровича и остальных. Блядь, вы же не тупые, сделайте что-нибудь… вы же нормальные… почему опять мне одному все…
      Дверь как стояла, так и стояла, и из-за нее ничего не было слышно. Юра сказал в камеру с присвистом:
      – Я не шучу, деда, так и знай, – всхлипнул, отвел карандаш и размахнулся.
      Его чуть не сшибло створкой, он еле успел отпрыгнуть в сторону, наступил на пенал, разметал ботинком ручки.
      Первой вышла Мила с закинутой на плечо шубой. Потом Георгий, поправляя перстень. Последним вышел Николай Степанович, забрал у Юры из отставленного кулака карандаш.
      – А… где? – Юра сунулся в переговорную, споткнулся на пороге и застыл. Медленно подошел, опустился на колени, оглянулся. Мила с Георгием ухмылялись, Николай Степанович молчал. Юра подумал: козлы вы все ебучие, тронул голову, повернул, отлепив щеку от крови на полу. Часто дыша, приложил пальцы к шее, долго щупал, надавил сильнее. Толкалось, но слабо. И лица не узнать. И руки на полу, как оборванные провода. Юра вцепился в изгвазданный свитер и спросил:
      – Деда, за что?
      – Он сам знает, за что.
      – Д-да… да мы не делали ничего! – Юра сжал кулаки, вскочил было, но сел обратно. Пол вымораживал до костей. И как Николай Степанович смотрел. Не ври мне, Юра. И Юра никогда не врал. Он проговорил: – Мы просто… нельзя, что ли?! Это я, я сам!
      Георгий громко хмыкнул. Мила улыбалась. Руки у обоих были грязные. Убью, подумал Юра.
      Отабек дернулся, у рта вспенилась кровь. Юра сказал: бля-а, осторожно повернул голову на бок. Бухим и обдолбанным надо поворачивать голову на бок, чтобы не захлебнулись рвотой во сне, вдруг тут то же самое… Юра попытался стереть кровь, но ее словно стало еще больше, потекло из раны, и он отдернул руку.
      Николай Степанович сказал:
      – Если он тебя уговорил, голову тебе задурил…
      – Нет! Деда, нет! Вы… вы чего, все решили, что он меня трахает?!
      – Да, – сказала Мила, – и мы ему руки-то…
      – Идите погуляйте оба, – сказал Николай Степанович.
      – Козлы! – закричал Юра. – Сдурели все!
      – И не мы решили, – сказал Николай Степанович с нажимом, – а он сам пришел и рассказал. И понес наказание.
      – Какое, к ебеной матери, наказание?! Деда… – Юра тронул Отабека за висок, сунул ладонь под другой, боясь дышать. Обернулся. – Я сам хотел, деда! Я сам его уламывал! – Мила с Георгием пропали, но остальной народ смотрел из-за спины Николая Степановича. Юра выкрикнул: – Че вылупились?! Все уже тут знают, что мне в школьном сортире подрочили?! Или еще не все, на хуй?!
      – Юра.
      – Что «Юра»?! Деда, за что… он мой, ты мне его сам дал…
      – Охранять тебя. А не чем вы занимались.
      – Да я ебал! – Глазам было больно и горячо, Юра быстро утер их рукавом, цапнул щеку пуговицей манжеты. – Ты всех убивать будешь, кто мне нравится? Кому я нравлюсь? Это мне типа за все хорошее? Чтоб вообще не было никого. А?! – У Николая Степановича на лбу выступила венка. Юра сжался, сказал тише: – Деда, я правда сам… нас не видели, как все было, не могут знать… камеры! – Юра вскинулся, – там же камеры! Там все видно! Что это я его! Деда…
      Отабек тихо, со свистом, захрипел, на губах вспух и лопнул красный пузырь. Юра всхлипнул, наклонился над ним, прижал руку к шее. Прошептал:
      – Деда, за что… он мой…
      Николай Степанович молчал.
      – Если с ним… что-то… блядь, да почему, почему… – Юра растер глаза свободной рукой. Щеке стало мокро и липко. – Если с ним что-то… плохое… я с тобой никогда не заговорю больше. Он мой!
      – Ну забирай, раз так хочешь, – сказал Николай Степанович так, что Юру на секунду придавило к полу. По хую, подумал он, пусть делает что хочет. Выпорет. Выгонит. Убьет. Юра приподнялся, дернулся было выбежать, уйти с дороги, бежать впереди, но голова Отабека лежала на ладони, и Юра остался.
      Николай Степанович стоял, сложив руки на груди, и никого не звал. И остальные стояли и молчали.
      Вот так вот, да? Хорошо, будет вам, суки…
      Юра осторожно положил голову Отабека на пол, встал с колен, присел, взял Отабека за ворот куртки. Напрягся. Ворот затрещал. Юра уперся ботинками, поскользнулся, размазав по полу яркую полосу, чуть не ударил Отабека каблуком в плечо. Пошаркал ботинком на чистом, пока не перестало скользить. Подхватил в подмышках, придушенно кашлянул, потянул. За спиной молчали. Суки и твари, думал Юра.
      Бляди, скоты, уроды. Звери, звери, звери. Я все сам. Один. Юра перешагнул порог, уперся в него, распрямил ноги, вытянул Отабека наполовину в коридор. Пол там скользил меньше, но и Отабек не ехал, как по льду, а застревал, как пылесосная щетка на ковре против ворса. Юра дышал со всхлипами, лицо горело, руки то и дело срывались, и Юра чуть не ронял Отабека спиной на пол.
      Народ разошелся по стенам. Стояли и смотрели. Почетный, блядь, караул, думал Юра, сволота, гниль, ненавижу вас всех. Нет, нет, не надо мне помогать! Я сам, один. Столько сильных и умных, взрослых, а я опять один.
      За что?..
      Юра всхлипнул, сказал себе: рано. Подумал: суки. Суки. Хорошо стоите. Как это охуенно интересно. Всех вас ненавижу. И этих. Особенно этих.
      Он почувствовал, как от злости у него сейчас лопнут глаза, дернул Отабека. Отабек захрипел, Юра опустил его на пол, не чувствуя рук, хлопнулся рядом на колени. Отабек вдохнул с бульканьем, харкнул. Юра придержал ему голову, тупо посмотрел на кровавый плевок на ковре. В крови торчало что-то белое. Юра, содрогаясь, потрогал кончиком ногтя. Зубы.
      Обвел взглядом смотрящих, снова подхватил Отабека. В спину вступило, прострелило в ногу, Юра сжал зубы, зарычал, уперся другой. Потащил. Он все сделает сам. Он не доставит им такой радости.
      Николай Степанович смотрел, как все. На нем крови не было.
      До двери оказалось, как до Казахстана пешком. Отабек дышал с хрипом. Юра подумал: держись. Мы скоро. Я тебя вытащу.
      Он, не оглядываясь, лягнулся назад, пнул дверь. Она ударилась, отскочила, Юра пнул ее снова, выставил ногу. Отабек застонал. Нос у Юры потек, он с силой втянул, сглотнул, напрягся, приседая. Волосы липли к лицу, оно плавилось и падало с подбородка каплями. Или это пот. Юра, тяжело дыша, глянул из-под прилипшей к бровям челки. Николай Степанович уже куда-то делся, а остальные стояли.
      Деда, как же так?..
      Он снова пнул дверь, и она застряла. Пришлось оставить Отабека под лестницей и пихнуть ее, чтобы скрыла от глаз, от всех паскуд и сволочей. Я вам это запомню, думал Юра, осев на холодный пол и затащив голову Отабека себе на колени. Они остались одни. Юра поглядел вверх, вдоль лестницы. Всхлипнул, утер лицо, стряхнул руку. Сказал:
      – Мы что-нибудь придумаем. Я все сделаю. Ты держись.
      Отабек напрягся и снова выкашлял какой-то сгусток.
      Юра, баюкая его голову на коленях, собрал волосы назад, снова поглядел вдоль лестницы. Вверх и вверх, сколько там ступенек… какая разница! Думай, идиот, это не алгебра, тут не отделаешься двойкой.
      Он сунул пальцы Отабеку к носу, ничего не почувствовал, вляпался в кровь, застонал, прижал пальцы к шее. Нащупал и так сидел. Думай, думай! По одной ступеньке за раз… или сначала сбегать за аптечкой? Блядь, и что? Юра поглядел на Отабека и подумал, что это может быть и не Отабек, а просто парень в его куртке с такой же стрижкой. И нос своротили… с-суки! Юра закусил костяшку, плюнул кровь, задышал чаще. Так, я его вытащу, не обсуждается. И что дальше?
      Он с третьего раза попал рукой в карман, вытянул телефон, оставляя на нем полосы, нашел номер. Сказал Отабеку:
      – Счас все будет. Держись только. Дядя Натан!
      – Юра? Я тут немножко занят…
      – Дядя Натан, мой телохранитель ранен. Сильно.
      Помехи и шипение в трубке мгновенно прекратились, а Натан Бениаминович сменил тон, словно по радио включился следующий трек.
      – Что с тобой и Николаем?
      – Мы в порядке. Что мне делать? Кровь везде…
      – Он в сознании?
      – Нет. Не знаю. Ему очень хреново, дядя Натан.
      – Огнестрел?
      – Н-нет. Не знаю, – сказал Юра хнычущим голосом, согнулся, напрягся. Сказал тверже: – Не должно. Били просто.
      – Вы в безопасности?
      – Да, – сказал Юра, глянув на дверь. Никто так и не решался ее открыть.
      – Хорошо. Сейчас пришлю своих. Где ты?
      – Дома.
      
      Он не чувствовал ни ног, ни рук, вообще ничего, кроме биения жилки под пальцами, когда по лестнице загрохотали шаги и зазвенело что-то металлическое. Юра поднял голову на задеревеневшей шее.
      – Где пострадавший? – спросил мужик в белом халате. Он похож был на Агента Сорок Седьмого, который натянул одежду приконченного врача и проник в… поликлинику? Он смотрел на Юру, словно правда ждал, что он ответит. За его плечом тусовался такой же здоровый, но менее бритый мужик.
      – Вот. Не видно, что ли? – сказал Юра. Мужик все еще его разглядывал. Юра сказал: – Я в порядке. Это его кровища.
      Второй мужик подвинул первого, вытянул из проема лестницы и грохнул на пол носилки. Вот видишь, подумал Юра, счас все быстренько будет хорошо. Мужики быстро осмотрели и медленно оторвали Отабека от Юры. Ногам сразу стало холодно. Юра попытался встать, не смог, отполз в сторону на заднице.
      Посмотрел на телефон. Казалось, ждал целый год. Пока ехали, жилка под пальцами билась все слабее, Юра давил все сильнее, чтобы нащупать ее, а Отабек хрипел все труднее и чаще. И было тихо, и Юра подумал, что это хорошо, потому что сразу тогда станет ясно, что Отабек перестал дышать. И можно будет что-то сделать.
      Например, что?
      За дверью иногда раздавались голоса и звонки, Юра прислушивался. Где-то там звонит дедушкин телефон, и Натан Бениаминович спрашивает, что случилось. И дедушка отвечает, что все в порядке и приезжать не надо. Юра крикнул: деда, если с ним что-то случится, я вскроюсь! Это нечестно!
      За дверью было тихо.
      Им же и так пришлось жрать это «нечестно» большой ложкой вместе, так почему дедушка теперь устраивает ему это, почему заставляет… одного…
      Юра начинал плакать и прекращал, тер рукавом нос и слушал. Подумал, что показалось, когда на лестнице зашумели шаги.
      А теперь все будет хорошо, подумал он.
      – …пацан! Эй, пацан! – не окончательно лысый мужик пощелкал у него перед носом пальцами. – Перемещал его?
      – А? Чего? Ну да.
      – Плохо, – сказал мужик. – В следующий раз не делай так.
      Они взялись за носилки и встали. Юра тоже встал, держась за стену, с трудом распрямил заржавленные, как показалось, колени. Отабек лежал на носилках неподвижный и еще более незнакомый. Мужики втиснулись на лестницу. Юра поднялся за ними. Колени скрипели. Юра с силой укусил себя за щеку.
      Они вышли в холл и на улицу через открытую дверь, через которую уже намело снега через порог.
      – А ты куда? – спросил мужик, который шел вторым. Который с волосами и поразговорчивее.
      – С вами.
      Мужики переглянулись, но ничего не сказали. Подошли к инкассаторской машине во дворе. Юра поглядел тупо, как они ставят носилки внутрь, а потом лысый мужик, уже без халата, в камуфляже, лезет в водительскую дверь. Передернул плечами, забрался следом. Внутри было как скорая, какие-то штуки со всех сторон. Юра сжался и старался ничего не задеть. Машина развернулась и покатила.
      – Хорошо помесили, – сказал мужик, разрезая на Отабеке свитер. Поднял брови, ощупал жилет. – Да, хорошо. Чем били-то?
      – Не знаю. Руками…
      – Ты видел?
      Юра помотал головой.
      – Да не только руками, – сказал мужик. – Через жилет руками тяжело. А тут и ребра, и все на свете… – Он говорил и разворачивал какие-то провода. Потом по очереди ощупал Отабеку руки, сказал: ага, надел на одну манжету. Отабек приподнял голову и уронил. Мужик нажал пару кнопок на белом приборе, поглядел на экран. – Так. Смотри-ка, не совсем мотоциклист.
      – П-почему мотоциклист? – спросил Юра.
      – Потому что мотоциклисты на больших скоростях сыпятся на асфальт и им рвет печень и селезенку. Замучаешься тампонировать. А тут, вроде, не так уж и истекает. Думаю, доедем.
      Юра всхлипнул, впился ногтями в щеки. Мужик вколол Отабеку полный шприц чего-то и сказал:
      – Ну, ну, пацан, ты чего.
      – Он… он не умрет?
      – Да не должен, – сказал мужик.
      – Мигалку, может? Чтоб быстрее.
      – Ты чего. Где ты видел инкассаторов с мигалкой?
      Юра помотал головой. То есть, не показалось. Он переполз ближе к Отабеку, взялся за обрывок свитера, выдохнул и спросил:
      – А чего вы инкассация?
      Мужик посмотрел на него. Сам ты тупой, подумал Юра. Но мужик сказал:
      – В скорой нас за жопу возьмут. Ездит какая-то незарегистрированная машина, понимаешь. Еще докажи, что врачи, если тормознут. У нас тут – во! – Он показал в угол у перегородки. Юра обернулся, увидел несколько автоматов. Мужик продолжал гордо: – Подходит по профилю. Халатики сняли – и работники инкассации. У нас и документы есть.
      С водительского места ему сказали не пиздеть. Мужик удивился: да ты че, он же свой, внук друга босса. Из-за перегородки возразили: через три пизды колено.
      Так и ехали дальше – молча. Юра тихо охал за Отабека, когда потряхивало.
      Они вышли в каком-то мрачном дворе, заставленным старыми машинами в снегу и с помойкой у трансформаторной будки. Прошли через заколоченную дверь парадной, которая оказалась заколоченной только для вида. Поднялись на несколько ступенек. Да, и вот сюда, прямо, подумал Юра, первый этаж. Только мы тогда заходили как-то не так…
      Юре сказали открыть, и он дернул дверь, пропустил и вошел следом, через прихожую и сразу на кухню, слишком для кухни большую, с диваном в углу. Натан Бениаминович вышел из-за кухонного стола, а с ним какой-то еще мужик, такой же шкафообразный, как врачи, но без халата. Он сходил закрыть дверь. Натан Бениаминович подошел к Отабеку, быстро его оглядел, сказал:
      – Этого – вниз.
      Юра огляделся. Куда – вниз? На лестницу? Он шагнул было назад, но мужики прошли в один из коридоров вглубь квартиры и пропали. Юра бросился за ними. Натан Бениаминович взял его паучьими пальцами за плечо так, что оно щелкнуло.
      – А ты куда?
      – Я выйду отсюда, когда Отабек выйдет, – сказал Юра. Отер запястьем рот. Подумал, что это могут устроить прямо сейчас, и добавил: – На своих ногах.
      – Николай тебе не разрешит.
      – Я с ним не разговариваю.
      – Ну так ему и не надо с тобой разговаривать, чтобы запретить, – сказал Натан Бениаминович.
      А я вскроюсь тогда, подумал Юра. Глаз сигаретой прижгу. С крыши прыгну. Он хотел сказать это, даже погонял на языке, но потом выговорил:
      – Мильтон меня знает.
      Натан Бениаминович пробежал по лицу Юры пару раз взглядом, кивнул.
      – Сейчас пойду штопать твоего телохранителя. Это надолго. Сиди тут, можешь налить себе чаю. Ни с кем не разговаривай и не конфликтуй. Иначе выгоню. У меня тут лечебное заведение, а не притон.
      Не похоже, подумал Юра. Проводил его до какой-то двери, послушал, не услышал ничего, взялся за ручку. Подумал: выгонят. Отпустил и вернулся на кухню.
      С прошлого раза тут стало лучше. Занавески были плотно задернуты, и на них висел простой лист бумаги с напечатанным призывом не распахивать, а то колотые раны лечить не будут. Свет был еле-еле, одна лампочка в огромной люстре. Но в целом было чисто. Юра провел пальцем по столу, оставил розовую полоску, выматерился, сполоснул руки в раковине из нержавейки.
      Прошелся от прихожей до окна и обратно. Потер бедро, спину. Прижал ладонь над копчиком и проковылял – от окна до прихожей. От одного длинного коридора до другого – короче и который кончался той самой дверью, за которой теперь Отабек. Который, конечно, будет живой, Натан Бениаминович все сделает. Заштопает. Юра потрогал губу. Ни следа почти, офигенно же. И на Отабеке не будет. Он не мотоциклист, с печенью все в порядке, так же говорил этот доктор-инкассатор? Доктор инкассаторских наук.
      В голове пульсировало. Юра сел, подпер ее руками. Ноги тут же словно пропали, а спина настойчиво заныла. Юра откинулся на спинку, сполз на стуле. Глядел на лампочку в люстре, пока по щекам не покатились слезы. Над переносицей давило. Юра сложил руки на стол, лег на них лбом.
      Его потрясли за плечо. На кухне горел все тот же слабый медовый свет. Его тормошил один из квадратных мужиков. Тот, что подружелюбнее.
      Юра кашлянул. Спросил:
      – Что с ним?
      Вышло тихо. Юра повторил.
      – Принес ты нам работу, – сказал мужик сварливо, подвинул стул ногой и сел. Стул скрипнул. – Скука! Прокапаем, посмотрим, как че-эм-тэ… Ты ему вообще кто?
      – А что? – Юра поднял плечи.
      – Тебе подробно или нет? Или ты наниматель?
      Наниматель это с ним сделал, подумал Юра. Из-за меня.
      – Друг, – буркнул он.
      – Ну вот, – сказал мужик, достал из кармана под халатом сигареты, постучал пачкой о стол. – Сутки посмотрим, там совсем ясно будет. Почку отбили, но не сильно, даже открывать не пришлось. Скоро лежать будет и в потолок плевать. Отпуск!
      В горле противно встал комок: как будто переел, но еда ни туда, ни сюда. Юра глотал и глотал. Нос потек. Юра прижал его ладонью.
      – Да поправим, поправим твоего друга, – сказал мужик, встал, включил плиту, грохнул на конфорку здоровенный закопченный чайник. – Первый раз, что ли, молодежь месится. Чего ты сопли пустил? Иди умойся. Ты себя вообще видел?
      Юра втянул носом. Поглядел на руки, на брюки и пиджак. Сглотнул сильнее, в глазах поплыло.
      Мужик сунул ему под нос конфету. Юра схватил ее, развернул, попытался раскусить и понял, что это карамель. Как в детстве, когда шоколадные – только по праздникам, и ели не по целой и не сразу, а резали ножом на тонкие пластинки. Юра покатал карамельку во рту, прижал к щеке, которая сразу покрылась будто гусиной кожей.
      Перед глазами устаканилось. Он сказал через конфету: шпашыбо. Мужик сказал: ванная вон туда и вторая с конца дверь справа. Юра сказал: да я знаю, уже, бывал. Встал, пошел тыкаться. Зашел в ванную, обнаружил, что в ней с прошлого раза сделали ремонт. Юра взглянул на себя в зеркало с подсветкой. Оскалил зубы. Зубы были чистые. Зато лицо все в… Юра с трудом отодрал схваченные кровью волосы со лба, подумал: сейчас бы идти мобилки отжимать.
      Он умылся, намочил в раковине волосы, поглядел, как кровавые струйки пропадают в сливе. Отжал волосы, расчесал пальцами, как мог. Они торчали теперь надо лбом. Юра прижал их ладонью. Стряхнул пиджак, подвернул рукава рубашки. Мокрыми ладонями замыл брюки. Они тут же облепили ноги.
      Мужик с кухни пропал. Юра обнаружил на столе две кружки чаю: ополовиненную и полную. Сел, раскусил облепившую уже все зубы конфету, запил. Посидел, дергая ногой, встал, пошел шататься. Комнат было много, почти все заперты. Открыта только ванная и маленькая комната с креслом и телеком перед ним. Телек работал и показывал какое-то кино. Тут не одна квартира, подумал Юра, а две, а может, и три, или сколько вообще тут на первом этаже.
      – Ты что тут бродишь?
      Юра подскочил, обернулся.
      – Дядя Натан!
      Натан Бениаминович поморщился и сказал:
      – Подлатали мы твоего телохранителя. Будешь смотреть?
      – Буду! Вы де… Мильтону звонили?
      – Нет, – сказал Натан Бениаминович быстро.
      Слишком быстро, подумал Юра, врет. Да какая разница.
      Натан Бениаминович вышел на кухню и пошел в короткий коридор. Дернул дверь, достал карточку, приложил к какой-то плашке и открыл вторую дверь – толстую, белую. Панельку кода бы – и была б как дверь к эникейщику.
      – Спускайся осторожно, а то шею свернешь.
      Юра кивнул. Лестница оказалась широкая, только было темновато. Юра спустился, быстро оглянулся наверх. Натан Бениаминович спускался следом, а дверь уже закрылась.
      – Иди, иди. Вперед.
      Подвал оказался сухим и хорошо освещенным. Дверь налево, сразу у лестницы, направо пространство и тоже дверь, подальше. И прямо дверь, и по пути туда пол был исшарканный.
      – Направо, – сказал Натан Бениаминович.
      Юра свернул, остановился у двери. Открыл. Вошел в обычную больничную палату из тех, что попонтовее: кровати – не просто железные койки, а натурально медицинские, с примочками. Две пустые, третья, посередине, сразу напротив двери, загорожена ширмой.
      – Вон твой, – сказал Натан Бениаминович.
      Юра подумал: сам вижу, забрел за ширму. Хотел шагнуть обратно, но за спиной дышал Натан Бениаминович. Тогда Юра подошел ближе, потянулся взять за руку, замер на полпути, взялся за бортик кровати. Сжал пальцы.
      Умытое лицо оказалось ничуть не лучше, чем в крови. И ничуть не более знакомое.
      – Без фантазии его били, – сказал Натан Бениаминович. – Переломы закрытые. Зубы потом сделаете сами.
      – К-как сами? Какие переломы?
      Натан Бениаминович перечислил: ребра, обе руки, нос, скула. В челюсти трещина. Юра следил глазами. Прижал руку ко рту. Потрогал языком зубы. Подумал: а руки-то зачем, за что… перед глазами появился плиточный пол и Отабек на нем. И как его пинают ногами, потому что через жилет руками тяжело. И как он закрывает голову, потому что Юра бы закрывал.
      – Насмотрелся?
      – Нет, – сказал Юра. Капельницы, трубки, уходящие под простыню, опухшие бордовые пальцы… что, что еще, что надо запомнить, потому что сейчас его уведут, и…
      – Я выйду отсюда только с ним! – выкрикнул Юра.
      – Что ты вопишь, – сказал Натан Бениаминович. – Ты выйдешь отсюда, когда я скажу. Тут мои правила.
      Юра опустил плечи и голову. Все-таки протянул руку, положил на простыню рядом с рукой. Ногти обломаны, под ногтями коричневое… землю он, что ли, рыл? Стену горящей избы царапал, как древлянин. Но хоть выбрался, в отличие от.
      – Я хочу остаться с ним, – сказал Юра.
      – Ты знаешь, что у меня тут не курорт? И не бюджетное заведение для малоимущих.
      – Я не малоимущий!
      Натан Бениаминович хмыкнул. А, да, вспомнил Юра. У меня же нет денег. У меня нет ничего своего. Он хотел дернуть себя за галстук, но и галстук он куда-то проебал, и рука схватила воздух.
      – Так вот, – сказал Натан Бениаминович и снова взял Юру за плечо. Развернул к себе. – Говоря о небесплатной медицине. Ты готов отплатить Николаю правдой за вливания в этого молодого человека?
      – Чего-о?
      – Сейчас объясню.
      Юра засунул руки в карманы. Что дед еще от него хочет? Сам избил – сам вылечил! Все честно. Наоборот было бы нечестно.
      Натан Бениаминович вывел его из палаты и повел к двери налево от лестницы. Шел быстро, Юра едва успевал замечать еще и еще двери и занавески, которые не увидел раньше. Натан Бениаминович завел его в самый настоящий врачебный кабинет: жутковатого вида кресло, шкаф с пробирками, клеенчатая кушетка, а у стены – обширный стол с компьютером.
      Натан Бениаминович указал на кушетку. Юра шлепнулся на нее.
      – Ноги не ставь.
      Юра опустил поднятые было ступни.
      – Итак. Николай желает знать, что было у вас с этим молодым человеком. Я так понимаю, досталось ему справедливо.
      – Несправедливо!
      – Ничего не было?
      Юра замер. Нахмурился. Натан Бениаминович достал из ящика тетрадку, принялся в ней писать. Юра вытянул шею.
      – Если не хочешь, чтобы Николай разозлился еще больше, в твоих интересах рассказать все честно. Я понимаю, что тебе в твоем возрасте трудно будет выложить именно тот объем информации, который мне нужен. Потому я буду задавать вопросы. Более того, я тебя осмотрю. Зачем это тебе? Доверие и благорасположение имеющих власть. В твоем случае это твой дедушка. Расположение покупают, когда дают то, что просят. Пойдешь на такие жертвы?
      И улыбнулся, разглядывая Юру.
      Юра сунул руки в рукава, шумно вдохнул через нос. Он уже это начал. Поздно отступать на полпути. Если Отабека отсюда вышвырнут, ему придется идти с ним. Что он будет делать с еле живым Отабеком на руках, один, без денег и дома? У него даже друзей нет. Один друг был – и того чуть не кончили.
      Суки. Убью.
      Юра кивнул.
      – Ну вот и прекрасно. Начнем сразу, чего медлить. Половой жизнью живешь?
      Юра напряг живот.
      – Хорошо, – вздохнул Натан Бениаминович. – Регулярный секс?
      – Нерегулярный, – сказал Юра.
      – Анальный?
      – А-а-а, дядя Натан!
      – Слушай, Юра, давай-ка серьезно. Я тебя предупредил. Николай настроен разобраться без шуток.
      – Мы не ебемся, – сказал Юра. Слово повисло в кабинете странное, словно из другой жизни.
      – Отрицает… оральный?
      – Нет!
      – А какой же у вас тогда секс?
      – Что Мильтону сказал этот дурак, то и правда, – Юра вытащил руку из рукава, утер лоб, куда натекло от челки. – Мильтон же вам рассказал? Ему же настучали?
      – Ну тогда так и пишем, взаимная мастурбация.
      Юра потрогал горящие щеки. Прекрасно. Просто супер. Спасибо тебе, деда, за такое унижение. Есть ли в мире больший неудачник, чьи родители так подробно узнают о его сексе? Еще и смотрят записи.
      Хоть бы он посмотрел. Там же все видно… А какая теперь разница, подумал Юра и раздул ноздри. Что, исправится что-то? Что, эти две суки сами вправят ему кости на место? И почку. Теми же руками, которыми били. И не только руками…
      Юра выдохнул, едва разобрал следующий вопрос.
      – С какого возраста онанизмом занимаешься?
      – Не знаю, я засекать должен был?
      – Примерно.
      – Лет с тринадцати.
      – Ну что ж. Пойдем-ка дальше. Венерические заболевания в анамнезе?
      – Фу-у-у!
      – Отрицает. Но мазок все равно возьмем.
      – У Отабека тоже взяли? – спросил Юра.
      – Все у всех взяли, забрали и отдали в лабораторию, – протянул Натан Бениаминович не своим голосом. – Не болтай. Дальше. Жалобы на желудок, кишечник? Болезни были?
      – Нормально все.
      – Стул.
      – Что?
      – Стул, Юра, стул.
      – Нормально все.
      – Ну раз у тебя все нормально, раздевайся ниже пояса и вставай в коленно-локтевую.
      – Зачем?
      – Осмотр в такой позе проводится, а ты что думал?
      – Я ничего не думал.
      – Самый частый ответ молодежи, – сказал Натан Бениаминович. – И помяни мое слово, главный источник ваших проблем. Не думал он…
      Юра встал, расстегнул пуговицу и молнию. Взялся за пояс. Руки закаменели, спина снова напомнила о себе. Юра перенес вес на другую ногу, впился в пояс крепче, потому что руки тряслись.
      – Юра.
      – Д-да, я…
      И почувствовал, как по щеке побежало. Шмыгнул носом, зарычал. У них же не было, считай, ничего, почему ему никто не верит?! За что, блядь, за что это…
      А Отабеку за что?
      Юра сел на кушетку, закинул ноги, лег, подцепил пальцами резинку и стянул одним движением брюки и белье на бедра. Натан Бениаминович не оценил его решимости, согнал с кушетки, подстелил простынь. Пришлось раздеваться уже стоя, он запутался в брюках, едва не упал и бросил их на пол.
      Встал, как требовалось. Быстро утер ладонью нос и глаза. Ни перед кем он не стоял и не собирался стоять в такой позе. Кроме, может быть… что об этом думать. Отлично просто, подумал он. Что они сделали? Ни хрена же не сделали. Еще утром все охуенно складывалось, и впереди ждало только клевое, и они вместе… а теперь у Отабека отбита почка, нет зубов, а он стоит перед посторонним мужиком с голой задницей, как последняя блядь.
      Перед глазами поползли багровые змейки. Юра сжал кулаки и пропустил момент, когда ягодицы коснулся латекс.
      – Ай!
      – Не вопи, ничего не происходит, – сказал Натан Бениаминович. Долго мял и щупал, приговаривая под нос: – Синяков и кровоподтеков нет, рубцы отсутствуют… зияния нет…
      Юра быстро поднял руку, вытер глаза. Шея и спина скоро устали, от злости и стыда болела голова.
      Дернулся, напрягся так, что ступню свела судорога. Стало больно и холодно, а еще – гадко.
      – Не напрягайся. Ну! Ну! Вот так… Тонус хороший, повреждений нет. Ссадин и ран нет. – Нагревшийся уже латекс прошелся по бедрам. – Следов борьбы нет. Одевайся и гуляй.
      – Убедились? – спросил Юра сквозь зубы, скоро натягивая брюки и сдувая подсохшие волосы с глаз. – Настучите Мильтону теперь?
      – Придержи язык, молодой человек.
      – А что? А что? – огрызнулся Юра, стараясь не смотреть, как Натан Бениаминович с треском стаскивает с ладони перчатку.
      – Держи себя в руках. Я врач, а не любовник твой, нечего строить тут обиженную невинность. Начал половую жизнь и вместе с этим начал обманывать старших родственников – будь готов. Это будет тебе уроком. А теперь шурх отсюда.
      Юра открыл рот крикнуть, захлопнул. Подумал, что Натан Бениаминович только прикрывается халатом и длинными фразами, а мудак мудаком.
      А пусть хоть трижды мудак, если будет лечить Отабека. Юра потерпит любых мудаков, только бы исправить. Ради себя бы не терпел, а так…
      Ему никто не говорил, каким беззащитным делает подобное чувство.
      Он дошел до палаты, борясь с желанием поправить белье под брюками. В самом стыдном месте чесалось и жгло, Юра напрягался, но легче не становилось. Он дернул дверь резко, убедился, что не заперли. Что он будет делать, если запрут? Что он вообще будет делать?
      Когда я обманывал его? Что они все придумали…
      Отабек так и лежал, и глаз, кажется, не открывал. Одного вообще не было видно, едва-едва только, щелка… Юра провел пальцами у него надо лбом, не касаясь, осторожно подцепил и убрал волосы назад. Бровь зашили... не как Юре губу, крупнее, и теперь она разделилась на две. Красиво будет, подумал Юра старательно. Прошептал:
      – Видишь? Все нормально будет. Все зарастет. Будешь еще круче прежнего! – Юра приложил палец к своей брови. – Вообще плохой парень, ссаться от тебя будут все девчонки. Но я тебя никому не отдам, – добавил он шепотом. – Ты мой. Пошли все на хуй.
      Спина жаловалась, Юра оперся на бортик кровати, отставил ногу, потом другую. Потом присел, держась за бортик, и видел только край матраса и опухшие и посиневшие пальцы Отабека на нем. Сунул палец между прутьями бортика, подсунул Отабеку под ладонь.
      Хорошие руки были. Без татух, без всего. Даже без особенной волосни. Крутили руль, зачищали провод, отстреливали флэш. Протягивали сэндвич.
      Юра сел на пол, потом огляделся в поисках табуретки. Не нашел. Встал сначала на четвереньки, потом, держась за кровать, поднялся прямо. Походил между коек. Табуретка все-таки нашлась, в самом дальнем углу палаты. На ней стояла какая-то металлическая миска. Юра снял ее, поставил на пустую койку, поднял табуретку – и поставил назад. Тяжеленная! Юра попыхтел и, стараясь держать спину прямо, поднял табуретку, дотащил до кровати Отабека, поставил с железным грохотанием. Взгромоздился, даже нашел, куда поставить ноги. Вот и заебок. Все будет хорошо.
      Он меня теперь ненавидит, подумал Юра. Вгляделся в опухшее лицо, попытался найти там тот же злой рот, как был у Отабека в сортире. Но губы покрывала одна сплошная корка, и ничего было не разобрать. Он понял, что я притащил его под камеры, подумал Юра. Он думает, что я это специально. Блядь. Блядь! Почему он спит?! Юра соскочил с табуретки, сунулся к Отабекову уху, отшатнулся: резко несло медицинским. Дыша ртом, извернулся, пристроил голову на подушке и зашептал:
      – Я не специально. Я не знал. Честно. – Отабек не отвечал и не шевелился. Юра поднял голову, сглотнул. Всхлипнул, зажал рот рукой. Пробормотал в ладонь: – Я не хотел… всего этого… это не я…
      Если достаточно громко кричать, тебя услышат. Если достаточно жалобно плакать, тебя пожалеют и не будут сердиться. Да конечно. Самое большое вранье на свете. Юра укусил палец, вернулся на табуретку. Прошептал: не сердись. Подумал: вон люди в коме слышат, что им говорят, а Отабек… Юра огляделся. На стене висели приборы, но экраны у всех были темные. У кого спросить, как узнать, что – Отабек?..
      Как можно ничего не знать и не уметь, подумал Юра. Молодец, Плисецкий, просто красавчик. Собрал брюки на бедрах в горсти, стиснул ткань. Выдохнул. Достал телефон, поглядел на полоски сети. Слабенько, но есть. И вай-фай есть, но запаролен. Юра утер нос, включил мобильный интернет и загуглил «чмт». Что там еще говорил мужик с волосами? Вот он не мудак, в отличие от дяди Натана!
      Юра, ерзая на табуретке и держась за брюки, чтобы не сунуть руку за пояс, почитал первые ссылки, исправил запрос на «чмт избили». Пропустил новости про избитых студенток, глянул на Отабека. Подумал: надеюсь, у него не «с размозжением теменной доли слева». Звучит страшно, а на себе – это просто, наверное, пиздец.
      Как будто отбитая почка и все остальное – это не пиздец.
      Господи, подумал Юра. Ну за что…
      Он тщательно моргал, вытирал под глазами и читал, сгорбившись на табуретке. Чуть не выронил телефон, когда он завибрировал и запел голосом Кэти Перри, а на месте браузера развернулось фото Николая Степановича и трубка под ним. Юра подергал над ней пальцем. Раздул ноздри, провел вибрирующую трубку к зеленому краю. Приложил телефон к уху.
      – Юра, – сказал Николай Степанович. – Езжай домой.
      – Тебе прислали запись? Ты смотрел?
      Николай Степанович помолчал и сказал:
      – Да.
      Видишь, подумал Юра, я не врал, я сказал правду. Он не виноват. Исправь все.
      – Я не врал, – сказал Юра.
      Николай Степанович молчал. И Юра молчал. Они могли молчать днями. А потом Юра приходил и скребся в дверь. Или приходил Николай Степанович и звал за стол уже другим голосом, нормальным.
      Ехать домой и скрестись, подумал Юра, согнулся совсем, прижал ладонь ко лбу. Поглядел из-под ладони на Отабека.
      Сказал:
      – Я не врал. Я был прав.
      – Он тебя уговаривал?
      – Нет. Нет! Сколько говорить – нет! И не подсыпал ничего, Ладе передай!
      Николай Степанович опять помолчал. Юра зажмурился и слушал. Не слышал, но представлял дыхание, как над макушкой, когда дедушка его все-таки обнимал. Когда Юра хорошенько извинится и пообещает так не делать.
      – И, главное, ни за что, – сказал Юра. – Не было ни хера. А что было – то я сам… деда, ну… – Юра всхлипнул, сказал себе прекратить, дернул за челку. – Ты мне сам его дал. Я виноват, что ли… что вот так…
      – А кто виноват? – спросил Николай Степанович.
      Юра всхлипнул опять, поглядел на Отабека и закивал. Сказал:
      – Хорошо. Хорошо. Я виноват.
      Николай Степанович зашуршал в трубке и прекратил. Юра представил вокруг него кабинет.
      Сказал:
      – Какая разница, что он мой телохранитель? А с кем мне дружить еще? Никого же нет… Лучше было бы с кем-то левым, да?! С чужим вообще?! С наркоманом, который бы меня из дома увел, подсадил? Да?! Как ее?! Лучше было бы?
      – Юра!
      Юра сжал кулак на бедре, прерывисто выдохнул. Сказал:
      – Отабек нормальный, и это я его просил и умолял.
      – Ты же знаешь, как я работал, – сказал Николай Степанович. – И ребята со мной. Сколько раз жертвы защищали своих насильников. Думаешь, легко смотреть, как они все битые-перебитые за своими мужьями-сыновьями бегают, вытаскивают? А сколько потом их таких по частям находили. С дырками в черепе, с ножами в сердце.
      – Я у себя дырок в черепе не заметил, – сказал Юра. – Пальцем меня никто не тронул. Я сам хотел. Я что, хотеть не могу? Это у него теперь дырка в черепе… или я не знаю, что… – голос сорвался, Юра взял время подышать. Утер рот, снова оперся лбом на ладонь, сказал: – Деда, все не так. Ты же видел. Как еще сказать? Ты мне веришь?
      Николай Степанович молчал.
      – Деда! Ну пожалуйста… ну почему все так делают, все лижутся, все дружат, все потом… это самое… всем можно, а мне нельзя…
      – Потому что ты еще ребенок.
      – Я не ребенок!
      – Но и не взрослый. Судя по поступкам.
      – Да по каким поступкам?! Я залетел, что ли, в подоле принес?! Я колюсь, ворую?! Нет! Так хуле мне ничего нельзя?! Один друг… был… который ко мне нормально…
      – Прекрати делать вид!.. – рявкнул Николай Степанович, но словно споткнулся и замолчал. Сказал: – Я этого не одобряю. Он твой телохранитель, он должен был сдержаться.
      – Да хорошо, что не сдержался! Меня заебало уже так жить!
      Николай Степанович помолчал и повторил:
      – Я этого не одобряю.
      Юра запустил пальцы в челку и с силой потянул. Принялся раскачиваться на табуретке. Туда-сюда.
      Как об стену. Как еще сказать? Как завоевать благорасположение имеющих власть? На что купить?
      – Это нечестно, – сказал Юра. – Нечестно, деда. Нечестно… Я же все сделал. Тебе дядя Натан звонил? Звонил? Отчитался? – К лицу прилило, Юра стиснул трубку. – Что, недостаточно? Нужно еще какую-нибудь процедуру, чтоб совсем втоптать, чтоб вообще неповадно было смотреть ни на никого? Фоточки, может, выложить?! Чтоб всегда боялся, не подходил ни к кому, чтоб всегда был один?! Зато жопа целая, так, что ли?! Ну давай, давай, еще унизительнее, – Юра оскалился, – а то я, может, еще не перевоспитался!
      – Это не воспитательный момент, – сказал Николай Степанович. – И не унижение. Натан не так понял и уже получил выговор. Воспитывать тебя можно только мне.
      Ну охуеть теперь, подумал Юра. Получил выговор – и все исправилось и отменилось. Можно же как-то договариваться до того, как начнут пихать пальцы кое-куда?! Почему сначала какая-то хуйня творится, а потом исправлять?
      Юра пыхтел в трубку и подбирал слова.
      – Вы выбрали, конечно, время, – сказал Николай Степанович.
      – Извини, – буркнул Юра.
      – Езжай домой, Юра.
      – Нет.
      – То есть как – нет? – спросил Николай Степанович. – Без разговоров.
      – Нет, – повторил Юра. – Я уеду, а ты его кончишь.
      И замер, перестал дышать. Николай Степанович молчал, и Юра хотел уже сказать: я этого не говорил, но трубка разродилась:
      – Нет. Обещаю.
      – Все равно, – сказал Юра.
      – Я тебе обещаю, – повторил Николай Степанович, сделав слова тяжелыми. – Ты что же, не веришь моему слову?
      Юра подумал. Верю? Верил, что дома со мной ничего не случится. А это хуже, чем со мной.
      Сказал:
      – Я не хочу домой пока. Не могу. И без него не могу. Потому что это я тоже виноват, получается.
      – Ты не виноват. Все за тебя перепугались.
      Юра секунду поплавал в этом облегчении. Потом сказал:
      – Деда, ну… Пусть мне привезут ноутбук, он там… – Юра отнял руку ото лба, помахал ладонью. – На столе, сверху, на сканере. Зарядку, одежду.
      И опять Николай Степанович молчал. Потом сказал:
      – Раз уж ты называешь себя взрослым. Я даю тебе на размышление час. За это время ты подумаешь, что будешь делать со школой и как ты будешь жить там. Сейчас тяжелое время, и раз решил, пересидишь там, сколько потребуется. Никаких гулянок и отлучек. Понял меня? Безвылазно. Сколько потребуется.
      – Понял, – сказал Юра. Выпрямился. – Понял, деда.
      – Либо, – сказал Николай Степанович, – ты возвращаешься домой. И тоже будешь под присмотром. И это не наказание, а необходимость сейчас. Выбирай.
      И отключился.
      Юра с трудом разогнул напряженную руку, выключил экран, растер локоть. Включил, посмотрел время. Открыл таймер, поставил на час. Встал, сунул телефон в карман.
      Отабек глядел на него. Одним глазом нормально, другим – как будто мимо. Глаза было почти не видно, сказать наверняка было трудно. Юра подошел. Взялся привычно за бортик кровати. Сказал:
      – Эй.
      Отабек моргнул.
      – Я тебя разбудил, – сказал Юра. – Извини. И за все извини вообще.
      Отабек моргнул еще раз. Юра оперся на бортик сильнее, спина на секунду перестала ныть. Юра сказал:
      – Скоро тебя починят, уже, вроде бы, что-то сделали… блин, я не понял до конца, но, вроде, ничего страшного. Все нормально будет. Да? – Отабек опять моргнул. Юра кивнул. – Да. Вот. Отпуск, говорят, в потолок плевать. Охуенчик, да?
      Сейчас Отабек ему выскажет – и про охуенчик, и про отпуск, и про дедушку, и про все, что он о Юре думает. Но Отабек молчал, только дернулись пальцы. Руки у Юры от напряжения подрагивали, и потряхивало все тело. Он встал нормально. Потряхивать не перестало. Как с незнакомым человеком, подумал он вдруг. Я его не знаю. Я его не узнаю. И когда-нибудь, наверное, все срастется, но пока это кто-то другой. Он закрыл глаза и представил Отабека, и не смог до конца. Узнал бы перед собой, но не нарисовал бы. Отдельно волосы, отдельно нос и нерусские глаза, и рот отдельно, и уши торчащие… а вместе никак. А теперь и посмотреть некуда, только на фото.
      Но фото у него так и будут с собой, куда бы он ни пошел и где бы ни жил.
      – О тебе тут позаботятся нормально, – сказал Юра медленно. – Мильтон обещал тебя не трогать. Слышишь? Я тебя вы… – Юра замолк, сжал губы. Распиздят Отабеку, конечно, все, кто смотрел и не помогал, но это потом. А может, и не распиздят, так будет лучше. – Дядя Натан хороший, вообще, хотя и мудак. Дело свое знает, помнишь, я тебе рассказывал? – Он оттянул языком губу. – Ну вот, и ты так же. Полежишь, отдохнешь.
      Отабек моргнул, потом качнул головой – не кивнул, обозначил кивок.
      – Че ты киваешь?! – Юра ударил ладонью по бортику. – Че ты, бля, молчишь?! Дебил! У нас столько всего было, как ты умудрился все это просрать?! Что ты там ему наговорил, говоритель ртом?! Бля, молчи, теперь всегда молчи, не пизди больше никогда! А-а-а, дебилоид, честное слово! Никогда таких не видел! – Юра схватился за бортик, он зазвенел от дрожи рук. – Какого хуя ты к нему пошел?! Сам, главное, блядь, я не могу… Тебе жить надоело?! Ты обо мне подумал?! – Юра с силой мотнул головой, рассыпав волосы по лицу. Отбросил их ладонью. – Не, ни хуя, думать головой мы не умеем! Сказать мне не судьба была? Камеры, Юра, не будем, Юра! Че ты пиздишь, когда не надо, а когда надо – молчком?! Что за манера такая блядская?! – Юра закашлялся, хлюпнул носом. – Сказать мне не мог: убьют меня, боюсь, не будем?! Че ты как этот… как… бля! Сдаваться, главное, поперся! Ты объяснил ему хоть что-нибудь, нет?! Нет, конечно! А-а-а-а… – Юра набрал воздуху в грудь, но тут над ухом сказали:
      – Пацан, не ори.
      Юра отпрыгнул, врезался коленом в табуретку, взвыл, поджал ногу. В спину тут же стрельнуло, Юра оперся на бортик. Доктор инкассаторских наук, тот, что нормальный, с конфетой (и уже без камуфляжа, просто в халате и рубашке под ним) спросил:
      – Чего ты орешь?
      – Ничего! – огрызнулся Юра.
      Глянул на Отабека. Тот закатил глаз и часто, с присвистом, дышал ртом, едва-едва его раскрыв. Медленно, словно кадык мог застрять, сглотнул.
      – Ч-что с ним? – спросил Юра, мигом оказался у подушки. Переводил взгляд с него на врача.
      – Ты додумался, – сказал врач. – Кричать рядом с человеком с сотрясением. Кювету давай.
      – Чего?
      – Вон ту штуку, – врач показал на соседнюю койку. Юра схватил миску, всучил ему. Врач сунул широкую свою ладонь Отабеку одновременно под затылок и шею, приподнял, и Отабек, весь напрягшись, сплюнул в миску розовым. Подышал, колыхая нитку слюны, потом напрягся еще раз, и его вырвало. Юра попятился. Пиздец.
      – Вот так, – сказал врач спокойно, опустил Отабека на подушку, поглядел в миску. – Ага. Погоди, не уплывай.
      – Чего?
      – Я не тебе, – сказал врач. Протянул миску. – Ты иди вылей. Знаешь, где тут? Как выйдешь – прямо и направо по стенке, там поворот и дверь будет в конце.
      – А тут медсестер нету? Санитарок? – спросил Юра и потянулся к миске.
      – А, да, ты же внук самого, – врач поднял глаза к потолку. – Ладно, я сам, а осмотрю потом.
      Юра метнулся вперед, воздух немного охладил горячие уши. Схватил миску, выдрал у него из рук и выбежал из палаты. Прямо и по стенке направо. Он ткнулся в короткий коридор, который и коридором-то не был – так, поворот. Дернул дверь на себя. Оказался то ли в прачечной, то ли в общественном сортире со странными тут двумя душевыми кабинками по одной стене, рядом с торчащими безо всякого стеснения унитазами и напротив громадных, промышленных стиральной машинки и сушилки. И раковин тоже оказалось две, одна глубокая, а на кран надет и зацеплен за крюк на стене длинный шланг. Юра вылил содержимое миски в унитаз, поглядел, как крутятся в водовороте кровавые ошметки, сполоснул миску. Поставил ее на край нормальной, человеческой раковины, выдавил мыла из литровой бутылки, понюхал его, намылил руки и смыл. Истово затряс кистями.
      – О, спасибо, – сказал врач. – Нашел, нормально? Молодец. Поставь куда-нибудь.
      Юра пристроил миску на табуретку. Спросил:
      – А чего тут правда никого нет? Все домой ушли?
      – Как это нет? Я есть, – сказал врач, задрал одеяло Отабеку в ногах. Ноги из всего организма у него были самые нормальные. Как раньше. Юра усмехнулся. Поднял глаза, увидел, что врач протягивает руку. – Костя.
      – Юра, – сказал Юра и пожал.
      – А пострадавшего как?
      – Отабек.
      – А лет?
      – Восе… девятнадцать. В конце октября было.
      – Молодой! – сказал врач и достал из кармана халата ручку. – Это хорошо. Отабек – это по-каковски?
      – По-казахски.
      – О, первый раз у нас казах, – сказал врач-Костя весело и поднес ручку Отабеку к лицу. – Следи, понял? – И повел. Юра встал с другой стороны кровати, следил тоже, покусывая губу. Константин сказал: – Ага. Так. Теперь пальцами пошевели. Сначала на руках. Можешь? Хоть немного.
      Юра уставился на его руки. Пальцы дрогнули, сначала на левой, потом на правой.
      – Супер, – сказал Константин, перешел в изножье. – Теперь на ногах. – Отабек справился и с этим. Юра выдохнул. Спросил:
      – А это зачем?
      – А это затем, чтобы пострадавших с подозрением на травму позвоночника не дергали и не ворочали, – сказал Константин, глянул на Юру и подмигнул. – Ага? А то повернул один раз неудачно – и инвалид спинальник, а то и шейник. Думаешь, у американцев просто так тебе чуть что, сразу воротник надевают? Кино-то смотришь? – Он провел ручкой Отабеку по голени, спросил: – Чувствуешь? – Отабек издал трудный звук. Константин сказал: – Сейчас какую ступню трону, такой и дергай, понял?
      И по очереди провел ручкой по ступням. Отабек послушно шевелил, совсем слабо, но заметно. Константин кивнул.
      Юра взял миску с табуретки и сел прямо на натекшее с нее мокрое пятно. Подумал, что удобная вещь, сблюет – и сходит помоет, он уже знает, куда.
      Спросил, едва ворочая распухшим языком:
      – Откуда… почему – позвоночник?
      – Когда бьют по лицу, голова мотается, – сказал Константин. – Можно и вывихнуть. Так что будут тебя бить – держи удар. – Он набросил одеяло Отабеку на ноги. Спрятал ручку в карман, сказал: – Так, все. Ты отдыхай, а ты… – Он обошел кровать, наклонился, проверил какой-то пакет с красной жидкостью. Кровь, переливание? – Нет еще… Ты вот что, Юра. Я буду у себя. Это как выйдешь, тоже направо, но по этой стенке, и там после кладовки кабинет. Так вот, как наполнится, – он твердым пластиковым звуком щелкнул ногтем по пакету, – скажи мне.
      – А это… что?
      – Мочеприемник.
      Юра прищурился. Не кажется, правда красное. Он стиснул кювету, спросил:
      – С ним, – кивнул на Отабека, – все нормально будет?
      – Да должно, – сказал Константин, взялся за ручку двери. Юра сполз с табуретки, вышел за ним, проводил до кабинета, чтобы знать, куда бежать в случае чего. Спросил:
      – А правда, никого нет больше?
      – Я есть! – объявил Константин. – Откатал на катафалке, теперь додежурю и пойду. А кого тебе надо?
      – Ну… кто заниматься будет… всем, – сказал Юра.
      – Кто есть, тот и занимается, – сказал Константин. – Босс не держит лишних людей. Тут обычно не долеживают, зашили – шуруй. Да и привозим не каждого, чаще на месте. Чик – и все!
      – Как так, – сказал Юра тупо. То есть, один на улице с полуживым Отабеком – это ни хера не выдумка, а еще немного – и реальность.
      Константин оперся на косяк и, поигрывая ключами, сказал:
      – Денег мало у кого есть тут лежать. Ты же в курсе, что тут не бесплатно? Ну и вот. А раз не остаются надолго, то и персонала лишнего не заводим, сами справляемся, если уж надо. У твоего друга есть кто-то, кто будет за ним смотреть?
      – Нет, – сказал Юра совсем тихо.
      – М-да, – сказал Константин. – Ну тогда не знаю. А он вообще кто, тоже чей-то сын-внук?
      – Он мой телохранитель.
      – Реально?
      – Да. Реально.
      Константин поднял брови, погремел ключами еще. Отпер-таки дверь. Юра кивнул сам не понял чему и отошел. Доплелся до палаты. Поглядел на миску в руках. Забрался на табуретку, обнял миску, склонился над ней. Поглядел на Отабека. Глаза у него были закрыты.
      Юра опустил голову и так и сидел, сморщившись и вздрагивая, а по щекам и носу струилось и со стуком капало с кончика на дно миски. Юра открыл рот, заставил себя вдыхать, но выходило через раз, воздух тут же выходил толчками, скрипом и подвыванием. Юра покачивался туда-сюда, в миску теперь капала и слюна тоже.
      Телефон запищал, Юра вздрогнул, сунулся за ним, едва видя, отключил таймер. Попробовал закрыть глаза, но резать меньше не стало. Тогда он, щурясь, по стенке сходил умыться, и там же, у ванной, присел у стены, сполз на пол. Нашел пальцем контакт.
      – Деда? Деда… я решил. Мне правда нужен будет ноут, и зарядка… для ноута одна, она рядом там же, для телефона другая. Любую, любая подойдет, там воткнута у тумбочки. Переодеться чего-нибудь. Хорошо, деда? Деда?
      Николай Степанович молчал. Потом сказал: я тебя понял, и отключился.
      А Гюля сегодня опять по случаю пиздеца испекла бы пирожки, подумал Юра, уронив руку с неподъемным телефоном рядом с собой на пол. Теплые. И с чаем. И к компу с интернетом и дотой. А тут даже сраного вай-фая не дают.
      Он поднялся, отпихнул себя от стены, шагнул в сторону палаты, а потом вернулся обратно в ванную, умылся еще раз и высморкался так, что заложило уши.