Ближний круг +1959

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Отабек Алтын, Юрий Плисецкий
Пэйринг:
Отабек/Юра
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Драма, Психология, Hurt/comfort, AU, Дружба
Предупреждения:
Насилие, Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 407 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Слишком сильно,чтобы словами» от Ке
«Пиздато с первой строки» от Хельгасик
«Спасибо за эти эмоции!» от Hono Konami
«Это был так... сильно ТТ » от Gin Gyuray
«Отличная работа!» от Just Jimmy
«Спасибо за такие эмоции. » от Нюняяяяяяя
«Любимый фанфик)» от Мили Гранде
«Это божественно, реву сильно! » от unicorns on mars
«Великолепная история!» от Эльхен Каэрия
«Отличная работа!» от darkerthannox
... и еще 56 наград
Описание:
Мафия!АУ с суровым российским криминалом. Юрин дедушка - большой в этом мире человек, а у Юры один за одним меняются телохранители.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Частично основано на популярной в свое время на тумблере идее про Mafia!AU, где у Дона Плисецкого есть внук-дятел, к которому приставляют телохранителя, чтобы уберечь от преждевременной тупой кончины.
Психология тут - не просто тэг, а натурально психология в виде прикладной дисциплины.

А еще по этому тексту рисуют! Прекрасные, обалденные арты от прекрасных и обалденных людей.
Тут и по ссылкам есть координаты артеров. Похвалите их пожалуйста.
В артах могут встречаться СПОЙЛЕРЫ, осторожно.

qualquer A. (https://ficbook.net/authors/2003783) и кумыс с пистолетом, дома и в кино: http://alexundmathew.diary.ru/p211974824.htm

Mary Paper (https://ficbook.net/authors/759215) и много-много очень клевых артов к ранним, средним и поздним главам, и даже энца там есть: http://alexundmathew.diary.ru/p212292061.htm

Прекрасные аэстетики от Reinberg (https://ficbook.net/authors/1617629) здесь. Про кумыс и про дедушку: http://alexundmathew.diary.ru/p212107506.htm

Товарищ Горбовский (http://gorbovskiy.diary.ru/) и серия теплых фанартов, среди которых даже есть Натан! В дневнике артера: http://gorbovskiy.diary.ru/p212118804.htm

m.zu, божечка на земле (http://whatisbackground.tumblr.com) и настоящие иллюстрации! Припасть: http://alexundmathew.diary.ru/p212117772.htm

Nastwow (http://nastwow.diary.ru/) и публичное выражение чувств: http://nastwow.diary.ru/p212314047.htm

Часть 29

14 марта 2017, 22:15
      – И мне тоже сгоняй-ка за попить, – сказал мужик с соседней кровати. Юра чертыхнулся, отдал бутылку Отабеку и обложил мысленными хуями свою забывчивость: протирал вчера пол, не поставил ширму на место. А мужик спал себе и спал, не подавал признаков жизни, и усталый Юра его проглядел.
      Спросил:
      – Алтын твоя фамилия? Нет? Ну и все. Сгонять ему, бля.
      – Эй, ты полегче! – зашевелился мужик.
      Отабек прищурился и спустил ноги с кровати. Юра мимолетно погладил его по плечу, дошел до ширмы, дернул.
      – Че такие холуи наглые! – возмутился мужик гнусаво. Нос у него был все еще заткнут, голову охватывала повязка. И руки в наколках. Научиться бы их читать, подумал Юра, на зоне не просто ведь так колют, а со смыслом. Хотя на хуй, он не собирается общаться с сидельцами.
      До сегодняшнего дня мужик был тихий, а потом очухался, ему отдали телефон, и понеслось.
      – Ты кого холуем назвал, – сказал Юра спокойно. Хотел добавить: «чепушила», но он же полезет, а Отабек полезет ему навстречу, как подрывался теперь каждый раз, когда кто-то не так дергался, не так смотрел и не так вздыхал. Особенно в вечера, когда Юра возвращался после долгой беготни на посылках: принеси, подвинь, постели, вымой. Толпы второго, третьего и четвертого января схлынули, но Юру уже привыкли звать, а Юра уже привык говорить: счас сделаю. Константин хвалил: здесь очень спокойно, когда «пусто», а как наступает «густо», хотя бывает это редко – так держись. И Юра держался с честью.
      Тетка полежала две ночи, и ее унесли. Не в мешке, а просто на носилках, укрытую одеялом. Юру она не узнавала, а если и узнавала, то ничего не говорила. И хорошо, думал Юра, я ебал знакомиться. А то ведь, дай им волю, они полезут: с коньяком и шоколадками. Коньяк не пью, шоколадки еще не все присланные съел.
      Да кому я нужен, подумал он. Не медбрат даже. Не заслужил ни шоколадки, ни коньяка.
      Тетка, главное, живая, и так весело щебетала с кем-то по телефону на вторые сутки. С теми, кто воткнул в нее столовый нож и ударил так, что лопнула селезенка. Потому что «бьет значит любит» или еще какая-то такая фигня.
      На хуй, подумал Юра. Один раз пальцем тронули – это уже все. Не говоря уж о ноже в корпусе. Никакой не должно быть после этого верности.
      И они с Отабеком опять расселились, и Юра теперь не мог ночью протянуть руку и потрогать его за плечо, бедро или локоть, и вообще куда в темноте придется, прислушаться, как дышит, сунуть нос к затылку. Для этого приходилось вставать, а тогда Отабек просыпался. Так что Юра лежал и слушал, пока не отступало то тревожное, что вытолкнуло из сна. Засыпал обратно.
      С Отабеком было тесно, он то и дело притискивал Юру к бортику, но насколько же так спокойнее, чем вся кровать – только для себя.
      – А че, где тут кто, – бубнил мужик за ширмой, – кому заказывать?
      Завтрак в постель – только для ви-ай-пи, подумал Юра. Если твоя фамилия не Алтын, то ты недостаточно импортант и идешь на хуй.
      Отабек зажал бутылку коленями, закрутил крышку, сунул бутылку вбок около подушки.
      – Конину будешь? – спросил Юра.
      – Буду, – сказал Отабек, подтянул планшет, уперся в него пальцами.
      – Потерпишь?
      – Конечно. Завтракай.
      Юра стянул со своей кровати худи, сунул руки в рукава. Умываться – и умывать – он привык в футболке, потому что длинные рукава вечно мокрые, а потом и запястья от них мокрые и чешутся. Сначала умыться самому, чтобы проснуться, потом – Отабека: отвести в места насущных надобностей, налить полоскания в колпачок. Потом он пьет воду, потому что это полезно с утра, а Юра идет завтракать и возвращается с чаем и съестным.
      Скоро все будет сам, подумал Юра, выбравшись из палаты. Сунул руки в карманы, зевнул, прижал локти к бокам. На полпути к лестнице свернул, пошел назад, мимо палаты и к кабинету. Сунулся. Филипп елозил пальцем по телефонному экрану, без малого лежа на столе.
      – Там этот выступает, – сказал Юра. – Чепушила.
      – Че выступает?
      – Ну, типа попить или что ему там нужно.
      – И че? Ты дал?
      – Да я вам что, официант?! На хуй!
      – А че ты тогда пришел?
      – А ничего! – буркнул Юра и подумал: ты ж такой ловкий, быстрый, когда надо, туда-сюда, фьють-фьють от одного к другому. И без всякого лишнего слова: подай бинт. Отрежь вот тут. Сгоняй к Косте спроси. А теперь такое ленивое говно.
      – Да иду я, иду, – сказал Филипп, положил телефон, потер лицо. – Че-то рано зашевелился. Ты его разбудил!
      – А че я, – сказал Юра, оттолкнулся от косяка, сунул руку в карман и шагнул уйти.
      – А ты знаешь, с чем его привезли? – спросил Филипп за спиной.
      Юра развернулся на пятке. Филипп поднялся из-за стола, достал с полки большую папку, открыл на руке, как коробку пиццы, поворошил. Сказал:
      – Ну епт, нету здесь. А так бы я показал. Гвоздь в башке!
      – Да ладно, – сказал Юра.
      – Отвечаю. Дружбан забил. – Филипп подергал указательным пальцем. – Пистолетом таким, знаешь?
      – Убить хотел?
      – Да не, смеху ради.
      Свистит, подумал Юра. Пропустил Филиппа в дверях. Тот сказал:
      – Снимок у босса, наверное, буду у него, сфоткаю и покажу.
      – А от гвоздя в голове чего, не умирают?
      – Да нет, – сказал Филипп, поправил халат. Они пошли рядом. Филипп зевнул, Юра, глядя на него, тоже. – Не всегда. Смотря как войдет. Можно и концы отдать, а можно только отупеть слегка. Или забыть, как говорить.
      Как жалко, что это не тот случай, подумал Юра.
      Он выпросил у Филиппа карточку и пошел наверх.
      Подумал: карманов-то хватит утащить все, что хочу? Есть Отабеку хочется все больше и больше. И хорошо, думал Юра, силы уже есть стоять по утренним делам самому. Но Юра все равно держал его за пояс, а Отабек его не прогонял, говорил иногда только: Юр. И Юра отпускал – стиснул слишком сильно и не заметил.
      Они даже помыли голову в глубокой раковине. Отабеку, правда, после этого пришлось посидеть на унитазной крышке, переждать, а Юра в это время его вытирал. За ворот натекло, футболка липла, и на виске осталась пена. Юра стер ее влажной ладонью. Отабек с красными, натертыми полотенцем ушами сидел и улыбался чуть-чуть, и Юра достал телефон и снял его так, на фоне кафельной стенки. Красавчик вообще. Потом запустил пальцы во влажные волосы, отвел назад, пальцем разобрал пробор, зачесал, как мог, и снял снова. Отабек спросил: Юр, зачем?
      Потому что надо, ответил Юра. Подумал: у меня должна быть тонна твоих фоток. Потому что все те три несчастные штуки (со щетиной – четыре), которые у меня есть, я засмотрел до безобразия, хуже клипа, под который раньше отлично самоудовлетворялось. И все равно каждый раз сердце делает что-то эдакое, и в животе и выше становится приятно. И это не только с фотками работает, вживую тоже, но вживую по мне же все видно, и Отабек спрашивает: Юра, все хорошо? И надо что-то отвечать. А с телефоном можно уйти в какой-нибудь укромный уголок или ночью повернуться на бок и прикрыть телефон одеялом, чтоб не светило от экрана на потолок.
      Юра пил чай, обкусывал корочку с бутерброда с плавленым сыром и думал, что это как Лада рассказывал про Японию. Там все другое. Нужно долго вникать и понимать, что, зачем и как там делается. И едят по-другому, и здороваются и прощаются, и города другие, хотя и похожие, особенно в транспорте с утра… а, ты же и не знаешь, наверное, как выглядит метро в час-пик, говорил Лада и смеялся. Да, блядь, конечно, отвечал Юра, я-то наездил свое. А ты? Сам-то всю жизнь на машине, медалист-хуедалист. Лада на это отвечал, что Юра упускает главное, и он вообще не о том. А о том, что в путешествии ты учишься многому. И оно, к сожалению, каким бы ярким ни было и как бы ни поднимало тебя над землею и прямо в облака, мало пригождается дома. Как ни странно.
      Он был поддатый, и поэтому говорил цветисто.
      А мне и правда это не пригодится, думал Юра, слизывая плавленый сыр с большого пальца. Все то, что тут. Потому что Отабек скоро все будет сам, и молодец, пусть поправляется. А кроме него, никому я не нужен в этом виде: в перчатках и с кюветой, губкой или шприцем наготове. Нету дома тех людей, которые бы сказали: Юра, подай иглу и протри здесь. Посмотри, как там автоклав, фурычит? Напомни, сколько верхняя граница.
      Все делается без меня, думал он, покусывая палец. Заболеют – позовут настоящих врачей.
      Не хочу домой.
      И школа опять: туда с кем-то чужим, потому что Отабеку пока нельзя всего этого телохранительского, и обратно с кем-то чужим, а между этим – целый день высидеть и не умереть от скуки и ненужности. И он будет в школе, а Отабек – отдельно от него. То есть, и раньше было точно так же, думал Юра, но раньше не надо было прислушиваться, как он дышит, не собирается ли чихнуть, и приглядываться, не морщится ли, потому что это, скорее всего, голова, и тогда надо выключить одну лампу и говорить потише. А если судорога, а если что-то еще? Если он будет в соседней комнате, и я не услышу его тихого «Юра»?
      А если я однажды приеду домой, а его нет, подумал Юра, впился зубами у ногтя. А мне скажут потом. Что я его никогда не увижу. Потому что дедушка не одобряет.
      Нет, нет. Ни за что. Он так не сделает, потому что он мент, а не бандит. Отабек, тем более, не сделал мне ничего плохого, только хорошее.
      С-с-сука. Не хочу домой. Там эти двое. Там переговорная и лестница. А мне туда ходить стираться. Блядь. Юра упер локоть в стол, запустил пальцы в волосы, вжался лбом в ладонь. Блядь.
      Пока еще никто никуда не идет, сказал он себе. Каникулы! Уроков нет, Павел Аристархович написал перед Новым годом, что пришлет задания, и так и пропал. Загулял человек, вот и пусть. Каникулы – всегда как отсрочка, над тобою виснет вот этот последний приближающийся день, когда нужно лечь пораньше, потому что завтра вставать. Приближается, наползает. Только, если про него все время думать, пропустишь все, что есть хорошего. Шоколадки, например, заслуженная, выстраданная сделанными заданиями и закрытой четвертью дота и карточная игра, которую, и в самом деле, надо было только понять, и пошло весело и задорно, по несколько партий кряду в хороший день, и Отабек с его колодой белой солнечной маны то и дело уступал Юриным силам леса и болот.
      А может, все будет хорошо, подумал он. Встал, переставил посуду со стола в раковину, сбросил худи, завязал рукавами на поясе. Включил воду. Что, если все как-нибудь нормально сложится? Пока ехали в инкассаторской машине, разве я думал, что может быть после этого хорошо? Или хотя бы нормально? Ну, тогда я вообще ничего не думал, а потом? А вот, гляди ж ты. Нормально, неплохо и даже хорошо.
      Юра стряхнул руки, обтер о полотенце на крючке, надел худи, принялся рассовывать баночки по карманам. Сделал еще один бутерброд, устроил с краю тарелки. Достал из контейнера выловленную вчера из супа куриную ногу, нащипал мелко на ту же тарелку. Фыркнул, снял бутерброд на салфетку, подогрел курицу и устроил его обратно. Налил чаю, загрузился посудой, подхватил ложечку и пошел искать охранника. Их тут было двое, один – явный не мудак, даже помогал втащить на носилки хлопнувшегося посреди кухни «клиента». Другой – как-бы-не-мудак, потому что не рявкнул на Юру ни разу, а просто неодобрительно смотрел. Но взгляды – это по фигу, думал Юра. Охранник, как раз как-бы-не-мудак, нашелся в комнате с телеком. Без лишних слов пошел и открыл. И чего я боялся, думал Юра, спускаясь. Так долго к ним не совался, ждал, пока пойдет кто-то из врачей. А надо было.
      Да потому что на бригадных похожи.
      Как там Гранит, интересно, не кокнули еще в этой заварухе? Пусть живет, подумал Юра, с ним было плохо, но, может, он просто в принципе не бодигард? Сунули человека не туда, куда он хотел… Отабек, правда, тоже не хотел, но это ему не помешало быть самым приятным и вменяемым телохранителем из всех. Это помимо того, что он приятный в принципе.
      – Эй!
      Юра притормозил под лестницей, согнал улыбку с лица. Филипп прикрыл за собой дверь кабинета Натана Бениаминовича и с ходу сунул под нос Юре телефон.
      – Это чего?
      – Ну блин, смотри, – сказал Филипп, сдвинул изображение пальцами, показал. – Вот это череп, видишь? Зубы… А это гвоздь!
      Ярко-белый штырь и в самом деле лежал прямо во лбу.
      – Ни хуя себе, – сказал Юра.
      – Ну, – сказал Филипп довольно, спрятал телефон и ушел, мотая халатом и скрипя кедами. Юра – за ним. Нажал мизинцем на ручку, дернул дверь.
      Мужик за ширмой крыл кого-то матами. Отабек, отвернувшись на подушке в другую сторону, щурился и постукивал ногтями по крышке планшета.
      – Вот же пидор, – Юра мотнул головой в сторону ширмы, поставил кружку и тарелку, дал ему ложку, забрал планшет.
      Отабек пожал плечом, сел прямо. Юра выставил баночки на столик, открутил всем по очереди крышки, сказал:
      – Одно мясо вредно, поэтому вот тебе картоха, вот еще какие-то овощи, – он показал этикетку, – вот конина, а потом банан. – Юра сунул мизинец в баночку, облизал. – Ну, допустим.
      – Ты лучше всех.
      – Да конечно, – сказал Юра, раздумывая, как и чем тут можно потолочь овощи самому. Даже с двух-трех баночек не наешься, да и хрен его знает, что там, в самом деле. А куру одну трескать – реально не полезно. А так бы он сварил вот эту овощную смесь из пакета и как-нибудь… вилкой, что ли? Или если хорошо сварить, можно будет прямо есть целиком?
      Он подставил Отабеку баночку, тот принялся ковыряться.
      Мужик перешел к угрозам. Юра хотел было прикрикнуть на него, но Отабек морщился и так, и Юра подождал, пока он доест первую баночку, поставил ее, встал, заглянул за ширму и сказал:
      – Кончай орать.
      Мужик, не отрываясь от телефона, послал и его.
      Счас отберу, подумал Юра, и как Антошеньке, прям в ебло. Пошевелю гвоздь в черепе.
      – Еще раз, – сказал Юра, – и пока по-хорошему. Притухни. Ты тут вообще-то не один.
      – Ты откуда вылезла, сикалка? – брызнул мужик слюной, глядя то ли на Юру, то ли мимо. Как та тетка. Юра нахмурился. Мужик раззявил рот: – Пш-шла вон!
      Юра шагнул назад. Спиздить транквилизатор, что ли? Что-нибудь, что колол Натан Бениаминович тому мужику, которого заломали в коридоре. Вот было б хорошо.
      Блядь, и что делать, если серьезно? Подушкой придушить – проблем не оберешься. Хотя очень хочется.
      Юра вернулся к Отабеку и сказал, перекрикивая маты:
      – Давай я схожу счас, ему вкатают что-нибудь, чтоб заткнулся.
      – Юр, ничего.
      Ага, ничего, подумал Юра, ты вон бледнее обычного, совсем не казахский цвет.
      Он сунул руки под мышки, поднял плечи. За ширмой вдруг затихло. Юра обернулся. Божечка услышал молитвы? Или сам по себе взял и сделал по уму, не дожидаясь просьбы? Или мужик почувствовал, что Юра готов вбить ему гвоздь на место вынутого, чтоб мозгам не скучно было? А бога нет.
      За ширмой быстро застучало, словно затряслось. Пластмассово хрустнуло об пол. Юра переглянулся с Отабеком и снова сунулся за ширму.
      Тело на кровати корчило и крупно трясло, и трясло кровать, под нею что-то дребезжало и мелко билось. Юра сказал: блядь, прыгнул вперед, пнул телефон, не заметив, он прошуршал под кровать. Блядь. С-сука, эпилептик сраный. Юра огляделся, отступил назад. Звать, бежать… Нет, сначала доврачебная помощь, потом врачебная.
      Как там было в шпаргалке? Вспоминай, вспоминай… не прижимать, чтобы ничего не повредить, и не совать ничего жесткого в рот… язык не западает, потому что мышцы хаотично сокращаются, язык напрягается и расслабляется тоже, не заткнет надолго… голову не запрокидывать… Затылок то и дело бился в спинку, Юра подсунул под него руку, подергал подушку. Она не поддалась. Юра крикнул Отабеку:
      – Дай какую-нибудь одежду мою!
      Оглядел пострадавшего, быстро охлопал ему карманы штанов. Ничего острого и твердого, и в кровати не валяется, вроде, ничего…
      Отабек сказал: Юр!, и от ширмы бросил Юре комок штанов. Юра встряхнул их, сложил и еще раз сложил, сунул между головой пострадавшего и спинкой кровати. Так, теперь… Юра вышагал из-за ширмы, схватил рулон бинта, с которого они отматывали Отабеку перевязь, бросил его рядом с мужиком, выхватил и надел перчатки, подобрал бинт, сунул пальцы пострадавшему в рот. Сука, только попробуй укусить! Так, язык в сторону… Юра напряг пальцы, сунул бинт в зубы, хотел поправить, но зубы стиснулись судорогой.
      Ебнется с кровати, подумал Юра. А может, и нет.
      Выскочил из палаты, шарахнулся сначала к лестнице, к кабинету Натана Бениаминовича, потом – обратно, к Филиппу. Ближе, и он должен быть на месте, он дежурный. Дернул дверь, сказал:
      – Там припадок у этого, с гвоздем.
      Филипп положил PSP на стол, зацепился ногой за стул, чуть не полетел. Из кабинета вон – в кладовку. Карточку к панели, дверь шкафа на себя, шприц, ампулу – в руку, жгут с полки в карман.
      Пострадавшего еще колотило, он выгибался и вздрагивал, одеяло было уже на полу, Юрины штаны съехали. Юра глянул, как Филипп отламывает горлышко ампулы, набирает шприц, достал и вытянул из упаковки салфетку, протянул. Филипп сказал:
      – Руку подержи, – и сам обхватил пострадавшего попрек туловища, задрал ему рукав.
      Юра взялся за предплечье и подумал: не так и колотит, чтобы можно было что-то сломать, придержав, как пугали в наставлениях про посттравматические эпилептические припадки и вообще эпилепсию. Филипп затянул жгут, ввел иглу, выдавил лекарство, прижал салфеткой. Вытянул. Раздергал узел. Пострадавшего понемногу перестало колотить, он расслабился, и Филипп вытянул бинт у него изо рта. Покачал в воздухе.
      – Твое?
      – Да, – сказал Юра.
      – Ага, – сказал Филипп. Юра забрал у него тяжелый от слюны бинт, шагнул назад. Под кедом хрустнуло. Юра сказал: блядь, поднял подошву, извернулся посмотреть. Филипп сунул руку в карман, вынул пустую ампулу, пошарил еще. – Извиняй. Мимо положил.
      – Да ничего, – сказал Юра.
      – Совок где?
      – Счас, – сказал Юра, потряс ногой, наступая на пятку, обогнул ширму. Задрал ногу над ведром, принялся бинтом счищать стекло с подошвы. Глянул на Отабека, сказал: – Ходи осторожнее, стекло.
      Отабек кивнул.
      Юра выбросил бинт, сходил в ванную, вернулся со щеткой и совком на длинной ручке. Филипп оглядывал повязку, Юра понаблюдал секунду и замел остатки ампульного хвостика и салфетку с упаковкой, стряхнул в мусор. Еще не хватало, чтоб разнесли по всей палате, а мы с Отабеком потом по этому хрустели. Врачи иногда, в эти дни особенно, такие свиньи: везде кровавые бинты, марля, комки пластыря, упаковки того и сего… Юра выносил большими пакетами, пока Константин утрамбовывал новые. Он спросил: хочешь посмотреть, как моют операционную, и Юра сказал: хочу. И не пожалел, потому что мыли ее, как пожарные тушат пожары: из шланга по диагонали вверх, и даже на потолок.
      Филипп вышел из-за ширмы, руки в карманах.
      – Ну… чего? – спросил Юра. Подцепил щеткой телефон, пригнал к себе, поднял, положил на столик рядом с кроватью.
      – Да ничего, спит. Выступать больше не должен. Проснется – я зайду, или босс.
      – Ага, – сказал Юра.
      Унес щетку и совок, забрал свои штаны. Засунул в постирушечный пакет. Стянул перчатки, сходил вымыть руки.
      Сел у Отабека в ногах, спросил:
      – На чем мы остановились?
      – Ты настоящий солдат, – сказал Отабек. – Военный медик.
      – И даже паста у меня солдатская, – сказал Юра и пересказал древнюю шутку про Colgate. Подобрал пустую баночку, сунул палец, выскреб и облизал. – И вот это вот конина? Ничего, но не понимаю хайпа.
      Отабек не ответил. Смотрел и смотрел. Юра опустил глаза, потряс головой, чтобы волосы свесились на теплеющие уши. Пробубнил: овощи надо. Для сил. Давай-ка.
      
      Мужика удалили с напутствием, чтобы не нервничал и не пил. Мужик долго допытывался, а сколько все-таки можно, потому что не может же быть, чтобы совсем нельзя! А если всего стопарик? Чистой водочки, от нее даже похмело легкое, как перышко. А если пивец? А если только по праздникам? А если не мешать? Натан Бениаминович сказал в конце концов ласково: конечно, можно и стопарик, непредставимо лишиться всех радостей жизни. Только носите таблетки с собой. Пойдемте, пожалуйста.
      Юра проводил их взглядом и мысленно сказал: пиздуй. Он слушал, что Натан Бениаминович объяснял про припадки и как себя вести, но в голове мало что застревало: Отабек плохо спал, ему было нехорошо, причем он сам сказал: так себе. Не «отлично» и даже не «нормально», а значит, окончательный пиздец и пытки. Утром, правда, исправился: нормально, Юр. Еле-еле поднял голову от подушки попить.
      Юра вышел на лестницу и подождал, пока Натан Бениаминович спустится, проводив новоявленного трезвенника. Доложил, пропустил мимо ушей «взысканника» в адрес Отабека и «кладезь всяческих проблем» в адрес себя. По хую, только сделайте что-нибудь.
      Натан Бениаминович померил Отабеку пульс, температуру, посмотрел глаза, сказал продекламировать стишок. Вы издеваетесь, что ли, возмутился Юра. Натан Бениаминович предложил ему практиковать медицину самому, если он такой умный, ведь для этого достаточно посмотреть все сезоны «Доктора Хауса». Юра сказал: да ладно, ладно, чего вы. Отабек подождал и заговорил на казахском. Что-то красивое и ритмичное, состоящее в основном из буквы «ы». Потому что зачем какие-то другие буквы.
      – По-русски потрудись, – сказал Натан Бениаминович.
      Отабек отвел взгляд, облизнул губу и начал:
      – «Вот он тронулся с места, скакун-паровоз, он чудовищно, грозно, протяжно заржал и с достоинством, ровно вагоны понес, а потом уже скорость и силу набрал». – Отабек вдохнул, Юра вдохнул вместе с ним. – «Он пошел все скорей, все скорей и скорей, грохоча, рокоча, вырываясь вперед, ослепляя глазами своих фонарей, он свирепо пыхтит и натужно ревет». Еще?
      Еще, подумал Юра, пусть рычит твое «р» и показываются зубы, и рот совсем другой, не такой, как когда просто говоришь.
      Но Натан Бениаминович сказал: довольно. Вышел. Юра сказал: клево, ты мне потом расскажешь целиком, и выбежал за ним.
      – Ну что?
      – Пока ничего.
      – А зачем стихи?
      – А затем, – сказал Натан Бениаминович, включая свет в кладовой. Поискал по шкафам, открыл, сунул руки и принялся крутить бутылочки этикетками к себе, – что одно из осложнений после черепно-мозговой травмы – это нарушенная речь. Тремор голосовых связок, бессвязность, заторможенность. По стихам отследить легче, потому что там есть ритм, заодно посмотреть и нарушения памяти и концентрации. Не замечал, кстати говоря, за своим сердечным секретом подергивания конечностей?
      – Нет. Блядь. – Юра сунул руки в карманы, сжал кулаки. Спросил: – Все плохо?
      – Все просто великолепно, – сказал Натан Бениаминович. – Прием лекарств не пропускаете?
      – Нет. Все как надо, таблетки два раза в день, отхаркивающее перед сном, витамины вечером. Я колол вчера.
      Натан Бениаминович хмыкнул, подхватил пузырек, выдвинул полку, взял шприц в упаковке. Локтем закрыл шкаф, развернулся.
      – Дай мне пройти, что ты за человек, Плисецкий.
      Юра ушел с дороги. Пристроился в хвост. Сказал: давайте я укол, я умею.
      Натан Бениаминович ничего не сказал. Наполнил шприц сам, сказал переворачиваться. И сам достал салфетку, и сам протер, и сам вколол. А вот Костя не такой мудак, подумал Юра, Костя разрешает.
      – Потянет спать – лучше спи, – сказал Натан Бениаминович. Шприц забрал, а перчатки и салфеточную упаковку оставил. Вышел.
      Юра сел рядом с Отабеком, положил ладонь ему на лоб. Улыбнулся, сказал:
      – Счас все пройдет.
      – Спасибо, Юр.
      – Мне-то за что, – сказал Юра шепотом. Подсунул руку под висок. Отабек устроился и закрыл глаза.
      Юра старательно подумал: это просто один из плохих дней. Бывали хорошие дни, когда Отабек отлично сидел, болтал с Юрой, бодро добирался до общественных мест и обратно, играл в карты, крутил монетку в пальцах. Она падала на одеяло, Отабек раз за разом ее подбирал, сжимал новенькие зубы. Не свои, чужие, но от этого не менее приличные. И все равно это были хорошие дни, потому что в плохие Отабек просто лежал, дремал, и монетка лежала под ладонью. Обычная десятка. Юра забирал ее, теплую, пытался покрутить, тоже ронял и говорил: смотри, у меня тем более не получается. Отабек говорил вполголоса: ты не так делаешь. Дай. Показывал. Не сказал «иди на хуй, дай отдохнуть» ни разу, даже в плохой день.
      Все равно становится легче и легче, думал Юра, все равно уже гораздо лучше, чем было. Мы справимся, ну. Запрокидывал голову, втягивал носом. Это его новогоднее желание! Вся сырость осталась в том году.
      – Жаль, откладывается, – пробормотал Отабек.
      – Чего?
      – Помыться. Сил нет.
      – Вот именно – сил нет, – сказал Юра тихо, погладил его по другому виску. – Будут – пойдем.
      – Сил нет как хочется, в смысле.
      – А. Ну! Так давай тогда. Только ты это, приди в форму.
      – Давай, – сказал Отабек. – Только надо, чтобы никого не было.
      Хрен там, подумал Юра, даже в самые безлюдные дни тут как минимум дежурный и иногда его напарник, который нет-нет, да и спустится потрепаться.
      – Я что-нибудь придумаю, – сказал Юра. – Расскажи мне про поезд.
      – М?
      – Стихи. Про поезд. А чего не про белую березу?
      – М-м. Не люблю про березу. Не понимаю цели.
      – Ну типа образ детства и все такое. А какой смысл в паровозе?
      – Ты послушай. М-м… я середину не очень хорошо помню, – сказал Отабек, приоткрыл глаза, – а конец хороший. «Этот сказочный конь, это чудо земли было создано вправду для богатырей, для того, чтоб они без помехи могли белый свет облететь от морей до морей». – Дыхание его грело Юре запястье и заползало под манжету в рукав. – «Этот гордый скакун, паровоз-великан, создан теми ж ручищами богатырей, что открыли дорогу народам всех стран, свергнув страшную власть богачей и царей». Ну и там дальше про братство и свободу народов.
      – О-о, – сказал Юра. – Автор – коммуняка?
      – Коммуняка, – подтвердил Отабек. – Только его потом расстреляло НКВД.
      Клевые стихи, подумал Юра. И ты клевый. Никаких ебучих берез, только хардкор.
      Отабек дремал до вечера, поужинал и снова лежал – то ли спал, то ли сочинял собственные стихи про тяжелую технику. И никуда они не пошли. Зато на следующий день был хороший день, и Юра подумал: весь мир к твоим ногам.
      Адидасовские штаны – это до хуя мир, конечно. Совершенно равноценно. Юра стянул штаны до колен, присел, сдернул до пола. Отабек переступил ногами, как конь (и Юра тут же шепотом ему это объявил), выпутался, встал на шлепанцы.
      Что за чушь лезет в голову после отбоя.
      Отабек говорил: я сам, а Юра отвечал: так быстрее. «Так быстрее», «так удобнее», «да мне сподручнее», «тебе еще нельзя» – у него много было припасено. Боеприпасы. Он сражался, но уступал свою территорию пядь за пядью. И вот настало время пасть последнему рубежу: они стояли в ванной, Отабек в одной футболке, а Юра уже совсем голый.
      Как партизаны: ночью, огородами. Ночью – потому что точно не будет никакого народу. Натан Бениаминович ушел, как обычно, не попрощавшись (что противоречит анекдоту об избранном народе, который прощается – и остается), Слава сказала: я спать, разбудите – пожалеете. Из-за двери у нее пахло растворимой лапшой. Юра подумал: хочу, поделился этой мыслью с Отабеком, и тот тоже сказал: было бы здорово. С курицей, в таких круглых штуках. Да, сказал Юра, самые вкусные. И с соусом, который надо выдавливать из пакета, а он не выдавливается до конца, и надо выскребать пальцем. Или налить немного кипятка, растворить и вылить, сказал Отабек.
      Они для надежности посидели полчаса в палате, разговаривая про лапшу, потом Юра насовал в пакет полотенец и чистого белья, и футболку, выглянул зачем-то сначала, вышел, крадучись, отнес пакет в ванную. Вернулся за Отабеком, потому что он может дойти и сам, но лучше его сопровождать, особенно вечером. Одного раза хватит, чтобы повело голову, и он ебнулся. На хуй надо.
      И только когда они начали раздеваться, подумал: надо было там, таскать теперь туда-сюда. А с другой стороны, если бы кто-то запалил, что мы голые тут шляемся? Вон, камеры есть, наверное.
      – Тут есть камеры? – спросил он у Отабека.
      – Конкретно тут – кажется, нет, – сказал Отабек.
      – А вообще?
      – В коридоре видел. В палате – нет.
      – А как ты определяешь? – спросил Юра, встал, взялся за футболку и потянул вверх. Отабек медленно поднял руки: одну более, другую менее удачно. Выпутал сначала правую, потом Юра стащил футболку с головы и с гипса. Бросил к штанам.
      – Видно же, Юр. Такие штуки, – он сделал жест, словно держал бокал коньяку.
      – Это не пожаротушение разве?
      – Нет.
      Ну и ладно, подумал Юра, мы ж не голые, мы одетые. Были.
      Юра расстелил полотенце у кабинки, другое затолкал за ручку на дверце. Вытянул из пакета мусорный мешок, сказал:
      – Давай конечность.
      Отабек отпустил руку, приподнял. Юра надел мешок, затянул завязки, спросил:
      – Не туго, не больно?
      – Нет, Юр. Спасибо. Столько возни…
      – Да ладно, – сказал Юра, взялся за хвост на затылке, потянул резинку, она закрутила волосы вокруг себя, Юра поморщился, снял-таки, растянул и надел на руку, протащил по мешку к верху гипса. – А? – Подергал края, попытался засунуть палец. – По-моему, охуенно. Не давит?
      – Нет, все хорошо.
      – Ну тогда давай.
      Он придержал Отабека под локоть, убедился, что он схватился за поручень (кто-то подумал, что в клинике могут быть и больные и слабые, на-адо же), сунулся сам, включил воду. Показал:
      – Вот это вот холодная, захочешь прохладнее – сюда, погорячее – туда.
      – Понял.
      Четко, резко, слаженно, как одна команда. Как катались по матам на телохранительских днях.
      Юра достал из пакета мочалку, сунул руку в петлю, вытянул из-под чистой одежды мыло в мыльнице и бутылку шампуня, забрался в поддон сам и закрыл дверь. Поставил шампунь на полку, стряхнул мочалку с руки. Тщательно намылил.
      Отабек стоял под струями, прикрыв глаза. Наклонил голову, сунул ее в водопад дальше, и вода потекла по лицу, размазала волосы по лбу, словно потеки чертежной туши. Юра спросил:
      – Не горячо?
      – Не-ет, – выдохнул Отабек.
      Отощал совсем, подумал Юра. Прерывисто выдохнул, сморгнул. Ну только не сейчас. Хорошо же все, знаменательный день.
      Он сунул мочалку под струи, сказал:
      – Давай руку.
      Отабек прислонился к стенке, протянул правую. Сказал привычно:
      – Давай я сам.
      А Юра привычно ответил:
      – Мне удобнее и быстрее. Тебе нельзя долго, чтоб не перегреваться. Счас помоемся и выйдем. – Он намылил Отабеку ладонь, потер мочалкой, сказал: – Это потом будешь сидеть по полдня с книжкой или там с планшетом, отмокать.
      – Не буду, – сказал Отабек.
      – Не любитель? – спросил Юра, осторожно намылил и потер вокруг шрама.
      – И не любитель, и за долгое сидение в общей ванной грозят лишить сокровищ и достоинства.
      – Так ты не в общей будешь, – сказал Юра, – а в моей.
      – М.
      Да, подумал Юра упрямо, потому что так ближе и потому что там чище, а ему сейчас не надо лишних микробов.
      Он сполоснул мочалку, намылил снова, подошел к Отабеку вплотную, намылил шею и очень осторожно, едва касаясь – грудь. Повесил мочалку на запястье, намылил ладони, обвел ими ребра и живот. Спросил негромко:
      – Не больно так?
      – Нет, Юр. Очень хорошо.
      А сам морщится то и дело. Юра потер под мышками, огладил ладонями бока, подумал снова: тощий совсем. И шрам во все предплечье. И на руку не опереться как следует, но он опирается, потому что иначе тяжело стоять. И волосы облепили лоб, и не видно рубца, но Юра знает, что он там есть. Как хорошо рвется кожа перстнем. Как хорошо лопаются губы под кулаком.
      Как я вас ненавижу, подумал Юра, наклонил голову, сморгнул. Снова взял мочалку, присел, тщательно растер Отабеку бедра спереди, сзади и сбоку, ладонью провел по внутренней стороне. Потер вокруг коленок и за ними, Отабек дернулся и сказал: щекотно. Юра сказал тихо: извини. Намылил голени, огладил ступни.
      Поднял глаза. Тощий, тощий, живот впалый. А был такой сильный, подумал Юра, таскал меня как хотел. Под одеялом, под одеждой не видно, даже когда мою там – не видно, а тут… совсем, вообще другой, я его не узнал бы… и все из-за меня. «Что с вами случилось?!», и распахнутые в ужасе глаза. «Юрий Плисецкий со мной случился».
      Юра всхлипнул.
      – Юр?
      Юра замотал головой. Струи бились в спину, волосы становились тяжелее и тяжелее. Юра прижал ладонь ко рту, наелся мыла, сплюнул в сторону, утерся, подержал руку под водой, вымыл вокруг рта. Сжал зубы.
      – Юр.
      – Да что такое, блядь, – Юра высморкался, снова сполоснул руку. Отвел волосы назад, передернул плечами. Вздрогнул. Изнутри рвалось, и Юра выдохнул в два приема, сгорбился. Сел на дно, подтянул колени к груди.
      Отабек сполз по стенке, отпустил поручень, встал на колени. Юра захныкал, сжался, закрыл голову рукой. Отабек обнял его поверх руки за голову, притиснул к мокрому плечу. У Юры затряслись плечи. Отабек положил ладонь ему на спину, погладил по хребту. Сказал:
      – Все хорошо.
      – Ничего, блядь, не хорошо! – плюнул Юра водой. Она текла по лицу, забиралась в рот, и там становилось солоно.
      Отабек притиснул его крепче. Юра сжался еще больше, втиснул колени под подбородок. Хорошо ему, блядь. Сколько можно. Ничего не хорошо. Можно же было сделать, чтобы ничего этого не было… чтобы ребра не всмятку, чтобы руки… бля-адь… а если что-то будет, если реально что-то нарушится, и на всю жизнь? Как у мужика этого, как дядя Натан говорил... Юра хныкал, вздрагивая, а Отабек гладил и гладил. Молчал.
      – Ничего не хорошо, – выдавил Юра, – хорош героя строить… терминатор… блядь… ничего не хорошо и не будет, потому что уже случилось все, и я всегда буду виноват.
      – Юра, нет же…
      – Нет! Тихо! – Юра всхлипнул, впился ногтями над ухом, дернул волосы. – Не говори… че ты мне говоришь… не могу я… каждый раз… – Он хватанул воздуха с водой, закашлялся. Проговорил тряско: – Можно же было как-то… без этого… ну жалко же тебя… – Он всхлипнул, зажал пальцами нос, выдавил и смыл. – Т-так тупо… как мы так… как мы так, а?..
      Отабек молчал. Рука прилипла Юре к лопаткам.
      – Че ты молчишь? – простонал Юра.
      – Я не знаю, как тебе помочь, – сказал Отабек у уха.
      – А че ты мне должен помогать? Не доходит, а? – Юра поднял голову. – До сих пор не дошло, что это из-за меня все?
      – Нет, – сказал Отабек. – Не из-за тебя. И какая разница, почему плохо?
      – Большая! Большая… – Юра отер с лица соленую воду, подышал ртом.
      – Никакой разницы. Извини. Я вижу, тебе тяжело. Давай я дальше сам.
      – Д-да причем тут это?! Я что, жалуюсь, что ли?
      – Тебе неприятно, – сказал Отабек. – Юр, это заметно.
      – Ты дурак? – спросил Юра. Высморкался снова. Отабек убрал руку со спины, и он выпрямился. Кряхтя, подобрал ноги под себя, встал на колени. Отабек взял его щеку в ладонь. Спросил:
      – Вышло? Или надо еще?
      – Да никогда это не выйдет! – буркнул Юра, прижал его руку к щеке. – Блядь. Извини. Слушай, оно само…
      – Я понимаю.
      Что ты понимаешь, подумал Юра. Знаешь, что ли, как все крутит, когда смотришь, как самый важный и самый нужный, и вообще единственный человек оглядывает руку, из которой только что выпала монетка, сжимает и разжимает пальцы медленно, глядит на шрам, а между бровями складка. Или бледный и еле-еле держит глаза открытыми, потому что голова не отпускает третий день. И после одной партии в MTG сползает по подушке, потому что уже тяжело, а раньше они гоняли в дотан до посинения, и он еще приходил желать спокойной ночи. И если я так вот ему сделаю, он почти не почувствует.
      Юра коснулся щеки Отабека, взял в ладонь тоже. Спросил:
      – Я тебя заебал?
      – Нет. Что мне сделать?
      – Не говорить, что мне неприятно, например. Ты за кого меня принимаешь?
      – Я не в этом смысле. Просто… тяжело. Мне было бы тяжело. Не физически, а… потому что жалко.
      Юра дал руке соскользнуть на шею, на плечо. Вот так, Отабек же не тупой тоже, видит. И, раз понимает, может, и сам что-то такое… Юра тихонько кивнул. Спросил:
      – И что делать?
      – Я не знаю.
      – Придумай! Ты среди нас умный.
      – Это сомнительно.
      Юра шмыгнул носом, растер его, подставил ладонь под струи, умылся. Сказал:
      – Ты замерз, наверно. Давай мыться.
      – Давай, Юр. И… можно? Перевязь. Плечо отваливается.
      Юра заметил, что он поддерживает руку в мешке рабочей. Сказал:
      – Счас, счас!
      Приоткрыл кабинку, высунулся, ступил на край полотенца, подтянул к себе по полу кучу одежды, разворошил. Вытянул петлю бинта, подумал: намокнет. Да и хуй с ним, выбросим. Надел Отабеку на руку, расправил, развел пошире, чтобы не зацепить уши, и все равно зацепил, накинул на шею.
      – Спасибо. Ты лучше всех.
      – И даже не начинай!..
      Отабек моргнул. Юра дал обнять себя за шею, помог встать. Отабек уцепился за поручень, Юра развернул его спиной и намылил мочалку. Со спиной осторожничал, а с тем, что пониже, начиная от поясницы – нет. Отабек издал какой-то звук, когда Юра растер точки уколов и под ними. Юра прислушался, потер еще. Отабек довольно застонал.
      – Хорошо тебе?
      – Лучше всех.
      Юра хмыкнул. Что за присказка такая? Легко пришлепнул по мокрому. Чтоб не думал себе ничего, тут у них все серьезно, гигиена!
       Внутрь словно налили теплой воды прямо из душа. Набрякло и было тяжело. Юра отошел, чтобы на Отабека лилось больше, согнал ладонями мыло. Спросил:
      – Хочешь сесть?
      – Да, – сказал Отабек и тут же сполз вниз. Устал, подумал Юра, тихонько улыбнувшись. Дотянулся до полочки, подобрал шампунь, выдавил на ладонь, размазал Отабеку по макушке, вспенил, запустил пальцы и хорошенько подергал кожу. Отабек снова застонал. Хорошо ему… Юра помассировал над ушами, сунул пальцы за них, потер. Сказал:
      – Глаза закрой. Закрыл?
      – М-м.
      Юра привстал на цыпочки, подергал и вынул лейку из держателя, навел Отабеку на макушку, поглядел, как белая пена скользит по черному вниз. Как снег с какой-нибудь мрачной скандинавской скалы. Юра поворошил волосы, отвел так и эдак, поливая, убрал лейку, прижал ладонь, плотно провел. Волосы заскрипели. С первого раза! Хорошо, а то уже душновато.
      – Посиди минуту, я счас, быстро, – сказал Юра, намылил мочалку и яростно растер себя, потом, не споласкиваясь, взбил на волосах шампунь и смыл все разом. Оглядел Отабека, полил там, где пена попала на него. Выключил воду, выбрался первым, наклонился, дал себя обнять. Вывел на полотенце, выдернул второе из ручки, сказал держаться за нее, а сам расстелил свою футболку на крышке унитаза, усадил Отабека, набросил на него полотенце. Промокнул и растер волосы, прижал полотенце к спине, к груди, провел по правой руке. С бинта текло по шее и спине, Юра спросил, можно ли, Отабек наклонил голову, приподнял руку, и Юра снял петлю, отбросил. Вытер мокрую полоску на спине, живот, присел, взял ноги по очереди, обхватил их полотенцем. Натянул полотенце себе на голову, вытер волосы, размазал по себе воду. Набросил на батарею, расправил. Потянул резинку с мешка. Она лопнула, щелкнула по пальцам. Юра вздрогнул, сказал:
      – Блядища!
      Распустил завязки, стянул мешок. Ощупал гипс. В интернете хуйни не напишут! Сухой.
      – Ты как? – спросил Юра.
      – Отлично, – сказал Отабек.
      Ну хоть не «лучше всех», хмыкнул Юра, достал из пакета белье, расправил, натянул Отабеку на ноги, вздернул до колен. Сказал: сиди пока, достал чистую футболку, собрал, надел рукавом на гипс, помог приподнять руку, сунуть голову в ворот, и вторую руку – в другой рукав. Одернул. Отошел, помотал головой, отряхивая волосы, затолкал их за уши, достал из пакета свое чистое, быстро влез. Ступней подвинул Отабеку шлепанцы, протянул руки.
      – Пошли.
      – А вещи?
      – Я потом схожу, а ты счас замерзнешь.
      – Мне тепло, – сказал Отабек. И в самом деле был теплый, когда обнял Юру и коснулся губами брови, щеки и уголка рта. Юра быстро сунулся навстречу, два раза вжался губами в губы. Зачем-то откашлялся, сказал:
      – Пошли.
      И они пошли молча и тихо. В коридоре горел свет, как и днем, как в любое время суток. Но все равно стояла ночь. Только ночью лезет в голову чушь и рассыпается собранность, и хочется говорить шепотом и про то, про что днем стыдно.
      – Я все время хнычу, – сказал Юра. – Это так стремно.
      – Ничего стремного, – сказал Отабек.
      – Я так-то не реву вообще. Честно. Это просто сейчас что-то…
      – Я понимаю. Все нормально. Пусть.
      – Да я сам задолбался уже, ну…
      Отабек приподнял руку у него с плеча и положил ладонь на влажный затылок, примял волосы.
      Юра приоткрыл дверь в палату, завел Отабека, сначала плотно закрыл, а потом уже шагнул вместе с ним к кроватям. Усадил на свою, сказал:
      – Счас я сменю постельное, и тебе будет вообще заебок.
      – Ты лучше всех, Юр. Серьезно.
      – Ай! Ладно. Нет же, – сказал Юра, сказал ему ложиться, натянул одеяло. Ноги голые, надует…
      Он быстро сбегал в кладовую за бельем, прижал его к груди, вернулся, то и дело переходя на бег. Сдернул наволочку, перебросил подушку Отабеку в ноги, выковырял одеяло из пододеяльника, смял его, бросил на пол. Сказал:
      – А ты мне пока читай стихи. По-своему.
      – Перевод, между прочим, хороший.
      – Все равно, давай по-твоему.
      – Я там еще меньше помню, только несколько строф, – сказал Отабек и начал. Юра на всякий случай прекратил шуршать.
      Строфы по-казахски оказались короче, стихотворение скакало быстрее. Как конь, в самом деле, думал Юра, выворачивая наволочку. Как колеса на рельсовых стыках. Тыгыдым-тыгыдым.
      – Я вообще-то стихи не люблю, – сказал Отабек, помолчав.
      – Я тоже, – сказал Юра. – Они про березы и про любовь. Самое нормальное – это реально вот про паровозы, что ли, или поэмы, где что-нибудь все-таки происходит. Резня какая-нибудь.
      – Да, – сказал Отабек.
      А любовь – бе-е, подумал Юра. Я не хочу любить так, как там написано. Это не так происходит.
      А словно тебе внутрь налили воды, а там уже была напихана вата, и она разбухла. Или какой-нибудь распухающий гель. И ты полный и тугой, и уже словно ничего не лезет, поэтому любая мелочь – и начинает выплескиваться. То слезами, то улыбкой, которую не задавишь, то хуйней какой-нибудь вроде желания всю ночь пиздеть и спать не давать. То снежинки ебучие складываешь и прячешь на дно сумки, чтоб не забыть, когда надо будет домой, потому что это он их вырисовывал, прежде чем дать тебе вырезать, и где-то там, значит, остались линии от его карандаша.
      И ни петь не хочется, ни под балконом торчать.
      А непонятно, чего. Записывать в заметки корки, которые мочит Константин, оттирая под операционным столом, а потом пересказывать ему. Только ему и хочется все пересказывать на свете.
      – А ты плакал вообще когда-нибудь? – спросил Юра.
      – Конечно, Юр.
      И как он твое имя говорит. Аж на загривке все дыбом встает. Юра передернул плечами, сунул край одеяла в пододеяльник и спросил, не поворачиваясь:
      – А почему? Насчет чего?
      – Просто. Тяжело. И еще когда зуб болел сильно. Теперь-то стало лучше.
      Юра обернулся через плечо. Отабек облизнул зубы.
      Я это заслужил, подумал Юра. Отабек, глядя в пространство, продолжал трогать языком клык. Сказал:
      – Правда. Какой-то вот точно ушел, который надо было лечить.
      Юра трудно вздохнул.
      – Юр, – сказал Отабек. – Все хорошо. Я же наоборот говорю, что хорошо.
      – И тебе лучше всех, – сказал Юра, взял одеяло за уголки, потряс, мотаясь за ним сам.
      – Да, – сказал Отабек.
      – Тебе никто не говорил, что ты странный? Запрыгивай. – Юра отогнул край одеяла.
      Отабек выпутался из его, спустил ноги с кровати, придерживая гипс, посидел, потом сполз, перебрался. Лег, полежал, приоткрыв рот и закатив глаза. Пошарил в воздухе. Юра дал ему руку. Отабек сжал ее, положил себе на лицо, прижался губами к ладони.
      Дурак, подумал Юра. Сердце толкнулось сильно и тепло.
      – Не говорили, – сказал Отабек, переложил руку Юры себе на шею, прижал. – Просто могло быть хуже. Всегда могло быть хуже. Могли вообще убить. Но не убили вот, и это, по-моему, успех. И столько всего хорошего сейчас. Классного. Самое счастливое время.
      – Потому что отпуск?
      – Да. И потому что ты… – Отабек отвел глаза, потом посмотрел Юре в лицо. Сказал: – Потому что ты немного мой.
      Я весь твой, подумал Юра. С потрохами. Время, руки, мысли, скилл на Рики – что хочешь, все забирай.
      Юра наклонился, поворошил подсыхающие волосы, отвел назад, прижался ко лбу щекой. Отабек придержал его за бок.
      Юра с трудом оторвался, собрал белье, прибавил к своей постирушечной куче, сказал: я скоро, и ушел в ванную. Сунулся в кабинку, забрал шампунь и мыло, выполоскал мочалку в раковине, отжал. Поднял с пола полотенце, с унитаза – футболку, запихал в пакет. Тщательно сполоснул поддон и стенки кабинки, поглядел, как переплетаются темные и светлые волосы и уплывают в слив. Набрызгал антисептиком на дно.
      Вернулся, нацепил мочалку на рог штатива сохнуть. Отабек наблюдал. Юра подхватил телефон, сказал: я… я счас.
      Вышел, встал за дверь. По стенке отошел подальше, открыл смс. Два раза посмотрел, в нужную ли ветку вошел. Набрал «я тебя люблю». Отправить. Сглотнул, напряг пальцы над экраном, отбил пяткой по полу. Сердце прыгало и почему-то заволновались кишки, словно вот-вот приспичит. Юра дошел до конца коридора и обратно, до лестницы и снова до двери. Встал у стенки, вжал лопатки в нее, начал набирать: «а ты меня???», но после «а ты» пришло: «И я тебя».
      Нельзя это делать по смс, по чатам и по письмам, подумал Юра, потому что так сказал – а вслух не можешь все равно. Он открыл дверь и встал у нее, и они долго молча смотрели друг на друга.
      Потом Отабек спросил:
      – Да?
      И Юра ответил:
      – Д-да.