Ближний круг +1302

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Отабек Алтын, Юрий Плисецкий
Пэйринг:
Отабек/Юра
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Драма, Психология, Hurt/comfort, AU, Дружба
Предупреждения:
Насилие, Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 407 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Это круто, я плАчу *∆*» от Настя_Бел
«Восхищена до глубины души!» от Adela_Catcher
«Щикарно!» от Летающая В Облаках
«Запало в душу. Спасибо!» от arinka-64
«Спасибо Вам за Юру! Огромное! » от Mr.Poher007
«Прекрасно как тысяча рассветов» от Джерго
«До дрожи.» от Baary
«Это сделало мой мир лучше.» от Shirosagi
«Прекрасная работа! Спасибо! » от marishaqwerty123
«За Юру» от mehovaya
... и еще 44 награды
Описание:
Мафия!АУ с суровым российским криминалом. Юрин дедушка - большой в этом мире человек, а у Юры один за одним меняются телохранители.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Частично основано на популярной в свое время на тумблере идее про Mafia!AU, где у Дона Плисецкого есть внук-дятел, к которому приставляют телохранителя, чтобы уберечь от преждевременной тупой кончины.
Психология тут - не просто тэг, а натурально психология в виде прикладной дисциплины.

А еще по этому тексту рисуют! Прекрасные, обалденные арты от прекрасных и обалденных людей.
Тут и по ссылкам есть координаты артеров. Похвалите их пожалуйста.
В артах могут встречаться СПОЙЛЕРЫ, осторожно.

qualquer A. (https://ficbook.net/authors/2003783) и кумыс с пистолетом, дома и в кино: http://alexundmathew.diary.ru/p211974824.htm

Mary Paper (https://ficbook.net/authors/759215) и много-много очень клевых артов к ранним, средним и поздним главам, и даже энца там есть: http://alexundmathew.diary.ru/p212292061.htm

Прекрасные аэстетики от Reinberg (https://ficbook.net/authors/1617629) здесь. Про кумыс и про дедушку: http://alexundmathew.diary.ru/p212107506.htm

Товарищ Горбовский (http://gorbovskiy.diary.ru/) и серия теплых фанартов, среди которых даже есть Натан! В дневнике артера: http://gorbovskiy.diary.ru/p212118804.htm

m.zu, божечка на земле (http://whatisbackground.tumblr.com) и настоящие иллюстрации! Припасть: http://alexundmathew.diary.ru/p212117772.htm

Nastwow (http://nastwow.diary.ru/) и публичное выражение чувств: http://nastwow.diary.ru/p212314047.htm

Часть 30

16 марта 2017, 22:26
      – Охренеть, – сказал Юра. – Круто.
      Отабек вытянул шею тоже. Юра ухмыльнулся: интересно, ясное дело. Кому это может быть не интересно?
      Константин разложил на столе инструменты. Отабек поерзал на табуретке. Юра поглядел на него, хотел положить руку на плечо, отдернул. Потом подумал: это ж Костя. Ладно. Положил. Отабек быстро глянул на него, чуть кивнул. Юра постоял так, расправил шов футболки на плече, потом убрал руку почесать себе ухо, и вроде как все прилично. Да. Пока Константин гремел инструментами, Юра отошел, походил по процедурной, она же иногда операционная, она же пилительная-по-гипсу. Отабек сидел спиной к поднятому креслу, мог бы устроить затылок на подлокотнике. Так что на кресло не сядешь, чтобы быть рядом, а третьей табуретки Юра не нашел. Если только приволочь из палаты. Поэтому он торчал, как жена на старых фото, где мужик сидит, а жена у него стоит у плеча, как бодигард.
      А неплохо быть бодигардом, подумал Юра. Интересно. Стоишь такой серьезный. И надо знать много всяких штук, вот как знает Отабек, уметь не попадаться под ноги, толкать ви-ай-пи, куда надо, видеть, у кого пистолет в кармане… Я б его охранял, подумал Юра. Он был бы какой-нибудь важный… ну, кто у казахов может быть важный? Держатель рынка, где продают кумыс? Торговец конями? Ну в общем, подумал Юра, шурша салфетками в кармане. Встал у плеча и наблюдал, как Константин трогает лезвия изогнутых ножниц. Думал: вот он бы, значит, жил себе, в универ ходил или чем там он хочет заниматься, а я бы такой его отвозил туда и сюда, и на меня бы никто не думал, что я телохранитель, но это типа и хорошо – не устрашать, а реально охранять. Вот бы всякие гады охуели, когда я б достал ствол и всех положил! Юра ухмыльнулся шире, снова положил руку Отабеку на плечо. Близко к теплой шее. Мизинцем в ворот, на кожу.
      Водить надо научиться, а то как бы я кого возил, если не умею? Лада, блядь, подумал Юра без злости. Вот фантастический пиздобол, обещал же. Реально никакой связи между языком и мозгом.
      – Водить меня научишь? – спросил Юра, наклонившись к Отабеку. От волос пахло шампунем. Они теперь мылись минимум через два дня, чаще – через день. Через ночь, точнее. Шампунь уходил быстро, один раз Юра проморгал момент попросить новую бутылку, и пришлось мыть голову мылом, как в старые добрые времена.
      Представлял ли я, когда был мелкий, что будет вот так, подумал он. Не-а. Я думал: я бы никогда! Чтобы как Ниночка с Игнатом – ни за что! А сам теперь в душе плещусь и целуюсь.
      Отабек кивнул, сказал:
      – Попозже, весной. Пусть просохнет.
      – Долго сохнуть будет, – сказал Константин. – А хотя год на год не приходится.
      – А ваш водит? – спросил Юра.
      – Нет еще, – сказал Константин, встал, размотав провод похожей на дрель штуки, воткнул в розетку. Вернулся. – И не торопится учиться, неинтересно ему.
      – А какая машина? – спросил Отабек.
      – Приора, – вздохнул Константин. – Наследство женино от любимой бабки. Не продать, ничего…
      – Ее тюнинговать хорошо, – сказал Отабек. Константин похлопал по столу, сказал: давай сюда. Отабек водрузил гипс, добавил: – С родными бамперами даже как-то неприлично.
      – А! – сказал Константин. – Еще и украшать это… это…
      – Если поставить импортные тормоза, кованые поршни, компрессоры поменять, – говорил Отабек, уставившись на диски с зазубренными краями, которые перебирал Константин, – на ней очень даже можно ездить. Ходят такие слухи.
      – Да я уже жду, когда она сдохнет окончательно, – сказал Константин, прикрутил диск к дрели, – какой там тюнинг.
      Пиздец, подумал Юра. Как у Хищника пила, только он ее кидал. И все равно просрал все полимеры кучке бесполезных людишек. Они с Отабеком начали пересматривать франшизу с первого фильма, и чем дальше, тем жальче было Хищников. Хотя Отабеку вот не жалко, он был очень доволен живучестью и общим превосходством человеческой расы.
      Константин включил машинку. Она взвизгнула. Юра засопел, спросил:
      – А что это за штука?
      – Это моя мечта, – сказал Константин. – Микропила. Раньше мы все гипсы снимали кусачками и ножичками. Особенно на ногах было круто. Сидишь по часу, ковыряешься… Нравится?
      – Да, клево, – сказал Юра. – И… чего, прямо пилить?
      – Прямо пилить, – сказал Константин кровожадным тоном.
      Пиздец, подумал Юра. Сунул руки под мышки, подальше от устройства. Спросил:
      – Это больно?
      – Да нет, – сказал Константин. – Потрясет, конечно. Пила все-таки.
      Ну вот, подумал Юра, погладил Отабека по плечу. Уже практически на своих ногах, а теперь еще и обе руки будут.
      Константин подобрал какую-то железку с желобком, похожую одновременно на обувной рожок и деталь от конструктора, и принялся запихивать ее под гипс.
      – А это что такое? – спросил Юра.
      – Чтобы не порезать, – сказал Константин. – Страховка. Но я могу и без нее. Рискнем?
      – Нет! – завопил Юра.
      – Жаль, всегда хотел попробовать, – сказал Константин и подмигнул. Юра тихонько фыркнул. Шуточки! Просто смехопанорама. Это было бы смешно, если бы на ком-то другом, а не на его Отабеке.
      Отабек пошевелил пальцами. Юра наклонился к нему, спросил около уха:
      – Боишься?
      – Нет.
      А я боюсь, подумал Юра. Терминатор, блин. Почему я за тебя все время боюсь, а ты за себя – нет?
      Профдеформация. Телохранительская. Самая блядская, подумал он, выпрямился и насупился. То есть нормально, наверное, когда телохранитель – чужой вообще дядька и тебе на него глубоко плевать, тогда пусть хоть что делает, хоть по три часа в день стоит под автоматным огнем красивый. Как они стоят под ультрафиолетовой лампой, потому что иначе Натан Бениаминович обещал не только бледность кожных покровов, но и падение иммунитета, хрупкость костей, депрессию и неминуемый суицид.
      – Юрка, точно хочешь смотреть? Пыль сейчас полетит, – сказал Константин.
      – Точно.
      – Ну тогда маски надевайте, ребята, и поехали. – Он коротко вжикнул пилой. – Эх, есть такие аппараты, сразу с пылесосом… а у нас вот так.
      Юра вытряхнул маски из пакета, надел Отабеку, зацепил себе за уши. Константин натянул с шеи свою, тряпичную. Он, до того еще, как устроились, сказал принести маски и салфетки протирать, и Юра принес и бросил на кресло.
      Константин вдавил кнопку и шоркнул завизжавшей пилой по гипсу. Отабек напряг пальцы, и Юра тоже – на ногах, в кедах. Константин еще раз прошелся пилой, взял какой-то инструмент, похожий на натуральные кусачки, только большие, и принялся резать, прилагая усилия. Если уж здоровенный Костя так напрягается, подумал Юра… надо будет, когда выберемся отсюда, почаще ходить к дяде Яше, что ли. Или куда там Отабек в качалочный день.
      Константин снова катнул диск туда и сюда. Отабек сидел ровно, а Юра сунул руку ко рту, наткнулся на маску и укусил вместо этого губу. Вот же, сейчас войдет слишком глубоко! Там страховка, но все равно…
      Так повторялось несколько раз: пила затихала, шуршали кусачки, потом Константин с хрустом разрывал гипс руками, и внутри рвалась мягкая подложка, и когда Константин разрезал ее обычными ножницами, показывалась уже кожа. Последний раз получилось совсем быстро. Юра сглотнул, уставился на руку: тонкая, как у Косички, в каких-то пятнах. Отабек, напрягая плечо, приподнял руку, оглядел со всех сторон, и тут же положил обратно на стол.
      Сказал:
      – М-м.
      – А что ты хотел? – хмыкнул Константин, медленно отлепил ватную подушку от косточки на запястье. Косточка торчала остро, готова была прорезать кожу. – Кровоток плохой, движения нет. Будешь заниматься – восстановишь месяца за полтора. Юрка, давай салфетки.
      Юра подхватил пачку с кресла, потом бросил назад, выхватил и надел перчатки. Открыл, вытянул салфетку, спросил:
      – Как? Я сам.
      – Ну давай. Осторожно только, не скреби.
      Юра, стараясь дышать ртом, расправил и положил салфетку Отабеку на локоть, провел выше и ниже. Подумал: нечего, нечего, меня б завернули, закатали в повязку на несколько недель – что, был бы чище и приятнее? Кожа похожа была на бумагу и отходила клоками, словно Отабек хорошенько обгорел.
      – Больно? – спросил Юра.
      – Нет. Но очень странно.
      – Холодно, наверное, – сказал Константин, встал, утащил гипс в ведро, и он не влез, так и торчал, как кусок статуи после смены режима. Гипсовые всякие пионеры. Ну, Отабек уже комсомолец был бы.
      – Холодно, – подтвердил Отабек.
      Ничего, подумал Юра, рубашка давно уже ждет своего часа, а если все равно будет мерзнуть – мою худи. Уж как-нибудь натянем.
      Константин убрал пилу, кусачки, выкатил пылесос, сказал молодежи подвинуться, всосал белую пыль со стола и с пола. Юра взял вторую салфетку, придерживая под предплечье, тер. Отабек попытался разогнуть локоть, дернул кадыком.
      – Тихо, тихо, полегче, – сказал Константин. Снова сел, принялся ощупывать предплечье. Отабек щурился. Юра гладил его по напряженной спине. – Ну, вроде, все нормально. Рентген хороший. С суставами поаккуратнее, не все сразу. Потихоньку, понемногу. Не совсем уж беречь, конечно. Придется через боль, по чуть-чуть каждый день. Я к вам еще приду, вы загуглите там у себя, какие упражнения делать, я скажу, какие из этого надо. Ну все, – он оставил руку в покое, снял перчатки и маску, – гуляйте.
      – Спасибо, – сказал Отабек.
      – А мыться можно? – спросил Юра.
      – Нужно! – сказал Константин.
      И они пошли мыться. Юра намылил руки, то и дело спрашивал: не горячо, не холодно? Кожа выглядела так, словно ее мариновали. И синячище на локте, и вообще… Отабек стоял, опершись на раковину и сунув руку к струе, а Юра придерживал за запястье и старался особенно не дергаться, потому что Отабек морщился.
      – Ты доволен? – спросил Юра.
      Отабек медленно сжал и разжал кулак. Получилось не до конца. Но Отабек все равно сказал:
      – Да. Так… свободнее.
      – Сильно больно?
      – Пока не шевелюсь – нормально.
      Так же, как и с ребрами, подумал Юра. Но потихоньку с ними стало лучше, кашель прошел, Отабек нормально поднимал руки и даже мог поворачиваться на правый бок. И тут станет лучше. Обязательно.
      И они пойдут в зал, на каток и на какой-нибудь пустырь, чтобы Отабек научил его водить.
      Юра сказал: стой тут, никуда не девайся, сбегал за полотенцем. Промокнул, завернул, подержал близко к себе. Моя рука и все вообще мое.
      – Юр?
      Никому не отдам, подумал Юра, даже тебе самому, потому что ты за себя не боишься и не бережешь.
      Юра размотал полотенце, захлестнул себе за плечо. Отабек прижал руку к животу, размотал подвернутый рукав футболки. Попытался разогнуть, прищурил один глаз.
      – Ну, ну, – сказал Юра, придержал за запястье. – Не терпится?
      – Да, – сказал Отабек.
      Мне б тоже не терпелось, подумал Юра.
      Они добрались до палаты, Юра достал из пакета рубашку, осторожно натянул рукав сначала на освобожденную руку, потом уже на другую. В «Сестринском деле» ясно и четко: надевать сначала на поврежденную конечность, потом на здоровую, снимать – наоборот, сначала со здоровой, потом с той, которой неудобно. В рубашке Отабек выглядел совсем по-старому, руки практически одинаковые, только одно запястье тоньше другого. И шрам. Юра огладил бровь, провел большим пальцем по шраму. Сунул Отабеку перевернутый планшет – стучать никто не отменял.
      Сам залез к себе и принялся гуглить упражнения, одновременно помечая в заметках в телефоне: увлажняющий крем (чтобы кожа пришла в себя), пихтовое масло (добавлять в мазь, чтобы кровь лучше бежала). Пластилин, если Константин одобрит. Юра зашел на сайт «Медтехники», в свой любимый с недавних пор раздел «Фиксаторы лучезапястного, плечевого и локтевого сустава». Покусал губу, подергал отстающую кожу, слизал из-под нее кровь.
      Прислушался.
      – Смайлик?
      – Да, – сказал Отабек, на секунду прекратил стучать. – Никто не использует, конечно. Пунктуацию там вообще опускают обычно. Как в телеграммах.
      Как в смсках, подумал Юра, и в чатике в доте. Хотя на клавиатуре нажать одну кнопку быстрее, чем настукивать точки и тире помногу на один знак.
      Отабек потихоньку стучал, Юра понемногу крутил страницу, вчитывался, как правильно делать упражнения. Константин пришел с рулоном эластичного бинта, вручил Юре и сказал:
      – Первое время бинтуйте, только не туго, чтобы не отекала. Когда сидите – повыше.
      – Понял, – сказал Юра.
      Подумал: не «сидишь» Отабеку, а «сидите» – и ему, Юре. Как будто Юра ответственный и вообще должен следить за порядком.
      А может, уже и не «как будто».
      Константин подволок табуретку, спросил:
      – Ну что, Юрка, посмотрел?
      – Да! Вот, – Юра сполз с кровати, поставил ноутбук на матрас, развернул, наклонился и стал по очереди открывать вкладки. Константин кивал, говорил, ставя курсор: вот это вот поделайте, и вот это, и массаж обязательно.
      Юра оглянулся на Отабека. Вздрогнул, встретившись взглядом близко-близко. Когда успел подкрасться? Стоило получить все конечности назад – вернулась повадка!
      Хорошо, подумал Юра, улыбнулся.
      Константин листал вкладки сам, дошел до «Медтехники».
      – О! Бандажи смотришь? – Прокрутил вниз, подергал пальцем на тачпаде, и курсор затанцевал вокруг фото. – Вот такой.
      – А я читал – надо полужесткий, – сказал Юра, – когда предплечье.
      – Это про перелом в типичном месте, – сказал Константин, – у самого запястья. А у вас, – он оглянулся на Отабека, – в нетипичном.
      Потому что он закрывал голову руками, и его пинали – в руки, подумал Юра. А не сам упал, подставив ладони, как большинство посетителей травмпунктов.
      Суки все и бляди. Назло им у нас все хорошо.
      Константин снова оглянулся на Отабека.
      – Все забываю спросить, ты спортсмен?
      – Нет, – сказал Отабек. – Занимаюсь немного.
      – А. Ну на физкультуру не налегай сразу сильно. С упражнениями на пресс и мышцы груди полегче, тут если больно – не надо продолжать. А руку давай, активно, через боль. Ну так, в пределах разумного. Сейчас разработаешь немного – посмотрим, как и что. Вы тут еще сколько будете?
      – Не знаю, – сказал Юра. – А что? Что-то может быть не так?
      – Всякое бывает, – сказал Константин. – Потом, когда начнете нагрузку – гантели не больше килограмма в первый раз! А то бывают такие бешеные, спортсмены как раз. И пластины гнут, и трещины опять идут.
      Отабек кивнул. Как будто вообще по фигу! А мне не по фигу, подумал Юра. Мои руки. Хорошие руки. Хочу смотреть на них на руле, с пистолетом и вообще. На мне.
      Да.
      – А как вы поняли, что спортсмен? – спросил Юра, пока мысли не ушли совсем не туда.
      – Видно же, Юрка. – Константин хлопнул по коленям, потер брюки. Поднялся. – Ладно, давайте. Голова как?
      – Прекрасно, – сказал Отабек. – Сегодня не болела.
      – Ну и молодцы, – сказал Константин и вышел.
      – Спортсмен, – хмыкнул Юра под нос.
      – Из спорта же часто приходят в… эти дела, – сказал Отабек.
      Ну да, подумал Юра. Лада, дядя Яша, много еще кто.
      – Биатлонистов, говорят, толпы, они типа и бегают, и стреляют одновременно, – сказал он, усадил Отабека на кровать, забрался рядом сам, закинул ноги на табуретку, поставил ноутбук на колени. Показал:– Вот это вот будем делать. Будет кружок творчества юных.
      Отабек не смотрел на экран, а смотрел на Юру. Придерживая руку, наклонился, коснулся губами щеки и посидел так. И Юра посидел, стискивая ноутбук и не дыша. Потом повернул голову, Отабек отстранился было, но Юра взял его за рубашку и не пустил.
      Подумал: и вот сейчас вернется Костя и скажет: ну ребя-ат… Или притащится дядя Натан и начнет орать и снимать на телефон, чтобы потом… нет, фу, не может он этим заниматься в своем возрасте.
      Но никто не вошел, и Юра вдоволь нащупал языком достижения стоматологической науки. Как раньше. Не помню точно, как раньше, думал он, но по чувству похоже.
      – Пойдем сегодня мыться или нет? – спросил Отабек ему в рот.
      – Пойдем, – сказал Юра. – Охота совсем голым, без лишнего?
      – Очень охота, – признался Отабек.
      Вот это будет по-настоящему знаменательный день, подумал Юра. И я не буду плакать, потому что точно хватит. И поводов нет.
      Кроме заданий, которые прислал Павел Аристархович, выйдя, надо думать, из продолжительного новогоднего, а потом рождественского запоя. Вот где сопли, вопли и отчаяние.
      Какая это все фигня, на самом деле, подумал Юра. Какие мелочи. Алгебра-хуялгебра, тоже мне. Чего я за это раньше переживал?
      Юра положил ладонь Отабеку на колено. Вот за это надо переживать, и то уже – не надо, уже все классно. Охуенно. Как он говорит: лучше всех. Так, что в груди жмет, но по-хорошему. И хочется бегать и куда-то деться, желательно – туда, откуда будет его видно. И даже поесть сходить наверх – не так уже весело, потому что пока одному. Юра наворачивал кашу или бутерброды, выхлестывал кружку чаю и спешил обратно вниз.
      Оказывается, в словах этих, про которые столько стихов и страданий в сериальчиках, есть смысл: вот ты сказал, услышал – и все стало ярче и сильнее. Зажглось на полную. Потому что теперь словно бы разрешено, законно, потому что ты не один это себе надумал и переживаешь внутри, а – в обе стороны. А значит – что-то реально происходит, а не только творится у тебя в голове.
      – Я тебя люблю, – прошептал Юра.
      Отабек взял его за большой палец, сказал:
      – И я тебя. И… ты очень смелый.
      – Чего это?
      – Вот так вот сказать…
      – А ты бы? – спросил Юра, заглянув ему в глаза. – Ты бы… ну, сказал сам? Если бы я не?..
      – Рано или поздно, – сказал Отабек. – Но я рад, что ты первый.
      – А сам бы зассал? – хохотнул Юра.
      – М, – сказал Отабек. Юра вытянул палец из его хватки, взял за руку как следует. Отабек сел ближе, дал Юре привалиться. Сказал: – С моей стороны это было бы не очень хорошо. Признаваться.
      – Да почему?!
      – Ты младше. И подопечный. Сейчас уже нет, но был.
      – И что?! – Юра отстранился, не отпуская его руки. – Какая разница?
      – Я бы не хотел тебя путать, – сказал Отабек. – Толкать, направлять. Заставлять решать. Лучше, чтобы ты сам все про себя понял.
      – А целоваться – это не толкать типа?
      – Это другое. Целоваться можно и без любви, и без всякой привязанности.
      – Бля, – сказал Юра, прижался к нему опять. – Бля-а, ты такой трудный! И что, если б я сам не… ну, не сказал, ты бы так и не сподобился? Скрывал бы?
      – Я думаю, рано или поздно это бы все равно всплыло. Стало видно.
      Видно – одно дело, подумал Юра, а сказать – это другое. Видно и по мне было, наверняка, а вот все, что началось после того, как они обменялись самой заезженной, но, как оказалось, самой при этом обязательной фразой на свете – это особенное.
      – Ты сам мой подопечный, – сказал Юра.
      – Да, – сказал Отабек, погладил ему руку пальцем. – Ты меня этим разбаловал.
      – Ну и хорошо, – сказал Юра. – Плохо, что ли?
      Отабек пожал плечом, прошуршав Юре по футболке. Потом завозился. Юра приподнялся у него с плеча, сел прямо, извернулся, дотянулся до подушки, протащил у Отабека за спиной, сунул ему на колени.
      – Давай, клади. Тяжело держать?
      – Да. Спасибо, Юра. Ты правда лучше всех.
      Был бы лучше – ты был бы здоров, подумал Юра. Не как сейчас, более или менее, добравшись сюда через недели боли, и еще недели работы впереди, а по-старому.
      – Ты… реально… не сердишься? – спросил Юра, глядя в потухший энергосбережения ради ноутбучный дисплей.
      – Не сержусь, – сказал Отабек. – А ты?
      – А я-то на что?
      – Тебе тяжелее всего пришлось.
      – Мне? Не путаешь ничего?
      – Ты много делал и делаешь, а у меня правда вышел очень приятный отпуск, – сказал Отабек.
      – Ай, – сказал Юра. – Рептилоид. Все у вас не как у людей.
      Отабек потянул его за руку к себе и поцеловал волосы.
      Это бывает, подумал Юра, устроившись носом в рубашечном вороте. Когда болит, а потом становится лучше – сразу появляется нездоровый оптимизм, веселость и жизнелюбие.
      И еще подумал: как это охуенно – быть для кого-то лучше всех. Даже если он присочинил. Пусть. Все равно. Лада знает толк. Ради этого можно и расстараться, и быть решительным, и…
      А если бы он ответил: «а я тебя – нет»? Или сделал вид, что не видел смски. Или сказал потом: ты все не так понял, Юра, ничего у нас не может быть. Как тогда?
      Юра прижался к Отабеку, ноутбук поехал, и Юра приподнял колено, придержал его. Подумал: тогда было бы хуево, но я все равно бы все делал, что надо. Потому что… он не заслужил этого всего. И он знает стихи про паровоз, который как конь. И так было бы даже лучше, правильнее. Потому что сейчас получается, что я выторговал, получил что-то взамен. И как будто ради этого и напрягался. Не так это должно работать.
      – Тебе бы любой понравился, кто бы за тобой ухаживал? – спросил Юра.
      – Я был бы глубоко благодарен, – сказал Отабек, – но понравился бы… в личном смысле? – Юра кивнул, почесав щеку о шов на плече. – Не знаю. Вряд ли. Если только сам по себе.
      – Ты… слушай, ты только… не ври мне никогда. Особенно в таких делах. Лучше честно, я выдержу. Ты же… не просто в ответ? Что… ну… – Юра взял его за рукав, стиснул ткань.
      – Что ты, Юр. Нет, конечно, не в ответ. Ты мне очень нравишься.
      Юра засопел ему в ворот. Улыбнулся. Все в кои-то веки хорошо. Даже лучше, чем было.
      
      – Моя очередь, – сказал Отабек и поступил в соответствии с традициями предков: обобрал славян до нитки.
      У Юры ничего с собою и не было, кроме мочалки, и именно ее Отабек у него отнял. Помялся, протянул обратно, попросил намылить. Юра потянулся, держа его за плечи, выпил воду с губ и подбородка, а потом уж взял мыло и тщательно натер мочалку.
      Подумал: самостоятельный стал, хотя левая рука все еще не полезнее, чем была в гипсе: чтобы не держать согнутую на весу, Юра привычно соорудил перевязь, расправил бинт, как мог, и следил теперь, чтобы он не скатался в тонкую веревочку и не передавил все, что можно. На разок хватит.
      Отабек прижал мочалку Юре к груди. Мочалка исторгла пену, та потекла на живот. Юра бросил мыльницу с мылом на полочку, придержал Отабека под локоть, сказал:
      – Я сам себя могу.
      – Ты меня мыл. Долго. Теперь моя очередь.
      – Мериться будем? – поднял брови Юра. В голове тут же выскочило: письками.
      Юра опустил взгляд и тут же поднял. С трудом, потому что дорожка волосков уводила взгляд от пупка в определенном направлении. Нечего, подумал Юра старательно. Гигиена. У них пока все хорошо, не надо портить. Выгонят же, натурально. Дедушке настучат.
      Отабек тер ему грудь, потом перехватил мочалку другим боком и мягко вымыл живот.
      С другой стороны – ночь, подумал Юра, потряс руками. Переглотнул, нашарил сзади себя стенку, прижал ладони. Костя пошел спать, а спит он хорошо, когда его не дергают, до самого утра, а больше никого нет. Никто не запалит.
      С третьей стороны – рано, думал Юра, пока Отабек, наклонившись, тер ему бока и бедра. Рано ему еще, мало ли, нельзя… ух… уф-ф… Юра заскрипел пальцами по стенке. Отабек старательно не касался стратегических мест.
      – Повернись, – сказал он, с хлюпаньем сжал и разжал мочалку под струями. Погонял ею мыльницу на полке, обстукивая о бортик.
      Юра повернулся спиной, оперся локтями на стенку и сказал себе: гигиена. Надо держаться. И вообще, они целуются, плохо, что ли?
      В прошлый раз они это-самое – и пиздец.
      Единственный человек, которого я люблю, влип из-за меня, подумал Юра.
      И дедушку, кстати, тоже я… утащил, подвел, грузом на шее был. Он влип в криминал. Из-за меня. Зачем усугублять? Он уперся лбом в стекло, вздохнул.
      Отабек тер спину вдоль хребта, обвел бока и ягодицы, тщательно растер под ними. Юра напрягся. Подумал: но когда-то мы будем этим заниматься. Наверное. И… почему не сейчас?
      Потому что я отвык, подумал Юра, сжал кулаки, проскрипел ими по стенке, свел вместе, спрятал за ними рот. Не успел привыкнуть. Лучше сам себе.
      Отабек провел пальцами вдоль хребта. Юра выдохнул в кулаки, прогнулся. Опустил руку, обхватил себя. Подумал: а у него, тем более, и не стоит вообще.
      Отабек отвел Юре волосы с шеи, плотно коснулся губами, цапнул щетиной. Прижался сзади и вдавил в стекло. Юра прерывисто вздохнул, подвигал тазом, убедился, что это то, что он думает, и обхватил себя крепче.
      Ну блин. Ну что делать. Это надо, чтобы кровь не застаивалась. Вот. Сдерживаться вредно.
      Он облизнул губы, завел руку за спину, нащупал. Обхватил. Отабек сказал:
      – Я сам.
      – Ну и я тогда сам, – сказал Юра.
      Отабек отвел его руку, обнял за живот, притиснул к себе. Другая его рука уперлась поперек позвоночника, бок защекотало мочалкой. Юра прогнулся, оперся локтями на стенку. Сполз по ней немного. Зажмурился, подвигал бедрами. Впился пальцами в стекло, чтобы не схватить себя и не дергать, дергать, пока не расслабится в животе, где уже тянуло так, что поджималась нога.
      Отабек терся между бедер. Юра свел их, и Отабек шумно вздохнул, прижал к себе еще крепче, потом ослабил хватку на животе, и снова обнял крепко, растерев вокруг пупка мыло, и толкнулся. Юра сказал вполголоса: блядь. Отабек провел ладонью вниз, обхватил, спрятал головку в кулаке.
      – А-а, да, – сказал Юра, – да-да-да, пожалуйста…
      Отабек скользко подвигал рукой, толкнулся, задышал еще шумнее, и был теперь сам как конячий паровоз. Обхватил кольцом пальцев у основания, потерся о бедро и между ягодиц. Юра, подрагивая, стиснул его кулак, закусил палец. Пожалуйста.
      Отабек раскрыл ладонь вместе с Юриной, огладил головку, потом снова взял в кулак, бедрами пихнул Юру в него. Юра вцепился ногтями ему в руку, задвигался сам, толкаясь так быстро, как мог. Отабек расслабил руку, Юра негодующе застонал, пошлепал его по бедру, да и оставил руку на нем. Отабек вжался грудью в спину, долго терся о бедро, потом замер, сжал Юру, перебрал пальцами. Юра впился ему в бедро, попытался подвинуть к себе. В себя. Свел бедра, поставил ступню к ступне, напрягся, стиснув Отабека, как мог. Отабек с силой толкнулся, уперся лбом в плечо, и Юре по ноге потекло прохладное, холоднее воды.
      Вот так, подумал Юра, погладил его по бедру, оперся обеими руками на стенку. Отабек огладил его под головкой, плотно провел кулаком по стволу вверх-вниз, мыло и вода хлюпнули, и хлюпнул Юра, потому что по лицу текло и заползало в ноздри и рот. Отабек накрыл пах ладонью, отер, словно хотел намылить, а может, и хотел, и снова взял, сжав руку едва-едва. Юра зашипел, толкнулся, Отабек уперся ему в спину предплечьем, бинт прилип к коже, и Отабек тоже словно прилип. Юра толкнулся, Отабек сжал кулак, подвигал сам, то вдавливая в живот, то почти выпуская. И быстрее. И быстрее.
      Он пошел все скорей, все скорей и скорей… грохоча, рокоча, вырываясь вперед… блядь, сука, как же в голову западает… а по-казахски не западает… скажи что-нибудь по-казахски…
      – Юра, – сказал Отабек в плечо, шваркнул щетиной, поднял голову и задышал на ухо. – Юрочка мой…
      С выговором, «Юрычка»… Юра вцепился ему в бедро, вжался попой в живот, а рука двигалась уже туго, потому что мыло истекло в поддон вместе с водой, и скоро истекло и все остальное, так что все поджалось на секунду – а потом окатило теплым и расслабилось.
      Юра понял, что вода на них льется горячая, вслепую дотянулся до крана, подкрутил. Отлип и отжался от стенки, встал прямо, опираясь ладонью. Отабек убрал руку, а потом вернул и долго, тщательно промывал. Горячей-то не надо, подумал Юра под шум в ушах, скатывается… а по хую вообще.
      Он обернулся, обхватил Отабека за шею, зажал обе его руки между ним и собой. Спросил:
      – Тебе-то хорошо?
      – Мне очень хорошо, Юр.
      – И мне, – сказал Юра.
      Подумал: он так клево стоял сзади. Что-то в этом прямо есть. И чувствовать его не рукой, а… всем. И все поджимается то ли от страха, то ли от чего, когда он входит между бедер и трется.
      – Надо повторить, – сказал Юра.
      – Обязательно.
      – Слушай, а повтори, как ты сказал… – Юра обнял его, спрятал лицо на плече. Отабек придержал под поясницу. – Как назвал...
      – Юрочка, – сказал Отабек негромко в водном шуме.
      – Нет, не так… а как ты тогда…
      – Ю-рыч-ка, – сказал Отабек.
      Юра хохотнул, зажмурился, подергался в его руках. Блин. Блин. Как клево. И говорит ведь без акцента и без всего, нормальный русский, а тут прям… а-а-а!
      Сердце прыгало от жара и туго пульсировало в ушах.
      – Тебе нравится? – спросил Отабек.
      – Да. Очень.
      Отабек погладил его по пояснице. Юра покачался, перенес вес на одну ногу, на другую. Ничего, жить можно, даже под вечер. Он почти сам ходит, не наваливается, чтобы не упасть, и сегодня Юра не таскал коробки, а полы вымыл только в палате. Жить можно. На ночь еще намазать…
      – Юра, – сказал Отабек. Юра чуть повернулся, чтобы лилось не на левую лопатку, уже горячую и наверняка красную, а на правую. Сказал:
      – Чего?
      – Будем мыться или нет?
      Юра отстранился, спросил:
      – Замерз?
      – Нет, наоборот.
      Да, жарко, подумал Юра, устроили парилку. Он осторожно снял мочалку у Отабека с руки, намылил и принялся тереть правую руку, грудь, шею и плечи, а потом развернул и – спину. Ноги, ступни по очереди. А левую руку, приподняв с перевязи – осторожно, ладонями. Отабек попытался разогнуть локоть, потом согнуть.
      – Ну как? – спросил Юра, выполоскал мочалку.
      – В горячей воде и правда легче.
      Костя говна не посоветует, подумал Юра, снял лейку с держателя и еще раз тщательно его ополоснул. Потом себя. Выключил воду, выбрался первым, поманил. Снял со щеки крупную каплю сначала пальцем, потом губами. Вдруг еще осталось.
      Потом, одевшись сам, сунулся обратно в жаркую кабинку и принялся споласкивать и тереть ладонью стенки и поддон. Отабек за спиной шуршал и одевался сам. Все может сам…
      Но когда-нибудь я его попрошу, подумал Юра. Дать раздеть, дать одеть. Не потому, что слабость и болеет, и не потому, что собрались трахаться и дерем друг с друга одежу в порыве, а потому, что… было клево. Не окончательно клево, потому что было надо, и это плохое «надо», от травм, а вот если все хорошо, и он все равно разрешит… просто так. Почему не принято этого делать? Одевать, например. Только детей, больных… бабам подавать пальто. И галстуки завязывать.
      – Ты умеешь завязывать галстук? – спросил Юра.
      – Не уверен.
      Ну блин, подумал Юра, а я умею, деда научил. А было бы клево, если бы он мне завязывал перед школой.
      – Я научусь, если нужно, – сказал Отабек. Юра повернулся к нему с бутылкой шампуня и мыльницей в руках, отвел руки, чтобы капало не на штаны, а на пол. Сказал серьезно:
      – Нужно. Очень сильно нужно.
      Отабек кивнул.
      Вот так вот. Тогда все будет правильно.
      А я ему буду ботинки шнуровать, пока рука еще не того, подумал Юра решительно.
      В палате Юра повесил мочалку сушиться, бросил годную еще футболку на спинку кровати, поставил пакет, перетащил свою подушку к Отабеку на покрывало, а его положил посередине. Они устроились на ней вместе, а свою Юра подсунул ему под руку.
      Подумал и, извернувшись, закинул ноги поперек ног. Отабек не возразил.
      – Чаю б хорошо, – сказал Юра.
      – Да-а…
      Дома будем хлестать чай после помывки, подумал Юра. И охуенно крепко спать. Он напрягся, зевота подступила к глазам и к углам челюсти, но отпустила. Юра раздул ноздри.
      Нашарил руку Отабека, переплел пальцы. И никого больше на свете не было, только вот кровать, они на ней – и где-то чай, и дом, и зал, в который они будут ходить, и крузак, в котором они будут ездить, и… и что-то еще далекое, не совсем пока понятное, но клевое. Не такое унылое, как прежде, когда Юра думал о том, что нужно куда-то поступать.
      – Знаешь, что мне снилось? – сказал Юра шепотом. Отабек протянул: м-м, и Юра продолжил, глядя в потолок: – Снилось, что вот я как Костя, в этом всем, в камуфляже и в халате, и мы куда-то едем, приезжаем… ДК какой-то заброшенный или что, большой такой, – Юра повел рукой, – грязно, страшно, мусор, и разборки там какие-то идут, пули летят, и мы от колонны к колонне бежим. Ты – с автоматом! – Отабек одобрительно заурчал, Юра перебрал пальцами, сжал руку крепче. – Ну вот, и ты шмаляешь прям куда-то туда, выше голов, в воздух. Все затихают, и мы идем спокойно, я с чемоданом этим, знаешь… – Юра облизнул губы. – С медицинским. Ну вот. И там по полу валяются живые еще – кто просто лежит, руки за голову, а кто вот с пулевыми. Ты их на прицеле держишь, а я присаживаюсь и занимаюсь. В-вот. Да.
      Отабек молчал. Счас поймет, подумал Юра, похолодев, что мне это не приснилось, а я выдумал, когда лежал ночью, и так это было клево и сладко, что замечтался, и понесло куда-то. И там был бы дядя Сережа Леденец еще, и он потом меня сильно благодарил, что я зашил ему распидорашенную, допустим, ногу. Дал леденец – и не как обычно, просто так, потому что внук Мильтона, а за дело.
      – Ты фельдшер, да? – спросил Отабек. – Так это называется?
      – Да, – сказал Юра, стараясь не очень возиться, хотя ногам стало неудобно и спину тянуло от скрученности.
      – И сколько учатся на фельдшера? Это не вышка же?
      – Нет, – сказал Юра. Снял ноги, вытянул, напряг ступни, вдавил пятки в матрас. – Я не знаю. Шарага, наверное, какая-то. Медколледж.
      – Колледж – это хорошо, – сказал Отабек.
      Он тоже глядел в потолок.
      – А ты же тоже в шараге, да? – cпросил Юра. – Средне-профессиональное?
      – Да, – сказал Отабек.
      Юра поерзал. Спросил тихо:
      – А… что ты сдавал, чтоб поступить?
      – Математику, историю и казахский.
      Ни хуя себе, подумал Юра. Спросил:
      – И как, сложно?
      – Нет, – сказал Отабек, повозился. – Совсем нет. Тебе, наверное, зачтут ЕГЭ. Я сдавал прямо там, тоже тесты. Нормальные, не хуже годовой контрольной.
      Мне и годовая контрольная – это конец всему, подумал Юра. Потер лоб свободной рукой. Блин. Блин. Только что учеба была фигней, недостойной больше внимания, и вот опять…
      – Ты справишься, – сказал Отабек, пожал руку. Повернул голову, и Юра тоже повернул.
      Подвинулся на подушке, коснулся носом носа. Глядя в глаза, спросил:
      – А если я правда захочу не на вышку, а вот так?
      – Это будет умно, – сказал Отабек. – Посмотришь, как и что, поработаешь, может быть. Не понравится – высшее какое-нибудь другое. Или нет. У тебя останется право на бюджетное место.
      – Да ну, какой бюджет, – сказал Юра.
      Отабек сказал: м-м. Забыл, что ли, что я не отличник, подумал Юра, и что мне купят любое место в любом вузе и любой экзамен, если захотят. Деда не одобрит, конечно, но сделает, наверное, если уж совсем будет надо. Отабек либо издевается, либо реально забыл, что Юра – такая же сраная золотая молодежь, как остальные лицеисты. И не те лицеисты, что Пушкин и его дружки.
      Говно какое-то.
      Блядь. Математику. Ее, конечно, и так сдавать, но блядь! Теперь ее надо сдать хорошо, вообще вот не в жилу.
      – Мне пэ-а задания прислал, – сказал Юра.
      – Хочешь завтра поделать?
      – Да, – сказал Юра. – Давай попробуем хотя бы?
      – Попробуем, – сказал Отабек.
      Юра взял его нос губами. Прохладный. Юра сказал строго:
      – Мерзнешь.
      – Нет, – сказал Отабек, но Юра все равно сел, натянул на обоих одеяло. Сразу стало уютнее.
      – Будешь спать тут? – спросил Отабек вполголоса.
      – Мешаю?
      – Нет. Я буду рад. Просто… ты понимаешь. Неприлично.
      Это местные еще не знают, чего мы делаем в душе, подумал Юра.
      – Тебе, может, биологию, – сказал Отабек задумчиво. Юра сунул руку под голову, а другую положил на Отабека поверх одеяла. И ногу закинул снова. Отабек продолжил: – Может, там нужно какой-то профильный предмет. В медицине – наверное, биология.
      – Вот это вообще жопа будет, – сказал Юра. – Я ее не учил класса с… да вообще никогда! Пиноцитоз, на хуй.
      – Всегда можно догнать, – сказал Отабек.
      Ты че-то слишком хорошо обо мне думаешь, подумал Юра.
      С другой стороны – ну блин. Если ничего не делать – то точно ничего не будет хорошего. Деда даст взятку, договорится, меня примут – и что? И дальше не учиться, покупать все экзамены, купить диплом – и? Я хочу знать, подумал Юра. Уметь все то, что умеет Костя, Слава, братья Черепановы в виде Черепа и все те безымянные, которые тут периодически бегают. Все сразу уметь не получится, но хоть что-то. Хоть капельницу поставить. Внутримышечно же научился, и это было не так кошмарно сложно, как ебучий пиноцитоз.
      Внук Мильтона – пэтэушник. Вот потеха! Юра сполз ниже, устроился у плеча Отабека, где было тепло и из-под одеяла дышало чистыми ими, мылом, постиранной одеждой. Голову не помыли, подумал Юра. Да и по фигу, завтра. Он вполз выше, сунулся носом Отабеку в волосы. Тот подставил голову. Юра прикрыл глаза, подышал и вернулся на место.
      – Это самое благородное, – сказал Отабек. – Чинить людей.
      – Да я медбрат буду, – сказал Юра. – Или фельдшер. Не чинить, а подбирать и везти, следить, чтоб не померли по дороге.
      – Значит, спасать, – сказал Отабек.
      А ты будешь скакать за мной с автоматом и расстреливать всех, кто чего-то вякнет, подумал Юра. И водить. Механик-водитель, как в танке.
      Вот это было бы охуенно. Самая охуенная жизнь.
      Юра вполз на подушку, зевнул и спросил:
      – Ты спать хочешь? Можем посмотреть киношку.
      – Спи, Юр, – сказал Отабек.
      – Если ты не будешь – то и я не буду, – сказал Юра.
      – Спи, – сказал Отабек и потянулся губами. Юра наклонил голову, дал запечатлеть «спокойной ночи» на лбу.
      Внук Мильтона – фельдшер, подумал Юра. Они дырявят – я шью. Они избивают – я выношу мочеприемник. Я вообще не хотел в этом участвовать, но если придется, это лучше, чем стрелять в людей. Или приказывать, чтобы стреляли.
      Юра зевнул снова, подумал, что надо раздеться и Отабека тоже раздеть, хотя бы штаны снять. Сунул руку под щеку и подумал, что сейчас полежит вот так, рядом, и займется, а потом пойдет к себе.
      А Отабек с автоматом, а если что-то в инкассаторской машине сломается, он починит… и Метлу на магнитоле, пока едем… и в Сабвэй заедем перекусить между пулевым и колотым… и как будет отлично…