Ближний круг +1577

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Yuri!!! on Ice

Основные персонажи:
Отабек Алтын, Юрий Плисецкий
Пэйринг:
Отабек/Юра
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Драма, Психология, Hurt/comfort, AU, Дружба
Предупреждения:
Насилие, Нецензурная лексика
Размер:
Макси, 407 страниц, 42 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Спасибо за такие эмоции. » от Нюняяяяяяя
«Любимый фанфик)» от Мили Гранде
«Это божественно, реву сильно! » от unicorns on mars
«Великолепная история!» от Эльхен Каэрия
«Отличная работа!» от MandE
«Перечитывать можно вечность :3» от Lillkun
«Спасибо за восхитительный мир!» от Lika-Like
«Это круто, я плАчу *∆*» от Настя_Бел
«Восхищена до глубины души!» от Adela_Catcher
«Щикарно!» от Летающая В Облаках
... и еще 51 награда
Описание:
Мафия!АУ с суровым российским криминалом. Юрин дедушка - большой в этом мире человек, а у Юры один за одним меняются телохранители.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Частично основано на популярной в свое время на тумблере идее про Mafia!AU, где у Дона Плисецкого есть внук-дятел, к которому приставляют телохранителя, чтобы уберечь от преждевременной тупой кончины.
Психология тут - не просто тэг, а натурально психология в виде прикладной дисциплины.

А еще по этому тексту рисуют! Прекрасные, обалденные арты от прекрасных и обалденных людей.
Тут и по ссылкам есть координаты артеров. Похвалите их пожалуйста.
В артах могут встречаться СПОЙЛЕРЫ, осторожно.

qualquer A. (https://ficbook.net/authors/2003783) и кумыс с пистолетом, дома и в кино: http://alexundmathew.diary.ru/p211974824.htm

Mary Paper (https://ficbook.net/authors/759215) и много-много очень клевых артов к ранним, средним и поздним главам, и даже энца там есть: http://alexundmathew.diary.ru/p212292061.htm

Прекрасные аэстетики от Reinberg (https://ficbook.net/authors/1617629) здесь. Про кумыс и про дедушку: http://alexundmathew.diary.ru/p212107506.htm

Товарищ Горбовский (http://gorbovskiy.diary.ru/) и серия теплых фанартов, среди которых даже есть Натан! В дневнике артера: http://gorbovskiy.diary.ru/p212118804.htm

m.zu, божечка на земле (http://whatisbackground.tumblr.com) и настоящие иллюстрации! Припасть: http://alexundmathew.diary.ru/p212117772.htm

Nastwow (http://nastwow.diary.ru/) и публичное выражение чувств: http://nastwow.diary.ru/p212314047.htm

Эпилог

8 апреля 2017, 20:04
      Воробей скакнул с ограды на крест и принялся наблюдать. Его товарищи облепили куст за соседним участком, как ягоды, а этот – самый смелый. Разведчик. Совался чуть ли не под руки, когда Николай Степанович сгребал слои палых листьев, снимал с земли, как ковер, а Юра запихивал в мешки. Червяки, подумал Юра, букашки всякие. Не надо ничего раскапывать, мы раздели землю за тебя и даже траву почти повыдергали, сплошная сухая. Фишка такая могильная, что ли, что трава плохо растет. Или просто под листьями.
      Прямо над участком развесила ветки береза, то и дело задевала Юру по волосам. Он отмахнулся от нее в очередной раз, прогнулся, поддернул джинсы. Воробей спорхнул с креста на скамейку. Юра налег на ограду, вытянул шею. Солнце залепило бликами ближайшую табличку, и было не разобрать. Православные какие-то, раз кресты, подумал Юра. И не такие старые. Юра оттолкнулся от ограды, вернулся к своим. Разминулся с дедом, вытащил мешок наружу. Старательно примял в нем листья и мусор, и образовалось еще место, можно не брать новый. Николай Степанович смел последние листья к калитке, положил грабли и взялся за тяпку.
      – Деда, давай я.
      – Я сам, Юрочка. Ты пока вынеси.
      Юра кивнул, присел, запихал листья в мешок. Стянул резиновую перчатку, сунул руку между облупившихся прутьев, стянул со скамейки бутылку воды, попил. Другая бутылка, здоровенная, не питьевая, а для полива, притулилась снаружи вместе с пакетами. Отдельно сельскохозяйственный со всякими тяпками и семенами, отдельно – покрасочный с карчеткой и кистями. И ведро краски тоже отдельно, но его сейчас не было. Николай Степанович говорил, что запустил, раньше обновлял краску каждый год. Можно было прислать людей, думал Юра отстраненно, словно не своими мыслями, а подслушал у кого-то. Они бы все сделали. И давно можно было бы перенести могилы куда-то поближе, в город, а не мотаться каждый раз на кладбище около санатория. Тем более, эта… Светлана умерла не здесь. Но Николай Степанович в свое время решил, что она должна лежать рядом с матерью, и Юра думал: да, пусть все свои вместе. Собраться и навестить. Теперь он делает это с дедом.
      Портреты на камне были незнакомые, Юра даже не узнавал в них фотографии, с которых они были сделаны. Два очень похожих лица. И он тоже на них похож. Особенно на эту… на мать. Светлану Николаевну. Это как видеть свое будущее.
      Да и по хую, подумал Юра, расправив плечи. Это и есть мое будущее. Или даже было бы настоящее, если бы повезло чуть меньше. Она такая же ведь, думал он, завязывая мешок. Влюбилась – и все, и ничего больше в голове. Какой он там, заслужил ли, на пользу любовь или нет… вообще по фигу. Главное, чтоб с ним все было нормально. Главное, чтобы был рядом и любил в ответ.
      Что за блядская особенность, подумал Юра. Может ведь и не повезти, как вот ей, втрескаешься совсем не в того. И скорее всего – не повезет. Потому что мудаков больше.
      И деда тоже, думал Юра. Надюша у него. Он что-то приговаривал негромко, умывая лица на памятниках. Юра не прислушивался. Думал: и я такой же. Вообще никого больше не надо.
      Юра оглянулся поверх оградок. У дорожки, совершено, блин, незаметный в черном костюме, торчал Михаил Захарович. Сам остался поодаль, не переступив невидимой границы, и так с тех пор ее и охранял. Пограничник. Поздравлять его на День пограничника. Юра потер шею, натянул вторую перчатку. Напрягшись, подхватил мешок. Поволок в сторону дорожки.
      Он сам попросился. Потому что они с Николаем Степановичем не сразу, но начали разговаривать. Юра попросил поглядеть бабушкины фото. Потому что грохнут кого-то из них – и все это пропадет. Фото останутся, а зачем они и о чем – исчезнет. Светлана Николаевна, Светик-семицветик, тоже постоянно пролезала на снимки. Обычная девчонка, нормальная, думал Юра, разглядывая. Дура, конечно, колоться-то зачем? А так – просто не повезло.
      Юра потом раздумывал перед сном, потому что в постели и в темноте – лучшее время для таких мыслей, смог бы он бросить вдового отца и своего ребенка ради… кого-то. Говорил себе – нет. А потом думал, что врать наедине с собой – тупость какая-то, и признавался: хуй знает. Вон, даже когда Отабек был как бы пидорас – даже не екнуло ничего. Главное, чтоб его не убили. Главное, чтобы с ним все было нормально. Если это любовь, то это… страшновато. Потому что она иногда связывает с теми, кого любить не стоит, или стоит, но они же потом уходят первые…
      Юра оглянулся на дедушку. Он сидел на скамейке. Ну ладно, подумал Юра, я и так ему все сбил. У него были свои какие-то ритуалы, отношения с этими надгробиями, фотками на них, землей и оградой, свой ритм и слова – не для посторонних, даже Юриных, ушей.
      Он протащил мешок мимо Михаила Захаровича, который уже и не пытался помогать, потому что такие дела надо делать самим. Вышел на аллею, перешел ее и ступил на очередную заросшую дорожку. В этой стороне кладбища – старые могилы, много травы, большие деревья. Кусты какие-то… Юра зацепился худи и мешком, дернул, выругался, отодрал себя от веток и поволок ношу дальше. Пролез через дырку в заборе, выбрался на протоптанную народную тропу и пошагал к мусорным бакам. Можно было бы в обход, как белый человек, через новые могилы. Посмотреть заодно, что там Отабек. Но так-то быстрее, прямой путь. Юра раскачал мешок, подбросил. Он сухо шлепнулся в бак поверх старого мусора. Юра стянул перчатки со вспотевших рук, поддернул рукав худи, промокнул лоб предплечьем. Подтянул хвост.
      Без мешка можно было и прогуляться, и Юра пошел вдоль забора, поглядывая на видневшийся среди деревьев санаторий. Весь в тени, а на свету только куски пыльной дороги. Подсохло, можно уже учиться водить.
      Столько несделанного. Водить. Съесть банку сгущенки одному и ни с кем не делиться. Сходить на каток. Сколько у нее тоже было планов, подумал Юра, и тоже несделанного. В пятнадцать влюбилась – в едва-едва семнадцать уже с другой стороны почвы. Придумала себе тоже, понастроила планов с этим своим. Думала, что будут долго и хорошо жить. Юра вышел на солнечное пятно, сощурился и пошел почти вслепую, благодарно нырнул в очередную древесную тень. Где-то далеко шуршали машины, а тут было тихо, пока никто не ехал, хотя дорогу расчертили следы шин.
      Юра свернул и пошел вдоль парадного, ведущего к воротам куска забора. Обошел рассыпанные вялые гвоздики, вошел в ворота и ступил на аллею. Подул ветер, смел волосы вперед. Юра развернулся, чтобы он же сдул их обратно назад. Остановился, подождал нагоняющего быстрым шагом. Сказал:
      – Привет. Съездил?
      – Привет. Съездил. Удачно, взял нужную, – сказал Отабек с ведром краски и почему-то рукой за спиной.
      Юра потянулся, пригладил большим пальцем ему над ухом. Сказал:
      – Опять дерешь? Не дери, не трогай, ну… еще больше пойдет.
      Отабек склонил голову и стоял смирно. Пропустил, подумал Юра, тщательно пригладил оставшиеся седые волоски. Сколько раз говорил – и Отабек все равно выдирал. В машине успел, что ли, раз уж без Юриного присмотра…
      Отабек был в свитере, а под свитером – футболка с длинным рукавом. И правильно, думал Юра утром, наблюдая за одеванием, не надо мерзнуть.
      И курить, и нырять с аквалангом, и играть на духовых инструментах. А все остальное можно, даже летать, потерпеть только еще пару месяцев. Повезло. Юра готов был убить за это веселое «повезло» и Натана Бениаминовича, и самого Отабека потом. Пуля пробила легкое, цапнула желудок, срикошетила от одного ребра сзади и застряла в другом. Достаточно далеко от позвоночника, и можно было ее выковырять.
      Повезло, что короткоствол, повезло, что Юра такой смелый и все сделал. Спасибо, Юра.
      Иди в жопу, отвечал Юра. Конский хрен. Оставил бы жилет себе – ничего бы не было. И держался за бок, потому что треснутое ребро – это пиздец. Ни вздохнуть, ни охнуть. Он представлял, как было Отабеку, когда ему их смяли в количестве, и как ему сейчас, с рассеченными, и покрывался потом. Тут всего одно, трещина… синячище, конечно, получился хороший, смачный.
      Но даже это было не так противно, как сопли. От ребра Константин давал обезболивающее, от соплей не помогало ничего. И болела голова, и глаза не смотрели. И не хотелось ни есть, ни пить. Но пить его заставляли. А есть – почти не ел. Начал потом, когда насморк утих и Отабеку вынули трубку из горла, сменили на маску, которую он периодически стягивал, чтобы поговорить, а Юра натягивал назад.
      И говорить начал тогда же. До этого не мог. Не хотел. Выслушивал и уходил, забирался на диван в одной из комнат наверху, потому что нечего распространять бациллы рядом с тем, кому нельзя заражаться. Тем более, свободных коек не было. Спать бы, но не спалось, и он лежал с платком у носа, подрагивая от озноба.
      А о чем было беседы беседовать? Когда задергали вконец, он выговорил чужим спокойным голосом: если он не вытянет, деда, я тоже. И я никуда не уйду. Неужели еще не понятно. И выдрал запястье из хватки Николая Степановича. И опять замолчал надолго. А Николай Степанович не кричал уже: «Юра!» Накричался, когда Натан Бениаминович, в операционном уже и шапочке, сказал: этого вперед, со множественными, и то я не могу ничего гарантировать. А молодые потерпят. Молодые – это Отабек и паренек с винтовкой, но уже без винтовки. А Николай Степанович кивнул, сказал: он нужен живой и говорящий. Юра дернулся, закричал: что, почему, Отабек же… вы чего?! А Гранита уже волокли по коридору, Юру оттеснили в сторону, к двери кладовки. А Юра сунул руку в карман, достал нож и выщелкнул лезвие. Прикарманил – не заметил, обнаружил только в машине. Он рванулся, бросился под ноги, перехватил нож в кулак и сунул Граниту к шее. Сказал: сейчас некого будет лечить вообще. Отабека вперед. Ясно? И его, конечно, схватили, и грохотало, как снаряды: «Юра!» А Натан Бениаминович ждал, спросил только: Николай? Юра, уже без ножа и с крепкими руками Константина, прижимающими локти к бокам, ждал. И Николай Степанович тоже ждал чего-то. Вздохнул, сказал: давайте Батыра. На него же и глядя, не на Юру. И отвернулся.
      Кто-то объяснял потом, что тяжелых на стол вперед, что надо допросить, что мог еще кто-то остаться, что Гранит знает о чем-то потенциально опасном… Гармонь, вроде бы, и объяснял. Или нет. Юра не слушал. Думал: деда, бля. Ну как так можно-то. Хватит уже. Нельзя быть всегда Мильтоном.
      Плакать он тоже начал потом. Просто вдруг отпустил зажим на горле, и полились и слезы, и слова. Нормальные, его. И Юра высказал, что кое-кто тут дурак и рептилоид, а кое-кто – великий, блядь, стратег и конспиратор, и если они оба вот так все охуенно решают за его спиной, даже не предупредив, может, Юра вообще не нужен? И он тогда пойдет? Из дома на хуй куда-нибудь. А вы как хотите. Оба.
      Николай Степанович, намолчавшись тоже, говорил, что не хотели его пугать заранее, и они виноваты, конечно, что проморгали Никифорова, но в целом план был неплохой, и если бы все шло по нему… Но не пошло, кричал Юра, а если бы его грохнули?! Не поверили и застрелили?! Что за ебучие схемы?! Он сам предложил, говорил Николай Степанович. Юра, не ори. Юра спрашивал: как так, прямо пришел и спросил, мол, хочу самоубиться за дело Плисецких, есть вакансия?! Сжимал кулаки и зубы.
      И Отабека спрашивал, не понижая голоса: если тебе настолько насрать, что со мной будет, то, может, и не надо нам встречаться, и ничего не надо? А?! И не надо заливать, что это для моей же безопасности все было, ты понимаешь вообще, что было бы, если бы тебя убили, а я остался?.. Понимаю, сказал Отабек шепотом, стянув маску на подбородок. Извини. И за то, что пропустили Виктора. И за то, что держали в тайне. Только попробуйте сделать так еще, говорил Юра, одной рукой тиская и дергая бортик, а другую почти не сжимая, потому что на ней лежала рука Отабека. А Отабек молчал. И Николай Степанович молчал, и у Юры уже кончались силы орать. Говорил, когда Юра замолкал: Батыр, между прочим, все порывался тебе рассказать. Я правильно запретил, ты бы вот так же возмущался. Или сболтнул лишнего. Силы появлялись снова, и Юра взвизгивал: не выгораживай его! Уйду от вас обоих! Будете знать!..
      Натан Бениаминович был самый довольный. Ему наконец-то привезли работу по специальности. Громадный шрам от лопатки в подмышку, и первое время оттуда еще торчали трубки. Терминатор ебучий. Дизельный. А это выхлопные трубы. Отабек лежал на боку, и это было почему-то тупо и почти смешно. В таких позах не умирают. Вот и все.
      Юра пыхтел и выгребал еду из холодильника, и ползал по полу в палате, когда собирались уезжать. Ни крошки, ни пылинки не оставить! Ебучие приметы. Они больше сюда не вернутся. Разве только на практику.
      В городе подуспокоилось, вокруг Мильтона стало тихо. Сильно поубавилось народу, и сильно поубавилось желающих вставать у него на пути, потому что если он своих расстреливает, как в тридцать седьмом… Отабек называл имена, кому хотелось новых порядков и кто уже делил прибыли с наркоты и всех тех дел, от которых Мильтон отказывался, а они не будут.
      И Лев Александрович, видно, не молчал. Остался живой, такого лося не вдруг и убьешь. Он полежал в палате, а рядом расселись на табуретках незнакомые люди, которые вставали, когда заходил Николай Степанович. А потом пропал, и больше Юра про него не слышал. Надо было сразу шлепнуть, за одну только рожу. Отабек говорил, что так не получилось бы, все остальные сразу бы затаились, и так их было сложно выцепить: одноразовые телефоны, подосланные левые люди, оформленные на паспорта мертвецов мегафоновские номера… ребята из «розыска» придумывали, которые как раз и знали, как будут, в случае чего, обнаруживать. Поэтому сложно, Юр, и по-другому было никак, только войти в доверие.
      Юра справедливо посылал его в жопу. Отабек отвечал, что им бы не дали спокойной жизни. Надо было что-то делать. Юра спрашивал, обязательно ли было для этого подставляться. И какого хуя ты говорил с тем мудаком длинными предложениями. Со мной-то так не говоришь. Что, с ним интереснее было?!
      Ты же не думал ничего такого, что говорил?..
      Отабек отвечал – не думал, Юр. Тяжело было изображать. Поэтому и предложения, наверное. От напряжения. Юра пыхтел и натягивал ему маску, и проверял пакет на штативе.
      И снова жизнь не остановилась, пока они были внизу. На свободные места потянулись понемногу новые люди, особенно в бригаду. Молодые, дома и в зале у Якова завелись молодые голоса. А незаменимого Виктора Никифорова, он же Лада, он же пидор и предатель, так и не поймали. Пропал, как и не было. Ну ничего, думал Юра, тазик с цементом и Нижнее Куйто его подождут.
      И стало можно выходить на улицу и где-нибудь бывать, но Юра пока сидел над уроками – делал, что пропустил. Годовые контрольные, а потом – целое лето. Вот тогда и можно будет гулять, спраздновать по-нормальному день рождения, который провел в соплях и даже не заметил. А потом за дело: до сентября надо все подтянуть, а следующий год только готовиться к экзаменам. Это только Отабек говорит, что Юра – настоящий уже военный врач, но это он так, он бы это говорил всякому, кто заткнул бы пальцем дырку у него в груди.
      А с зубом хорошо получилось. Отабек менялся в лице каждый раз, как Юра его облизывал. Юра говорил, что он теперь тоже немножко терминатор. Немножко Отабек. Это как человек состоит из воды, и огурец состоит из воды, значит, человек – практически огурец.
      Юра протянул руку, но Отабек покачал головой и понес ведро краски сам. Что в магазине перепутали цвета, хотя на крышке был нужный, обнаружили только на месте. Отабек сказал, что съездит поменяет, и, может быть, еще что-нибудь нужно? Николай Степанович сказал: ничего.
      И никаких больше зятьев.
      Юра потихоньку пошел по аллее, а Отабек все стоял. Юра придержал шаг, спросил:
      – Чего? Забыл что-то?
      – Юр, у меня для тебя кое-что есть. То есть не знаю. Может, не как подарок, просто показать, а потом куда-то пристроить…
      И достал из-за спины руку. Пустую. Юра не успел спросить, прикол ли это и в чем он, Отабек сказал под нос: блин, и повернулся спиной.
      На свитере висел, зацепившись когтями, грязно-белый котенок. Юра затолкал перчатки в карман, подхватил его поперек теплого хрупкого тела, попытался отодрать. Котенок запищал, и Юра принялся пальцем отцеплять лапы по одной.
      – А-а-а! Бли-ин… это кто? Откуда? Где взял?
      – На шоссе, – сказал Отабек, обернувшись через плечо. – Полз откуда-то. Может, выбросил кто-то прямо на дорогу. Бывает такое. А может, с обочины. Там нельзя останавливаться, но я нарушил. Стыдно, конечно.
      – Его б задавили, – прошептал Юра, устроив котенка треугольным хвостом на ладони. Понюхал. Он пах влажными салфетками, шерсть местами слиплась в зализы. – Ты его протер, что ли?
      – Да. Грязный был. И по-моему, это она, – сказал Отабек, повернулся.
      Юра поднял котенка, оглядел.
      – Да? Ну хрен знает.
      Он посадил котенка за пазуху и, придерживая ладонью, быстро зашагал по аллее. Отабек отстукивал клевыми своими ботинками рядом. Надо было торопиться, непонятно, для чего, но надо. Сердце подпрыгивало, но не как обычно, не как в эти недели. Юра выскреб котенка из-за пазухи, оставил на футболке зацепки, с наскока предъявил Михаилу Захаровичу:
      – Это кто?! Мальчик или девочка?
      Михаил Захарович оторвался от созерцания могил, пошевелил усами и сказал:
      – Девочка, вроде бы. Где взяли?
      – Там, – Юра махнул рукой, – на дороге.
      Сунул котенка обратно, придержал и почти побежал по аллее и на тропинку. Отабек поотстал, Юра, подпрыгивая на месте, подождал его, вернулся, схватил за свободную от ведра с краской руку и поволок. Быстрее! Непонятно, что ли? Котенок перекатывался за пазухой и переполз уже под бок, исколов Юру острыми, как иглы, когтишками. Юра, заранее пыхтя и придумывая аргументы, встал у ограды и сказал:
      – Деда! Деда, я сам все буду делать, убирать, кормить, а она даже к тебе заходить не будет!
      Николай Степанович распрямился, обернулся с совком в руке. По могилам уже протянулись борозды. Поздно сеем, говорил он, но летом взойдут. Ковер мелких ярких цветов, как поле. Надюша любила, делала у нас во дворе.
      Отабек самоустранился, зашуршав в лакокрасочном пакете. Но потом встал-таки у Юры за плечом. Юра подумал, что доложит сейчас про краску, но краска ведь не так важно, как вот это, и Юра сказал быстро:
      – Деда, я всегда хотел, и… и вот! – Он расстегнул худи, засопел, выковыривая уползшего в рукав котенка. Предъявил и сказал: – Смотри, может, породистая даже! Сиамка!
      Николай Степанович помолчал. Ну же, подумал Юра. Я заслужил. Вы все мне должны. Много радости и долгой нормальной жизни.
      – Она и будет такая… меховая? – спросил Николай Степанович, наконец.
      – Сиамка – не будет! – объявил Юра, взял котенка под задние темные лапы. – А беспородная – фиг знает.
      – Шерсть будет везде.
      – Ну и ладно! Я буду ее вычесывать, – сказал Юра.
      Николай Степанович покачал головой. Отвернулся, положил совок на скамейку. Ну же, думал Юра, притопывая кедом, ну же, деда…
      – И как назовешь?
      – Как сиамскую принцессу какую-нибудь!
      Отабек быстро погладил его по спине. Юра обернулся к нему, сказал: загугли клевые имена? Повернул котенка к себе, вгляделся в морду, на которую словно надуло золы. Глаза голубые, как жидкость для протирки окон.
      – Юра, играться будешь? – спросил Николай Степанович.
      – Счас, счас, будем красить, я просто…
      – Играйся, играйся, – сказал Николай Степанович. Юра прижал котенка к груди, погладил мягкие уши, потрогал пальцем нос. Отабек показал Юре телефон, и он уткнулся в него. Имена были длинные, и Юра сбивался то и дело, зачитывая их Николаю Степановичу.
      – Муська она, и все, – сказал тот, разбирая кисти.
      – Ну деда! Это не круто.
      И Отабек согласился, что не круто. Не вслух, но Юра и без того знал уже, когда он соглашается.