Стидия, как одно целое

Дни превратились в недели, а недели превратились в бесконечные и крайне бесполезные месяцы. Мама, когда она, конечно, бывает дома, порой обеспокоенно смотрит на меня и пытается поговорить. У меня пропал всяческий аппетит и какое-либо желание устраивать свою социальную жизнь. Город меня жутко раздражает, да и я его толком не видел, потому как все дни провожу дома, даже не пытаясь куда-то выйти и что-то увидеть. Новый класс я толком не знаю, лишь постаралась выдавить из себя несколько слов, когда нужно было делать проектную работу и пришлось общаться с девочками, которые большую часть работы проболтали о том, какие платья они выбрали на выпускной и едва не довели меня, когда стали задавать и мне все эти глупые вопросы. Арджент старается разговаривать со мной. Точнее, первые недели она звонила каждый день, по несколько часов беззаботно болтала о чем-то и только в эти моменты мне хотелось чувствовать себя живой. Мне хотелось вновь вспоминать себя и всё то, что было со мной, когда я была в Бейкон Хиллс. Скотт и остальные так же порой подключались к нашей конференции и эти несколько вечеров, возможно, вытянули меня из самой огромной, предполагаемой, ямы. Но в последние недели она особенно ударилась в учебу и извиняется каждый раз, когда не может ответить на мой звонок и сбрасывает его. Или отвечает и говорит о том, что занята, обещая перезвонить позже, но не перезванивает, а скидывает сообщение о том, что валится с ног от усталости и засыпает на ходу. Я несколько раз звонила Стайлзу, но он упорно не подходил к телефону. Не сбрасывал, не блокировал — просто ждал, пока вызов пройдёт. Когда я взяла рабочий телефон матери, о котором он не знал и набрала его, то он ответил. Но худшее, что со мной случалось когда-либо, так это тишина по ту сторону провода, ровное дыхание и короткие гудки. После этого он сменил номер и я даже не делала попыток узнать его. Эллисон несколько раз упомянула о том, что он выглядит поникшим. Он старается вести себя так, словно всё, как обычно. Он ходит на вечеринки, общается с кем-то и даже пробует флиртовать. При упоминании о последнем Эллисон замолкает, тут же начиная говорить что-то о том, что она имела в виду другое, что всё совсем не так, как она сказала, но это уже было и не важно. Важно было то, что я точно знала, что никак не смогу это всё исправить. Потому что он не позволит. Потому что я больше не нужна.

***

Мне пришлось пересилить себя и проснуться сегодня раньше обычного. Мама сказала, что она уезжает рано, но ей зачем-то нужно, чтобы я стащила себя с кровати в такую рань и провела её. Потираю ладонями щеки, стараясь разбудить себя после непродолжительного сна. Всё-таки, идея, которая посетила меня во втором часу ночи, в виде того, что не плохо было ложиться спать — была вполне разумной и зря я отбросила её куда подальше, ведь результаты моего решения не особо радуют. Потому что с первого дня пребывания здесь, здоровый сон покинул меня, словно он забыл о девушке по имени Лидия Мартин, которая не прочь поспать. Сны стали тревожными, сон поверхностным и непродолжительным, который не дарит никакого чувства бодрости. Проходя мимо зеркала меня даже не задевает то, как я выгляжу. Не волнуют немытые несколько дней волосы, небрежно заколотые на затылке, не волнуют круги под глазами, от постоянной бессонницы. Не волнует то, что на мне затертая пижама, которая была в стирке больше недели назад и с того самого дня я её и не снимала. Не волнует школа, которую нужно посещать хотя бы два раза в неделю, чтобы я смогла подтвердить свои оценки, которые получала в Бейкон Хиллс и мне выдали аттестат. Новый директор недавно сообщил моей матери, что если ещё одну неделю я не появлюсь в школе, то ему придется искать варианты того, как бы отказаться от меня. После этого мне пришлось быть прилежной ученицей и отходить в школу аж неделю, ещё и каждый день. После этого все выходные я лежала в своей комнате и даже не делала попыток сдвинуться с постели. После грандиозного скандала, который случился на этой почве, взволнованная мать отвезла меня к местному светиле-психотерапевту, который выслушал её, а потом ещё практически час начал промывать ей мозг и твердить что-то о депрессии, после чего, выписал уйму таблеток, которые теперь валяются в верхнем ящике моего прикроватного столика. Мать любит напоминать мне о них и пытается всучить при каждом удачном случае, правда тогда, когда она находится дома, а это случается крайне редко. Пишет в сообщениях о них, спрашивая, принимаю ли я их по расписанию, следуя инструкции, которую выписал мистер Хоккинс. Мне удавалось убедить её в том, что да до позавчерашнего вечера, пока она таки не нашла их в том самом ящике, почти в полной комплектации. После этого она опустилась на кровать, упустив пузырёк, из которого высыпалась добрая половина пилюль и разрыдалась, говоря мне о том, что она действительно обо мне волнуется, что со мной что-то происходит и она видит это, что она хотела помочь, хотела открыть передо мной новые возможности и даже не представляла, что всё обернётся именно так. Это морально подкосило меня ещё больше, но я обещала ей пить таблетки, что, в принципе, и собираюсь действительно делать. Думаю, для себя, она подтвердила его диагноз по поводу меня ещё тогда, когда я распечатала мои со Стайлзом фотографии, а потом разорвала их в клочья, разбрасывая по комнате, словно серпантин. Мне казалось, что должно стать легче, я надеялась, что отпустит. Но не получилось ничего из вышеупомянутого, а стало лишь хуже. Стало гораздо хуже. Настолько, что иногда казалось тяжело делать вдох, набирая воздух в лёгкие. Казалось, мой единственный кислород забрали, предложив ходить в подобии кислородной маски, которая, как итог, просто отравляет меня, заставляя сгибаться пополам, падать на колени и чувствовать, будто силы покидают напрочь. И да, возможно, если бы Стайлз поддерживал меня, разговаривал со мной, слышал меня, убеждал в том, что вот-вот мы встретимся — я бы и не заметила эти дни, часы, недели. Я бы чувствовала его поддержку, понимала его, слышала его и знала, что он рядом, как бы далеко он не находился от меня. В конце-концов это не было концом света — то, что я переезжаю. Это не было чем-то подобным. Это была подростковая взбалмошность, резкость, максимализм. Мы оба не готовы были принять такой ход событий и даже не пытались думать о том, что нам придется разъехаться в разные колледжы и так же редко видится, хотя, на тот момент, вариант разных колледжей звучал вполне приемлемо на фоне того, что мне придется переехать в другой штат из-за работы матери. Он вспылил, будто ему пять, и сказал, что нет смысла продолжать какие-либо отношения, в который я не вижу будущего. А я видела. Но все мои слова после — были пропущены ним мимо ушей и мне казалось, что разговор со стеной напротив меня, мог бы быть гораздо продуктивнее нежели разговор со Стилински. Все говорили мне о том, что он отойдёт, что его отпустит. Некоторые, такие как Скотт или Эллисон, говорили о том, что он любит меня и ему просто нужно немного времени, чтобы принять всё. В одном из телефонных разговор МакКолл сказал, что Стайлз просто запутался, что с ним не было ничего подобного и что он испугался. Испугался того, что когда я уеду, мы оба поймём, что все наши сильные чувства были иллюзией, что на самом деле, подростковая влюблённость ни к чему никогда не приводила. наше общение продлиться не больше нескольких месяцев и, возможно, одной поездки друг к другу и стремительно появляться. — Лидия, съешь хоть что-то, — мать садится возле меня и заботливо берёт за руку. — Не хочу, — отодвигаю от себя тарелку с тостами и отрицательно мотаю головой, стараясь не вывернуть желудочный сок из себя, прямо на тарелку. — Таблетки нужно пить после еды, — она пододвигает тарелку обратно и кладёт вилку в мою ладонь, — Ты же мне обещала, Лидия. — на её лице появляется тревога и мне приходится сдаться. Пока я пережевываю тост с омлетом, мать мечется по комнате, будто бы чего-то ожидает, будто бы волнуется. Ходит и постоянно поглядывает на наручные часы, на комод, проверяет телефон. Я сделала бы предположение, что она просто боится забыть какие-то документы, если бы она постоянно не бросала на меня тяжелые взгляды, будто бы всё её волнение напрямую касается меня и я даже стала бояться того, что она передумает и решит остаться, а я сейчас как-никогда мечтаю о том, чтобы побыть дома одной, потупив в стенку. Я даже никак не реагирую, когда звенит дверной звонок, предполагая, что это такси или доставка. Прикрываю глаза, стараясь проглотить кусок омлета, про себя принимая решение, что он — последний. — Мартин, ты превратила себя ходячего мертвеца, но мы это исправим, — я едва не давлюсь омлетом, делая страшное предположение, что у меня начались галлюцинации или я всё ещё не проснулась, когда на мои плечи опускаются ладони, а над ухом звучит знакомый, беззаботный голос.