Воздух Франции +9

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Хорнблауэр

Основные персонажи:
Горацио Хорнблауэр, майор Эдрингтон, Эдвард Пеллью
Пэйринг:
Эдрингтон/Хорнблауэр, Пеллью/Хорнблауэр
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма, Исторические эпохи, Первый раз, Пропущенная сцена
Предупреждения:
Нехронологическое повествование, UST
Размер:
Мини, 8 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Лейтенант Хорнблауэр узнает ужасную правду о своем капитане. И о себе тоже.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
22 января 2017, 21:11
Новоиспеченный лейтенант Хорнблауэр ничего не мог с собой поделать — он смотрел на майора Эдрингтона с восхищением.
Сначала этот смешанный с гордостью восторг, рождавший нервный трепет во всем теле, даже чуть-чуть спиравший дыхание, относился ко всему марширующему перед ним Девяносто пятому полку. К его безупречному строю, к начищенным бляхам и белоснежным портупеям солдат, послушных, как игрушечные, и таких же бесстрастных, к их четкому, мерному, ровному шагу, от которого дрожала набережная. И лишь затем теплое хмельное чувство, взбодрившее Горацио под унылой плимутской моросью, сосредоточилось на фигуре всадника с неправдоподобно прямой осанкой.
Хорнблауэр услышал за спиной хихиканье матросов, презиравших пехоту за ее жалкое, полное муштры существование; услышал, как хмыкнул Кеннеди при виде лощеного майора. Хорнблауэр тут же попытался одернуть себя, протрезветь. Он уже знал за собой эту манеру — преисполняться мальчишеским ликованием. Как, например, тогда, когда он только ступил на борт Его Величества фрегата «Неустанный» и капитан Пеллью произнес свою великолепную речь. Для Хорнблауэра, едва вынырнувшего из «болота отчаяния», каким стал для него «Юстиниан», это было, пожалуй, слишком.
«Нет на свете силы, которая устоит перед мощью британского флота», — гремел голос прославленного капитана — отныне е г о капитана. И Хорнблауэру казалось, что эта мощь переполняет его вместе с криком, рвущимся из сотен глоток. Еще недавно он хотел умереть, а теперь задыхался от жажды жизни, жажды служения — Англии, королю, его флоту и в первую очередь сэру Эдварду Пеллью.
Переживание, которое он никогда не назвал бы влюбленностью, все же оказалось ей сродни в том, что могло стать и счастливым, и роковым, — смотря на какой объект было направлено. Желание понравиться Пеллью, отмыть в его глазах свою репутацию, слегка подмоченную злополучной дуэлью и гибелью Клейтона, очень быстро сделало его лейтенантом. А вот скоропалительное увлечение капитаном Форстером могло закончиться куда хуже, начни Горацио всерьез подражать его безрассудству.
К счастью, как бы ни штормило Хорнблауэра от эмоций, его математического склада разум ни на миг не прекращал свою работу, вычисляя, сопоставляя, анализируя. Вскоре стало ясно, что Форстер совершенно не годится на роль кумира. И одного разочарования оказалось достаточно, чтобы впредь сдерживать свои порывы — или хотя бы пытаться.
Но ничего нельзя было поделать с тем, что майор — нет, граф Эдрингтон — представлял собой неброское совершенство. Ни в чем не найдешь изъяна: ни в его мундире, который сидел как влитой, ни в ироничном тоне, ни в манерах, ни в его непоколебимой уверенности в себе. И снова Хорнблауэр почти машинально стал искать возможность отличиться перед этим человеком — и тут же нашел ее, когда Эдрингтон попросил его перевести слова Шарета.
Как на грех, речь французского генерала была полна того пафоса, который всегда действовал на Хорнблауэра, как добрый глоток джина, и, пока он переводил, голос его мечтательно зазвенел — будто и он хотел умереть за французскую монархию. Отточенный скепсис в голосе Эдрингтона больно его уколол:
— Дисциплина у них хромает, зато воодушевления через край.
Хорнблауэр мысленно выругался и обозвал себя щенком.
Напрасно Кеннеди пытался потом его утешить тем, что Эдрингтон майорский чин купил, а не заслужил, как Горацио — свой лейтенантский. Хорнблауэру все равно казалось, что его новенький, с иголочки китель уже полинял и истрепался. И даже на матросов произвела впечатление безупречность Эдрингтона и его солдат: они угрюмо косились на обтреханные куртки и небритые рожи товарищей.
Увы, именно сейчас Хорнблаэур не мог подпитаться живительной аурой своего капитана: той самой, которая дала ему силы сломить ненавистного Симпсона. Сэр Эдвард Пеллью был нынче мрачен как туча и уже не раз за последние сутки громыхнул на Горацио, оставив тот насмешливый тон, к которому Хорнблауэр успел привыкнуть, считая его одним из знаков капитанской милости. («Англия, знаете? Такой большой сырой остров на норд-норд-ост отсюда».)
Привык он не пугаться и всегда таких неожиданных вспышек раздражения Пеллью. Первая на его памяти случилась, когда Испания заключила мир с Францией и фрегат «Неустанный» выпроводили из Кадиса. Во-первых, Пеллью, чертыхаясь, казался странно уязвимым и даже забавным, а во-вторых, мало кому доводилось эти вспышки видеть. Перед всем остальным миром Пеллью носил невозмутимую личину, и только самому ближнему кругу выпадала честь знать, какой у него на самом деле вздорный характер.
Но сейчас капитан Пеллью не капризничал и не скучал: за его хлесткими фразами угадывалась непритворная горечь. В какой-то миг Хорнблауэр совсем по-детски испугался, не он ли тому причиной, но эмпирический ум не позволил ему долго теряться в догадках. Как-то раз он намеренно задержался в каюте капитана и задал Пеллью довольно пустой и весьма дерзкий вопрос — проверяя, действительно ли ему все еще позволено чуть больше, чем остальным
И Пеллью лишь поднял на него усталый взгляд, обращенный, казалось, куда-то внутрь, и ответил отстраненно, рассеянно, но с прежней добротой.
Дело было, разумеется, не в нем, не в Горацио, а в предстоящей экспедиции во Францию, похожей на авантюру. Капитан Пеллью явно сомневался в ней больше других и злился на собственное бессилие.
На военном совете накануне вторжения, куда Хорнблауэр был приглашен в качестве переводчика, он почти физически ощущал, как действуют капитану на нервы препирательства союзников: будто лежишь в шумной и душной мичманской с лютой мигренью. Хорнблауэру даже почудилось, что и его виски сдавливает подступающая головная боль, и, наплевав на субординацию, он вмешался, чтобы всех успокоить, изображая младенца, устами которого глаголет истина. Он хотел одного — чтобы Эдрингтон и французы перестали мучить его капитана; и большим сюрпризом для него стало предложение Пеллью высадиться на берег с накрашенным, словно кокотка, Монкутаном.
И майором Эдрингтоном, разумеется.
Хорнблауэр не видел, каким взглядом провожал его Пеллью, не слышал, как проницательный генерал Шарет сказал ему: «Не тревожьтесь за него». Все мысли Горацио сейчас были заняты тем, как выгрузить артиллерию и при этом не ударить в грязь лицом перед Эдрингтоном, — задача, как оказалось, невыполнимая.
Однако, к удивлению Хорнблауэра, майор вовсе не стал топить его в ледяном презрении. Напротив, он сразу же выделил Горацио, подведя ему чалую кобылу и заявив, что они, старшие английские офицеры, должны держаться вместе. А после взял с ним дьявольски знакомый добродушно-насмешливый тон, покровительственный, но сближающий. Проклятая лошадь, с которой Хорнблауэр все не мог сладить, как ни странно, стремительно сокращала дистанцию между безродным флотским лейтенантом и графом, и вскоре Горацио осмелел настолько , что и сам позволил себе неуклюжую шутку о том, что этому животному «нужен румпель».
Но как только Эдрингтон посоветовал в ответ показать кобыле, кто главный, Гораио вновь стало не по себе. Он понял, что опять слишком увлекся, опять лезет из кожи вон, чтобы понравиться человеку — который еще неизвестно, что из себя представляет.
Хорнблауэр почему-то вспомнил, как во время первой и не очень-то приятной беседы с Пеллью тот сказал — с тогда еще «официальным», нарочитым гневом: «На борту корабля все во власти капитана, извольте это запомнить!» И Хорнблауэр испытал то же чувство, что и чуть раньше на палубе корабля, слушая проникновенную речь Пеллью: какое же это счастье — находиться во власти капитана, подобного сэру Эдварду! И пусть его неласково отчитывали, он ощутил себя в полной безопасности — пожалуй, впервые с тех пор, как покинул отчий дом.
И Эдрингтон, казалось, показывал ему, кто здесь главный, чтобы Горацио подчинился ему не по долгу службы, а с радостью: почему-то для него это было важно. И сколько Хорнблауэр себя не одергивал, ему это страшно льстило, хоть и смутно чудилось, что он совершает некое предательство по отношению к капитану Пеллью…
Но вскоре в Мюзийяке стало твориться такое, что все эти — надо признаться, довольно вздорные — мысли вылетели у Хорнблауэра из головы. И голову свою он чуть было вовсе не потерял, пытаясь остановить зверства французов. Какой-то холодной и трезвой частью своей души он словно смотрел на себя со стороны и удивлялся, почему Эдрингтон увещевает его, как дитя, вместо того чтобы резким окриком старшего по званию привести в чувство. А затем он разозлился и на Эдрингтона, когда тот властным, хозяйским жестом придержал его за плечи, не позволив наброситься на Монкутана. Хорнблауэру было стыдно за французов, стыдно за себя, и от этого стыда он свирепел все сильнее.
Во время обеда в особняке Эдрингтон еще и подлил масла в огонь, изящно отбрив Монкутана: «Я благодарен Господу за то, что не родился в простой семье: крестьянин из меня получился бы никудышный». Сколько поколений благородных предков нужно иметь, чтобы так владеть собой, чтобы походя выдавать такие отточенные фразы? На этот фоне все страстные речи Хорнблауэра звучали просто глупо.
В довершение всего он еще и повесил себе на шею эту девчонку, которую уже не мог оставить, когда пьяная солдатня ломилась к ней в дверь. Наверное, ему хотелось хоть что-то контролировать в этой залитом кровью и вином городе, властвовать хоть над чьей-то жизнью.
И только когда все звуки в подвергнутом грабежу и насилию Мюзийяке стихли, когда заснули последние мародеры и раздавался лишь треск сверчков и мерное дыхание спящей девушки, Хорнблауэр вдруг вынырнул из полудремы — как из ледяной воды.
Что же с ним творится? Наверное, сам воздух Франции, погрязшей в анархии и терроре, так действует на него. Почему он сидит у постели этой девицы, которой наверняка есть где спрятаться, вместо того чтобы быть со своими матросами, с англичанами?
Что если Эдрингтон сейчас пришлет кого-нибудь спросить, расставили ли французы часовых, отправили ли дозор на дорогу, ведущую к Мюзийяку с севера, — что он ответит? Он понятия об этом не имел. И чем он, в таком случае, тут занимается?
Под ослепительным звездным небом город забылся беспокойным сном. У входа в особняк Монкутана, сидя на земле, спал часовой, прислонив мушкет к стене. Внутри храпел еще один, положив голову на стол, и с первого взгляда становилось ясно, что расталкивать его и расспрашивать о чем-то бесполезно. Но и без того Хорнблауэр мог поспорить на гинею, что северную дорогу никто не охраняет. Откровенно говоря, он и сам в теории не видел в этом необходимости, раз в Мюзийяке стоит шеститысячное войско роялистов. Но на практике они, скорее всего, умели воевать только с мирным населением.
Хорнблауэр тихонько вывел чалую из конюшни и потрусил на ней к мосту, где за старшего остался Кеннеди. Тот выглядел неважно, хотя и бодрился; он обмолвился, что слышал одиночные выстрелы со стороны брода, где стоял полк Эдрингтона. На мосту и на дамбе все было тихо. Поколебавшись, Хорнблауэр направился к броду.
Еще днем он невольно залюбовался тем, в каком образцовом порядке находится лагерь пехотинцев, как слаженно они действуют, четко зная, где место каждого. Сейчас он остро нуждался в этом английском порядке, чтобы справиться с французским хаосом, так странно влиявшим на него.
Хорнблауэр предполагал, что Эдрингтон уже спит; собирался доложиться его заместителю, чтобы утром тот передал ему: лейтенант Хорнблауэр по-прежнему бдителен и остается верен своему долгу.
Но оказалось, что Эдрингтон не только бодрствует, но как будто и ждет его; по крайней мере, так он сказал, встретив Горацио в своем шатре, одетый лишь в сорочку и бриджи.
— Вы вовремя — как раз минута затишья. — И он небрежным жестом указал на походную койку. — Здесь или где вам угодно.
Недоумевающий Хорнблауэр остался стоять, силясь припомнить — может, они с Эдрингтоном о чем-то договаривались ранее, а он среди всех своих метаний об этом забыл?
Поминутно запинаясь, он принялся рассказывать об обстановке в городе и на мосту, с каждой секундой все сильнее тушуясь под насмешливым взглядом Эдрингтона.
— Ну полно вам, — мягко оборвал его тот. — Я знаю, зачем вы пришли.
Каким-то чудом Хорнблауэр понял его мгновенно; впрочем, он не первый день служил во флоте, где в корабельной тесноте мало что удавалось скрыть. И хотя за содомию полагалась смертная казнь, обычно сор из избы предпочитали не выносить, поскольку столь позорное прегрешение бросало тень на весь экипаж. И если самого Хорнблауэра когда-то прозвали «мичманом, которого укачало в Спитхэде», то он знал матроса «с «Сиятельного», ну, того самого, где…» — и дальше произносились такие слова, которые он не повторял даже мысленно.
И в ту же секунду, как его мозг осознал сказанное Эдрингтоном, его уши вспыхнули малиновым цветом; краска с них поползла на щеки, на шею. Вмиг вся его голова стала красной, как те раки, которыми обзывали английских пехотинцев. На самом деле Хорнблауэр в глубине души догадался обо всем куда раньше, он правильно прочел все взгляды, намеки и — о да! — прикосновения Эдрингтона, потому и сейчас понял его так легко. Но — ужасная мысль пронзила Горацио от макушки до пяток — почему Эдрингтон его ждал, почему он решил, что на его тайные вопросы ответили «да»? Ведь этот человек далеко не глуп и весьма проницателен.
Необходимо было срочно объяснить Эдрингтону, что он ошибается; Хорнблауэр лихорадочно подбирал слова, но увы, не находил их. «Я явился сюда затем, чтобы…» А зачем он сюда явился? Ведь докладывать об обстановке очевидно было нечего.
И вот снова мальчишеская попытка сотворить себе кумира грозила обернуться катастрофой. Пока Эдрингтон медленно и неотвратимо приближался к нему с невыносимой улыбкой на губах, Хорнблауэр наконец решил, что скажет примерно следующее: пусть о флотских нравах порой ходят скверные слухи, на фрегате «Неустанный» подобное считается недопустимым.
— Сэр Эдвард Пеллью… — начал он, но тут же осекся, потому что Эдрингтон, подойдя вплотную, положил ему руки на плечи с коротким смешком.
— Только не говорите мне, что наш Неустанный Эдди под старость стал ревнив. — Взгляд его скользил по лицу Хорнблауэра, как будто трогал, и Горацио показалось, что у него земля уходит из-под ног. — После гибели Андерсона у него долго никого не было, и когда стали поговаривать о вас… — Он сделал паузу, которая была еще многозначительнее, чем эта его невозможная улыбка. — Признаюсь, мне стало очень любопытно… — его руки поползли вниз, — кто же занял его место. Что ж — прошептал он в самые губы Горацио, — у вашего капитана всегда был прекрасный вкус.
Хорнблауэр весь окаменел — и от слов Эдрингтона, их чудовищного смысла, и от бессилия поверить, что все это творится наяву. Неужели Эдрингтон сейчас его поцелует, да как же это возможно, господи? И Эдрингтон поцеловал его — с тем мастерством и безупречностью, с какими делал все; и что хуже всего, тело Горацио — пока его потрясенный разум молчал — реагировало совершенно неправильно.
Оно не содрогнулось от отвращения, не подкатило к горлу ком тошноты, руки не отталкивали Эдрингтона, лишь робко вспорхнули, как крылья слабой птицы, — раз, другой, — пока не легли ему на талию, и жар его кожи обжег ладони Горацио даже сквозь ткань рубашки. И где-то внизу живота стало разгораться то же восторженное тепло, которое он ощущал всегда при виде бравых, сильных и красивых мужчин, только вот теперь было совершенно очевидно, какую оно имеет природу.
Вдруг снаружи, издалека донесся чей-то резкий голос — наверное, меняли часовых перед рассветом. На Хорнблауэра этот звук подействовал, как крик петуха среди чертовщины. Он буквально отшвырнул от себя Эдрингтона, с ужасом и отвращением глядя на него.
На секунду на лице майора промелькнула тень гнева, но он тут же овладел собой и встряхнул волосами, выбившимися из косички.
— Послушайте, вы же не девица, чтобы вас уговаривать, — с прежним равнодушием протянул он. — В конце концов, я вас даже не звал — вы сами изволили явиться.
Услышав очередную жестокую правду, Хорнблауэр бросился прочь из шатра, зажмурившись и сослепу спотыкаясь. Все еще тлеющее пламя внизу живота говорило о том, что будь на месте Эдрингтона кто-то другой — и этот «кто-то» виделся пока еще смутной фигурой, — он мог бы и остаться. Ничего страшного там с ним не случилось. Ничего неприятного — так уж точно.
Чудом его не расстреляли часовые, но вовремя узнали и подвели все ту же проклятую чалую. Хорнблауэр и не заметил, как легко взлетел в ее седло. Он галопом промчался мимо моста и остановился лишь у двери знакомого дома.
Девушка все еще мирно спала.
Небо на востоке окрасилось алым, воздух в комнате постепенно серел. Хорнблауэр понимал, что не сможет сомкнуть глаз, — а следовало бы поспать перед грядущим нелегким днем. Следовало хотя бы успокоить разум. Но тщетно он пытался решать в уме математические задачки, вспоминать параграфы из справочников, которые штудировал накануне экзамена, или хотя бы просто сосредоточиться а целях экспедиции. Единственная связная мысль, сформировавшаяся в его голове, была о девушке, на которую он продолжал тупо таращиться: воистину, ей ничто не грозило в его обществе.
Одно только открытие, которое Горацио сделал о самом себе, казалось ему невыносимым, а уж то, что Эдрингтон сказал о Пеллью… Стал бы он лгать? Неужели Эдрингтон, аристократ, офицер британской инфантерии — такой же… такой, как Симпсон?
Хорнблауэр-старший, отправляя сына в большой мир, счел своим долгом предупредить его обо всех видах порока, но, будучи врачом, сделал это в столь сухой академической манере, что Горацио не смог ни проникнуться его лекциями, ни приложить их к себе. Что они на самом деле значат, он понял лишь на «Юстиниане», когда случайно увидел, как Симпсон пытает — иного слова не подберешь — Арчи Кеннеди в темном углу за переборкой. Еще долго ему являлась в кошмарах рука с татуировкой в виде черепа, с намотанными на нее рыжеватыми волосами, мерно двигающимися взад-вперед; глаза Арчи, полные слез, его безвольный мягкий рот, принимающий в себя… Хорнбулауэру было тошно и страшно; он, как умел, помогал Кеннеди, когда тот бился в припадках. «Что его мучает?» — еще ничего не зная, спросил он у Клейтона. «То же, что и всех нас», — ответил тот.
Очень возможно, что Симпсон имел те же виды и на Хорнблауэра, но когда бил его — Горацио вставал, снова и снова. И, наказанный за драку, вися на вантах под ледяным дождем, он отвечал на насмешливый взгляд Симпсона своим — пламенным и гневным. Так что тот не осмеливался заходить дальше гнусных вопросов («Может, тебе нравятся мальчики?»), предпочитая мучить тех, кто послабее. Сколько позорных тайн он хранил, крепко связав ими несчастных мичманов, не смевших ему сопротивляться?
Когда Симпсон, словно привидение, вновь возник в жизни Хорнблауэра — уже на «Неустанном», — Горацио сразу же принялся следить за ним, и не зря. Он успел поймать его с Арчи до того, как тот безвольной куклой рухнул на колени. «Мы вспоминаем старые времена, мистер Хорнблауэр», — с грязной ухмылкой заявил ему отнюдь не смущенный Симпсон. Горацио горячо возразил, что те времена миновали, но Симпсон усмехнулся еще омерзительнее и проронил: «Ах да… Ты ведь теперь у нас капитанская сучка».
Горацио убедил себя, что тот просто нарывался на драку, но в том и заключалась сила Симпсона: он умел задеть за живое. И даже из могилы он словно отбрасывал стылую тень. Неуместное веселье матросов, сообщающих Хорнблауэру, что капитан опять приглашает его — единственного из младших офицеров — на обед в свою каюту. Странные шутки в мичманской. Брезгливые взгляды первого лейтенанта. Хорнблауэр отмахивался от этого, словно прогоняя назойливую тень Симпсона, снова и снова.
Может быть, поэтому на Арчи Кеннеди его героизм и закончился, и когда ему доложили, что в канатном отсеке матросы занимаются с мальчишкой-юнгой кое-чем похуже крысиных боев, Хорнблауэр самым позорным образом притворился, что вскоре забыл об этом. Он не стал ничего проверять. Он не хотел с этим сталкиваться.
Но сейчас, в час рассвета, в час истины, он сидел и перебирал заново все те двусмысленные остроты, намеки и ситуации, которые раз за разом подтверждали: многие, очень многие думали о нем и Пеллью то же, что и Эдрингтон. А раз так — с безжалостной логикой рассуждал Хорнблауэр, — вполне вероятным представляется то, что у капитана «Неустанного» действительно были… Милосердное подсознание подсказало словечко: фавориты. И он, Горацио — не многообещающий молодой офицер, пробивающийся из низов благодаря своим талантам, а всего лишь фаворит, что бы это ни значило.
Но господи, да что же это может значить, если он, конечно, еще не сошел с ума? Да, капитан Пеллью частенько приглашал его к своему столу, чему растущий организм Хорнблауэра, изнывающий на мичманском пайке, искренне радовался. Пеллью порой одевался при нем, а бывало, что по-отечески приобнимал за плечи. И он подпустил Горацио очень близко к себе, пожалуй, ближе всех на корабле, — и что же, в этом его грех? Наверное, единственная улика, которую можно предъявить на воображаемом суде, — это та печаль, с которой Пеллью смотрел на корму зачумленной «Каролины» с бычками, ревущими в трюме. Так не смотрят даже на самых многообещающих мичманов, но разве это порок — то, что было в его взгляде?
И новый день лейтенант Хорнблауэр встретил с окончательным и твердым решением: Эдрингтон, без сомнения, лгал, и за это он должен ответить.

И все же через несколько часов Горацио ничего не мог с собой поделать — он любовался майором и его солдатами, прикрывающими беспорядочное отступление французов к побережью. «Раки», как игрушечные солдатики, строились в каре и давали мушкетные залпы с той же невозмутимостью, с какой маршировали по набережной Плимута, а Эдрингтон командовал ими, словно дирижер, вдумчивый, сосредоточенный и расслабленный под градом пуль.
Горацио не мог не восхищаться им и Девяносто пятым полком, несмотря на то, что его душа была разорвана в клочья, как тело несчастной девушки, которую он погубил, пытаясь спасти. Она, уже мертвая, взлетела на воздух вместе со взорванным мостом, и Хорнблауэр знал, что в этом виноват только он. Если бы не его визит к Эдрингтону, он не наделал бы столько глупостей, пытаясь исправить непоправимое, и девушка осталась бы жива.
Видимо, Эдрингтон многое прочел в его взгляде, потому что еще до того, как их вызвали на доклад к капитану Пеллью, он постарался оттащить Хорнблауэра в сторону, где они могли поговорить в относительном уединении.
— Прежде чем вы совершите то, о чем пожалеете, — прошипел он в ухо Горацио, слегка бледный то ли от усталости, то ли от гнева, — прежде чем вы с н о в а совершите подобное, я прошу вас честно ответить на вопрос: зачем Пеллью отправил вас, единственного офицера, знающего французский язык, не с Шаретом, а в Мюзийяк, ведь Монкутан и без вас неплохо изъясняется по-английски? Не хотел ли он, чтобы вы оказались под защитой английских пехотинцев и моей лично? Ради чего он нарушил приказ и прибыл за нами в бухту? Ради кого он сам сел за весла шлюпки?
— Я не желаю слушать… — начал Хорнблауэр, снова весь пунцовый, и попытался вырваться из хватки Эдрингтона, но это было не так-то легко.
— Нет, вы меня выслушаете и перестанете наконец изображать девственницу в борделе. — У Эдрингтона, несмотря на его внешнее изящество, были руки борца, и тощий Хорнблауэр только трепыхался, прижатый к фальшборту. — Я знаю, что вы задумали, это написано у вас на лице. Только вспомните, чем закончилась ваша последняя дуэль. Пеллью сам пристрелил Симпсона, а сейчас он тем более не позволит вам умереть. Он уже нарушил приказ из-за вас, и ему придется за это ответить, до чего еще вы хотите его довести? Вы хотя бы секунду своей жизни можете подумать не только о себе и своей поруганной добродетели?
— Вы боитесь, что я вас вызову? — с уже совсем детским запалом воскликнул Хорнблауэр.
— Думайте так, если вам угодно, мне все равно. Моя репутация — это последнее, о чем я сейчас беспокоюсь.
Наконец Эдрингтон отпустил его — с таким брезгливым выражением лица, что это задело Горацио больше, чем он хотел показать. Так же, как майор не мог лгать, так не мог и бояться дуэли — после того, как хладнокровно сдерживал натиск превосходящих сил на узкой полоске пляжа. Хорнблауэр начал подозревать, что у этой задачки нет простых решений.
Впрочем, оставалось средство, которое на первый взгляд казалось простым, — разговор с самим Пеллью.
Наверное, следовало отложить его до того, как улягутся все треволнения минувших дней, как будут залечены все раны и ветер открытого моря вдохнет в них свежие силы. Так Хорнблауэр и собирался поступить, но сэр Эдвард сам попросил его задержаться сразу после того, как они с Эдрингтоном и Боулзом доложили о печальном исходе очередной попытки реставрации.
Хорнблауэр, следуя логике и субординации, ждал, что Пеллью первым обратится к нему, но тот даже не смотрел в его сторону, перебирая на столе ненужные более карты Бретани. Наконец Горацио не выдержал, точнее, этот вопрос сам сорвался с его языка:
— Кто такой Андресон?
Прозвучало более чем дерзко, но сэр Эдвард лишь ниже склонился над бумагами.
— Бывший первый лейтенант на «Неустанном», — спокойно произнес он. — И мой друг.
— Он погиб, как я слышал?
— Что вы слышали еще? — Сэр Эдвард наконец вскинул голову.
— О нем — ничего. Гораздо больше о вас. И обо мне.
Капитан ничуть не изменился в лице, лишь хмыкнул и поднял бровь.
— Эдрингтон, — только и произнес он, вставая и направляясь к иллюминатору. — Чего-то подобного я и ожидал. Но ничего не поделаешь, рано или поздно это должно было случиться. Теперь, когда вы стали лейтенантом, когда вас стали замечать…
— Да, похоже, многие отметили мой стремительный карьерный рост, — с ядовитой горечью произнес Хорнблауэр.
— О, за свою карьеру вы можете не беспокоиться, — с очевидно деланной беспечностью сказал Пеллью. — Эти… слухи вам не помешают. Я собирался сообщить вам об этом в другой обстановке, но раз так вышло… Словом, я договорился о вашем переводе на «Славу» к капитану Сойеру.
— Что?! — вскричал Хорнблауэр, не веря своим ушам.
— Этот человек — своего рода знаменитость, герой Нила, — продолжал сэр Эдвард, с каждым словом повышая голос, чтобы заглушить возражения Хорнблауэра. — На его судне вам будет куда легче отличиться, во многом потому, что вскоре ему предстоит рейд в Вест-Индию…
— Нет! — еще громче крикнул Горацио, не думая о том, что его могут услышать. — Вы не можете со мной так поступить!
— Как же так? — В голосе Пеллью прорезалось едва уловимое ехидство. — Кажется, вы только что высказывали недовольство тем, что ваша блистательная карьера может встретить на своем пути досадные препятствия.
— Я такого… — Хорнблауэр задохнулся, осекся и продолжил уже тихо: — Я не говорил ничего подобного. Я не испытываю ни малейшего недовольства. Разве только тем, что вы пытаетесь выставить меня с «Неустанного». Впрочем, пусть будет так. — Он криво усмехнулся. — На этом судне никогда не было недостатка в молодых перспективных мичманах.
— Мистер Хорнблауэр! — не с гневом, а скорее с досадой произнес Пеллью и покачал головой. Он повернулся с Горацио, коснулся ладонью его щеки, как делал не раз, утешая, увещевая, успокаивая. — Это все Эдрингтон, негодяй. Он кого угодно с ума сведет.
— Я прошу вас отменить мой перевод к капитану Сойеру, — прошептал Горацио, не осмеливаясь смотреть на сэра Эдварда.
— Мистер Хорнблауэр, — повторил Пеллью уже мягче. — Горацио. Неужели вы думаете, что я способен сделать то, что причинит вам вред?
Возможно, если бы этот разговор состоялся в другой день, если бы Горацио выждал немного, как собирался, прежде чем затевать его, то на эту невинную фразу он отреагировал бы иначе, и вся его жизнь обернулась бы по-другому. Но обезглавленные тела на площади Мюзийяка, зловещий лязг гильотины, мертвая девушка, отчаянные крики роялистов, которым никогда уже не добежать до спасительной бухты, — все это вдруг обрушилось на Горацио, грозя смять под собой, уничтожить. И он вцепился в эту теплую шершавую руку, как будто тонул, прижался к ней щекой, а потом вдруг стал покрывать поцелуями.
— Уходите, — процедил Пеллью сквозь сжатые зубы. — Немедленно уходите.
— Нет. — Хорнблауэр поднял на него пылающий взгляд. — Нет, я не уйду.
В каком бы смятении он не пребывал, Горацио все же заметил, как Пеллью покосился на дверь.
— Мне все равно, — быстро сказал он. — Пусть все узнают, пусть… хоть что угодно.
— Как же вы еще молоды, — задумчиво произнес Пеллью, поглаживая его по щеке. — Боулз никого сюда не пустит.
…Сэр Эдвард был осторожен и деликатен, все, что он позволил себе реализовать из длинного списка своих фантазий, — это сдернуть черную ленту с волос Горацио и зарыться пальцами в его мягкие кудри. Он целовал своего лейтенанта как будто на прощание, — да так оно и было, — держа свою страсть на привязи. Но Хорнблауэру даже этого хватило, чтобы растаять, как масло на сковородке, утонуть в этих некрепких объятиях. Он и представить себе не мог, что бывают такие чувства, и удивлялся, как мог так долго жить без них. У них будет еще множество дней, а точнее, ночей, за которые сэр Эдвард все с той же осторожностью проведет его по всем кругам ада запретной любви.
Сейчас Горацио, разумеется, и представить себе не мог, что будет стоять перед своим капитаном на коленях, а его волосы будут намотаны на кулак, голова его будет двигаться в знакомом ритме. И когда сэр Эдвард извергнется на его лицо, он будет с благодарностью ловить каждую каплю, жалея лишь о том, что все так быстро закончилось.
И что его капитан сделает с ним то, на что не осмеливался даже Симпсон, и в какой-то момент, грызя подушку, чтобы не закричать, он почувствует, как его охватывает ужас, — который тут же растворится в потоке невероятных ощущений.
И что вскоре сам он сделает то же с сэром Эдвардом, войдет в него, как в портовую шлюху, которых у него никогда не было, и будет с ним еще более безжалостен и неумолим.
И на борт фрегата «Слава» он поднимется совсем другим человеком. Мичман Хорнблауэр наконец-то станет лейтенантом.

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.