smoke and mirrors

Вместо того, чтобы расставить приоритеты, всякий раз стремясь получить больше и подняться выше, мы всякий раз ищем себе оправдания, медленно, но верно погружаясь на гребанное дно.

— Зачем Вы вообще пошли в ФБР, мистер Бриген, если изначально Ваши интересы расходились с нашими? — Чеканит инструктор Холл, огромными шагами меряя помещение с огромными стеклянными окнами, что выходят на шумный город. Мужчина тяжело вздыхает, когда в ответ слышит лишь тишину, а после, останавливаясь, устало вздыхает, касаясь пальцами переносицы, прикрывая глаза, и присаживается на краешек стула. — Юта, послушай меня. Блондин невольно вздрагивает, резко выпрямляясь на стуле, до боли в костяшках сжимает дело о семи преступлениях, не смея даже взгляд поднимать. Это все как-то неправильно, совсем неправильно, а в горле продолжает сжиматься маленький ком, когда перед глазами снуют картинки бездыханного хрупкого тела. Он ведь их предал. Обоих. Предал и остался здесь, выслушивая очередные приказы главного директора. — Их… — Она не виновата! — Щёлк — вдруг — в голове, в сердцах кричит юноша, резко подаваясь вперед и вскакивая со стула, мгновенно роняя тонкую папку и запуская дрожащую ладонь в светлые волосы, до дикой боли стягивая их на затылке. Перекрывает боль душевную физической, так, как обычно советуют в книгах и фильмах отчаявшиеся герои, пуская кровь из запястий. Только вот снова ложь Боль не спасает. Ни капли. — Она была с ним, Юта, и пока мы не найдем должных фактов, что доказывают ее невиновность — она будет находиться в розыске, Джонни, пойми это. — Почти виновато, но в то же время так же железно шепчет Холл, поднимаясь и подходя к блондину. — Вы сами-то верите в то, что говорите? Вы, черт возьми, осознаете, что ни в одном из преступлений не было женской фигуры, она его едва знает! — Джонни снова кричит, жмурится, размахивает руками, вновь поддается порыву, утопает в вихре эмоций, когда кажется, что ты прав, что их надо посадить, нет, его надо посадить, но… Но в то же время понимаешь, что настоящим предателем являешься ты сам. — Юта. — Тяжелые ладони опускаются на дрожащие плечи, сжимают, до хруста, легко встряхивая. Инспектор Холл смотрит, смотрит так, будто и правда все понимает, будто и правда видит насквозь, его, маленького солнечного мальчика Джонни Бригена, что родился на теплых берегах Индийского океана, почти сразу же потерявшись в темноте этого мира, сохранив лишь одну светлую. вещь — сердце, что все еще отчаянно бьется, но… Но не ради закона.— Если ты скажешь их местонахождение — я гарантирую тебе их безопасность. Джонни снова вздрагивает, когда надежда на то, что его маленькая рыбка жива снова вспыхивает на ярких углях, казалось бы, давно потухших, шипит, искрит, почти незаметно, но в то же время так пленительно-красиво, и юноша тяжело вздыхает, зная, что у него нет выбора. Он лишь обещает себе, что вытащит их. Их обоих. Любой ценой. — Там, за шоссе, есть коттедж…

***

Багровые лучи заходящего солнца медленно скользят меж едва когтистых лап пушистых елей, ласково путаются в ярко-зеленой траве, растворяются сотней бликов в маленьких росинках на земле, а после ненавязчиво пробиваются через неплотно закрытые шторы большого коттеджа, что едва выглядывает из-за плотно сплетенных стволов деревьев, которые слились в медленном и страстном танго. Едва теплый ветер играется с маленькими стебельками травинок, разгоняет дерущихся насекомых и ласково подкидывает вверх, словно на американских горках, маленьких стрекоз, что со скоростью Барри Аллена снуют меж зеленых ростков, на закате отливающих золотом. Огромный купол голубого неба сейчас кажется незаконченной работой неизвестного художника, что каждую секунду почти ласково вскидывает кисть, окропляя оттенки моря более яркими красками. Глубина океанского дна путается с коралловым, коралловый скользит меж нежно-розового, который, в свою очередь, разливается теплой струйкой где-то в вышине, на краях пушистых сахарных облаков, а яркие блики золота вспыхивают тут и там, словно взрывы маленьких салютиков, но, в то же время, такие легкие и нежные, что совсем не напоминают привычные нам громкие залпы. И туманная тишина так ненавязчиво кутает почти необитаемую землю в теплый вакуум, тот, что. порой, спасает от целого мира, погружая тебя в волшебную атмосферу нетронутого леса, где на закате так тепло и уютно, и пространство со временем разрезает лишь иногда редкий писк крошечной птички, что отчаянно сражается с маленькой букашкой. Блики солнечного света играют на белом ковре, испуганно отскакивая от тех мест, где проступают алые капли едва впитавшейся крови, а после, ласково касаясь нежно сплетенных пальцев, так тепло согревают две руки, ненавязчиво вытаскивая из сна. Крепкие мужские руки ближе притягивают хрупкое тело к себе, сжимают, так сильно, что рыжая шипит, иногда выныривая из сна, морщится, а на хрупком плечике трещит корочка запекшейся крови. Джессика недовольно бормочет что-то о сладком сквозь сон, ворочается, прогибаясь на жестком ковре, а после нехотя открывает глазки. Красное солнце едва виднеется из-за танцующих деревьев, а потом и вовсе исчезает, оставляя после себя лишь багровый всплеск над темнеющим лесом, теперь — лишь едва помнящий о ярких оттенках золота. Девочка пытается подняться, упирается ладошками в ковер, сдавленно шипит, а потом, чуть сдвинувшись, падает на мужскую грудь, хрипло постанывая. — Бодхи… — Скулит Джесс, едва приподнимая голову и наблюдая за спящим брюнетом, что так безмятежен во сне. Черные ресницы едва подрагивают, мраморные губы не кажется напряженными, как всегда, морщинка меж бровей непривычно пропадает, а пепельные волосы спадают на идеальное лицо, прикрывая правый глаз. — Бодхи. — Более настойчиво повторяет девушка, едва ощутимо надавливая на ямочку меж ключиц. Мужчина тут же распахивает глаза, молниеносно садится, едва успевая подловить почти кричащую от боли девочку, так бережно прижимая к себе. — Тш-ш, тише, малышка. — Почти ласково шепчет он, замечая, как на белой ткани бинтов проступают алые капельки. — Тебе нельзя двигаться, черт возьми, ты хоть когда-нибудь можешь полежать смирно? — Едва ласковый тон тут же срывается на яростную сталь, а Бодхи, подхватывая девочку на руки, быстрыми шагами скользит в ванную, после — усаживая хрупкое тело на бортик и поворачивая краны. — Мне было скучно. — Безразлично бросает Джессика, смотря на свое плечо, а после, заинтересованно скользя взглядом по ране, едва надавливает пальчиками, хоть и тут же шипит от двойной боли: плечо нестерпимо вспыхивает, а брюнет резко бьет по тонким пальчикам, с упреком смотря на рыжую. И сердце снова болезненно щемит, так сильно, что Бодхи задыхается, обжигается о горячую воду, что хлещет из крана, сдавленно стонет, а потом упирается в бортик ванны, устало вздыхая, опуская голову и прикрывая глаза. Безумие какое-то. Всего пять дней, а его жизнь уже развивается так стремительно и быстро, что он, кажется, и правда не успевает. — Это не твоя вина. — Тоненький голос внезапно звучит невероятно оглушающим, так, что даже шум воды перестает существовать сейчас. И брюнет оборачивается, так резко, стремительно резко, моментально утопая в огромных зеленых глазах, что все еще смотрят на него с надеждой. С непоколебимой надеждой. На него. Монстра. — Джесси… — Рыжая вздрагивает, когда невероятно уставший, сломленный голос звучит едва слышно в тишине, она вздрагивает, но находит в себе силы поднять здоровую руку и прижать тоненький пальчик к его губам. — Нет, послушай. Ты не виноват, сейчас — нет. это был мой выбор, Бодхи Рук, это был выбор Юты, но никак не твой, вдумайся в это. — Нежная ладошка скользит пол грубой коже, ласково очерчивает шрам на щеке, трется о густую щетину, и Джессика смеется, жмурясь, словно чертов котенок, что совершенно в порядке. — Я знаю, что ты всегда такой угрюмый и злой, но ты можешь верить мне, правда, хотя бы потому, что мы прошли все это. Вместе. Непривычное до этого слово режет слух Бодхи, и он, продолжая смотреть на Джессику, в то же время смотрит куда-то дальше, сквозь нее, продолжая падать в сочную зелень ее глаз, он смотрит сквозь и… И, кажется, попадает в Нирвану. А потом резко подается вперед, отрываясь от бортика ванны и с глухим стоном прижимается к нежным губам, на которых еще проступают капельки крови. Чертов взрыв эмоций. Так ведь всегда бывает, когда целуешься с тем, кого ты… Глупости какие-то. — Бодхи… — Тихо стонет девочка, прикрывая глазки, скользит тоненькими руками по его спине, плечам, оглаживает выступающие лопатки и путается хрупкими пальчиками в темноте его волос, отвечая на поцелуй. Так сладко, что хочется умереть. Умереть, переродиться, и снова найти эту девушку, единственную из тысяч, миллионов, миллиардов, найти, поменять чертову судьбу, сберечь, спрятать в своем коттедже, возвращаться по вечерам и только с ней действительно понимать, что имел в виду Азаки. Не смерть по прохождении всех испытаний, не стремление умереть, чтобы вознестись к высшей точке. Покой. Пройдя все испытания нужно было обрести покой, счастье, настоящее счастье, что будет греть до конца дней, будет расти огромным дубом под твоим сердцем, разрушая металлические пластины. Дело не в том, чтобы рисковать жизнью в личных целях, а стать частью чего-то более великого, чем мы сами. Он стал. Вот так — вдруг, споткнулся о зелень Альпийских лугов, рухнул в Нирвану и понял. Ради чего все делал, к чему по-настоящему стремился. К покою, что находит его истерзанная душа. Джессика обрывисто стонет, словно маленький котенок, когда тяжелая ладонь обхватывает тонкую талию, прижимая ближе, удерживает, не давая упасть, мягко сжимает нежную плоть, а грубые губы продолжают медленно и исступленно целовать ее, сминать чертову счастливую улыбку, раз за разом. И снова невообразимо сладко, так, будто ты ешь чертову конфетку. Любимую конфетку. Свободная ладонь скользит в рыжие волосы, длинные пальцы перебирают мягкие пряди, чуть потягивают, в то время как холодные губы продолжают намеренно медленно целовать ее, но... Девочка крепко обвивает тоненькими ручками его талию, а спустя мгновение слегка отклоняется назад, гневно шипит и падает в горячую воду, утягивая мужчину за собой. И звонкий смех врывается сладким вихрем в его рот прежде, чем Бодхи успевает осознать, что именно произошло и что делать дальше. — Чертовка. — И он... Он смеется. Хрипло, устало, но так чисто и ярко, что Джессика замирает, вглядывается в его лицо, изучает каждый изгиб изогнутых в улыбке губ, скользит ладошками по его щекам, а потом сама улыбается. И это мгновение перетекает в маленькую бесконечность, ту, что так важна для них обоих. Свежая кровь на повязке алыми завитками расползается по воде, багровыми листьями на белом холсте оседает на дно, но... Но Джесс совсем не больно. Она продолжает смотреть на Бодхи, который смеется, подхватывает ее за талию и резко меняет их местами, оказываясь снизу и сажая девочку на свои бедра, чувствуя, как горячая вода мягко обрамляет линию подбородка, словно ворот теплой водолазки. Рыжая внезапно улыбается, хмурость пропадает с маленького личика, и, глубоко вздыхая, скользит маленькой ладошкой в промокшие пряди, чуть касаясь ноготками кожи. — Как называется то, что вы делаете? — Она старательно изображает задумчивость, продолжая наблюдать за тем, как собственная ладонь путается в пепельно-черных прядях. О, да, девушка боялась разговора. Чертовски боялась, потому что хотела, наконец, услышать правду, а не то, чем мужчина регулярно пичкает всех вокруг, кажется, не скупясь. — У этого нет названия. — Брюнет изучает ее лицо, едва сжимая ладонями хрупкие бедра, стараясь прижать ее еще ближе к себе. — Восьмерка Азаки. — И зачем ты спрашивала? — И зачем ты снова врешь? — Она усмехается, она, чёрт подери, смеет усмехаться, ощутимее потягивая темные пряди и едва касаясь губами его подбородка, словно намеренно пытаясь вывести его из себя. — Не имей привычку отвечать вопросом на вопрос, детка. — Мужчина хрипло смеется, прикрывая глаза и едва слышно мурлыкая от мягких прикосновений. Она невероятная. Не в том плане, когда ты действительно без ума от человека, бесконечно влюблен и так слеп, что не видишь недостатков, нет. Недостатки есть. Она слишком дерзкая, она ослепительно дерзкая, и это в раз обезоруживает, ставит в ступор, удивляет, удивило еще тогда, когда она не испугалась, не сжалась под тяжелым взглядом, не отошла, нет, лишь посмела что-то рыкнуть в ответ, о, чёрт подери, посмела нахамить ему, Королю, а после так долго испытывала его терпение, иногда — специально, иногда — случайно, доводя его до чертовой ручки и заставляя дрожать, от злости, от удивления, от одержимости, но... Но она невероятна. Она невероятна в своем исключительном сочетании несочетаемого, она прекрасна как раз потому, что дерзкая, она прекрасна именно в этой своей особенной грубости, она невероятна, потому что как-то мягко, словно вода обтекает все его стены и маски, ненавязчиво пробивается глубже, туда, где, казалось бы, все давно было мертво, и... И оживляет. Вот так, просто, вдруг, и ты правда понимаешь — вода действительно исцеляет. Она невероятна в своей искренности, и, одновременно с тем, робости, нежности, теми, что сочетаются с ослепительной грубостью так идеально, что лучше и дальше, казалось бы, некуда. Она невероятно проста. Не вычурна, не пытается казаться кем-то и чем-то большим, она слаба в душе, да, она чертовски слаба, какой бы сильной ни казалось и какие бы длинные иголки ни надевала на себя, она человек, каких сейчас чертовски мало, а потому она особенная. Единственная. — Улыбнись еще раз, пожалуйста. — Джесс порывисто улыбается сама, и, обхватывая лицо мужчины, мягко поглаживает большими пальцами скулы, жмурясь, когда тоненькие пальчики проходятся по густой щетине, что так приятно царапает нежную кожу. Он хрипло смеется, а потом холодные губы снова сминают ее восхитительную улыбку.

***

— Б9... — Рыжая задумчиво смотрит на маленький листочек, кусает карандаш и слегка трясет головой, стряхивая последние капли с локонов, в то время как Бодхи едва заметно усмехается, приземляясь на пол рядом и ставя две чашки на отмытый теперь ковер. Отмытый, но все еще испачканный кровью воспоминаний. — Мимо. — Хриплый голос звучит чертовски довольно, а девушка сдавленно матерится, недовольно цокая языком и что-то черкая на листочке, между тем понимая, что снова проиграла. — Ты хоть раз можешь мне поддаться? — Она рвет листок на части, раскидывая кусочки по комнате, потому что злится, но, в то же время, не может злиться по-настоящему. Абсурд. Они оба сплошной абсурд. — Нет, мы играем честно. — Мужчина усмехается, отпивая крепкий кофе из чашки, а после жмурится, когда горячий напиток приятно обжигает горло и практически сразу же бодрит. Он... Он чувствует себя странно. Непривычно, непонятно, но так правильно, так сладко. Так, словно он тысячу лет до этого блуждал по огромной пустой комнате, где непонятно откуда задувает холодный ветер, а множество маленьких ножей беспощадно режут его кожу, а он задыхается, потому что кислорода недостаточно, потому что грудная клетка горит синим пламенем, плавится под напором тяжелых клубов дыма, а он сам понимает, что уже давно мертв, но в то же время еще живой, бродит по невероятно тонкой грани, готовый сорваться, он... Он теперь чувствует себя живым. Так, словно наконец смог отыскать заветный выход, а после снова упал в пропасть, теперь — зеленую, теплую, упал, и почему-то не хочет выбираться. А зачем? Это же... Дом. — Вообще-то, честно ты не умеешь играть априори, Бодхи Рук. — Джесс щурится, хитро ухмыляется, смотрит на него, словно намеренно испытывает его терпение, а мужчине не больно от этой фразы. Не страшно и не становится стыдно, потому что чувствует, что она не направлена на то, чтобы ранить. — Знаешь что, Джессика? — Ухмылка на его губах становится еще шире и еще безумнее, но... Но за дверью слышится невнятный скрип, а в следующую секунду дверь с треском слетает с петель вместе с хриплым голосом из рации. — Не двигайтесь, полиция, ФБР!