С_К_И_П: Максим

      Мать хлестала меня полотенцем, орала, пила корвалол и снова устраивала бойню. Отец достал бутылку, залпом заглотнув сто грамм, что для него, непьющего язвенника, было невероятно, после чего вздохнул и ушел в свою комнату. А минут через десять вернулся с солдатским ремнем. Но если полотенцем по спине я еще мог вытерпеть, да и не больно, если честно, то такой экзекуции точно терпеть был не намерен, и сбежал, едва успев закрыть входную дверь, в которую полетел стул.       Идти особо было некуда, да и выбежал в домашней одежде и тапочках. И на улице не май месяц, так что присел на ступеньках, пытаясь собраться с мыслями. Отца в гневе я знал. Постарается выбить всю дурь, а если не получится, потом нравоучениями еще долго мучить будет. Но это терпимо. А вот мать... Она могла затаить обиду надолго. Отец до сих пор прощение выпрашивал за какой-то косяк на свадьбе.       Нет, можно было пойти на рожон, упереться рогом, как говорила мать, настоять на своем, если не словами, то с помощью силы. Но мысль поднять руку на родителей была настолько кощунственной, что я даже не пытался ее оформить. Проще уж смириться, а потом потихоньку выпрашивать прощение, чем начинать строить тех, кто вырастил и выкормил, и даже в самые голодные годы баловал сладостями и фруктами. Поэтому тихо мерз на лестничной площадке и думал, к кому бы на ночь напроситься, чтобы ко всему хорошему еще и воспаление легких не подхватить.       − Домой иди, сопляк! – резко открыв дверь, фыркнула мама, а когда я проходил мимо – зарядила затрещину. – Как дала бы, чтобы все мысли поганые из твоего головы повылетали! – хлопнула она меня по спине, заталкивая в квартиру. А потом, уже на отца: − Это все твоя кровь, поганая! Говорили же, не стоит с вашей семейкой якшаться! А я − дура! Люблю, жить не могу! Вот и получила! У, нехристи!       − Мам...       − Не мамкай мне тут! Марш в свою комнату, и чтобы до утра тебя не видела!       Понимая, что гроза еще не прошла, и что все хорошее еще впереди, я юркнул в собственную комнату и затаился. То, что не выгнали и особо не ругали, еще ничего не значило. Слышал я о таких, сердобольных родителях, что своих детей могли и в психушку запереть. И лечить начать от подобного по бабкам и дедкам разным. Слишком разный менталитет. И не объяснить то, что это не просто однодневное желание, не мода, не стиль жизни, а приятие себя, как личности. И не доказать, что ты не прав.       Часа через полтора, когда крики на кухне затихли, в комнату ко мне вошел отец.       − Пап?.. – увидев, что ремня у него с собой нет, я чуть расслабился. Но то, что он не прошел в комнату, а остался у двери – выглядело не слишком хорошо.       − Говорят, что ребенка можно учить до тех пор, пока он поперек лавки помещается, − натянуто и жестковато произнес он. – А после, сколько не вбивай науку – все не впрок будет. Мы с твоей матерью решили, что это твое личное дело до тех пор, пока оно не касается нас. Водить сюда своих... не смей. Узнает кто из соседей – выпорю так, что месяц на животе спать будешь. О том, что сказал – не думай больше никогда заикаться. Выгонять тебя взашей – всему свету рассказывать, что у нас в семье неладно. Но и жить вместе... Сам понимаешь. Так что, ты подумай насчет того, чтобы съехать. Хотя бы в общежитие. Надеюсь, мы друг друга поняли, Максим.       И предупредительно вежливо закрыл за собой дверь.       Лучше бы наорал или побил. А так... какое-то двойственное чувство было. Словно в один момент стал из любимого сына – чужим человеком. А на чужих только искоса смотреть можно, а жизни учить – не полагается.       А ближе к полуночи, когда без сна смотрел в потолок, понимая, как внезапно и резко может поменяться жизнь, в комнату тихо вошла мать.       − Не спишь? Знаю, что не спишь, − она тяжело опустилась на стул. – Я вот тоже заснуть не могу. Максимка, ну неужели никак иначе нельзя, а?.. Понимаю, дело молодое, все попробовать хочется. Егор, брат отца твоего, тоже все кочевряжился. На людях эпатажничал, жену свою ни во что не ставил, говорил, что насильно оженили. А потом, как Людка умерла, так и сам спился. А что это значит? Что прикипел душой к бабоньке своей. Деток вон, вырастили. Чем же ты не такой, а?..       − Чем не такой? – я повернулся на бок, заметив, что лицо матери опухло от слез. – Может тем, что время, когда надо казаться примерным семьянином и не выделяться из толпы, прошло? Может потому, что теперь нет такого слова как «должен»?       − Это все ваши декадентские заморочки, Максимушка, − мать вздохнула. – Не таким как все быть. Против правил идти. Может, перебесишься и в нормальную жизнь вернешься? А у меня уже и девочка хорошая на примете есть. Хозяйственная.       − Ничего ты не понимаешь, мам... – я только вздохнул.       Доказывать что-то было бесполезно. Мать выросла в далеком селе, в строгой семье деревенских учителей, и понять свободомыслие городских жителей до сих пор не могла. Не воспринимала. Жила своими, вбитыми с молоком истинами, в которых не было места инакомыслию. Как еще отец с матерью уживались – не представлял. Он – политический деятель, коммунист прожженный. Она – верующая. Как о таких говорили, что «из них совок не вытравишь». Застыли там, где еще Хрущев с Ельциным страной правили. Жили по накатанной колее. И вот им, таким, знающим только то, что правильно, а что нет, что вбивалось в те давние далекие годы, привалило такое счастье в виде меня.       − Мам, ты прости, − я присел на кровати. – Если сможешь, прости, что я вот таким уродился.       − Уродился, говоришь? – мать покачала головой. – Вот летом, как экзамены сдашь, отвезу тебя к деду, он из тебя быстро всю эту дурь выбьет. Когда вставать ни свет, ни заря, да в поле, чтобы весь день пахать, а вечером – только поесть и спать. Ты, вот, Максимка, говоришь, что жить без этого не можешь, а без борща, без хлеба душистого, да без сальца с прожилками тем более не сможешь! А кто тебе кроме твоей хозяюшки приготовит? Такой же охломон, как и ты? Только и будете знать, что пиво пить да всухомятку жевать.       − Вот и буду искать себе того, кто сумеет лучше всякой хозяюшки приготовить, − буркнул я, понимая, что мать нашла мою любимую мозоль.       − Бестолочь! Женщина она же мягонькая, нежная, поддержит всегда, слово ласковое скажет...       − Да, как ты иногда батю по молодости скалкой по хребту, и в ванную, на коврик отсыпаться.       − Договоришься сейчас! – мать вспылила. – Я ему, полудурку, одно толкую, а он все…       − Мам, бесполезно.       − Не бесполезно! Камень, говорят, и капля точит! А ты – балбес! И натура у тебя отцовская! Упрямая! Как упрешься рогом, так даже если кисло будет, все равно на своем настоишь. Потому что можешь! Потому что упрямство раньше тебя родилось! Я тебе, ироду, о чем толкую! О том, что женщина у тебя в доме быть должна! Хозяйка! А если загуляешь где, так все не без греха, особенно по молодости! Голову, твоя, повернет, да в другую сторону посмотрит, чтобы безобразие это не видеть! А если глупая будет, так меняй! Умная баба всегда за своего мужика держаться будет! Все, пошла я. А ты – думай, − мать встала. – Знаешь, сына, выгнать из дома и забыть − куда как проще, чем смириться и принять. Ты чуть прогнешься, мы с отцом промолчим, где можно, авось и забудется эта глупость твоя малолетняя. Сам понимаешь, рушить проще, чем создавать. И если не о семье думать будешь, то хоть об этом подумай. Я, знаешь, сколько прошмандовок отцовских пережила? Тебе и в плохом сне не снилось. Била, бывало. Патлы рвала, что ему, что его курицам. Но держалась. И тебя держаться будут, если правильно вопрос поставишь.       − Мам, но жизнь на две стороны...       − Думай! – припечатала мать и ушла.       И этот разговор больнее ударил, чем отцовский. И в чем-то я понял, почему даже разность взглядов, даже их несхожесть все-таки не помешала этой семье. Своей, чисто женской мудростью, мать заткнула за пояс все мои возражения. И если бы я был чуть мягче характером, то уже бы подумывал насчет такой вот двойственной жизни. Тем более, чего греха таить, я не субтильный мальчик, которому надежное плечо подставлять надо.       И сказал вот так открыто не потому, что уже полностью со всем определился, а для того, чтобы когда вызовут родителей на допрос, чтобы для них это новостью не оказалось. Да и куда в восемнадцать лет определяться-то? По большому счету, кроме студенческих пьяных вечеринок, когда не помнишь на утро, было или не было, особо и не поймешь, что нравится, а что нет. Разве что девчонки сокурсницы или бесили своим характером, или воспринимались как сестры младшие, а вот с парнями в этом смысле тяжелее было. Либидо просыпалось, да так, что в глазах красный туман стоял.       А вот то, что родителей вызовут...       Я не был доносчиком, но прекрасно знал, что во время сессий некоторые из моих одногруппников закидываются. Сам не пробовал. Таблеткам не доверяю, уколов с детства боюсь, да и страх подсесть настолько высок, что даже если оно под моими ногами валяться будет, все равно не попробую. Разве что травку курил, но это даже наркотиком не считается. Но если Димка такая дрянь, что занимался тем, чем мне сказали, то оповестить дирекцию училища я должен. Отсюда всплывает вопрос, откуда узнал. Станет известно, что мы с ним дружили. А кое-кто обязательно скажет, что не только дружили. Ну и так далее, по накатанной. А милиция у нас хоть и ленивая, но мимо такого не пройдет. Шерстить будет всех. А если выяснится, что все это правда, то носом землю рыть будут. И на допросы таскать всех, кто хоть краем уха или глаза мог заметить что-то подобное.       С отцом бы об этом поговорить стоило. Он человек серьезный. В отставке, но многое еще может. И нет, не для того, чтобы меня отмазать. Сам знаю. Влез по уши. А чтобы сделать все так, как полагается. Просто... За нашей милицией еще грешок водился, что признания они выбивать любят. Виноват, не виноват, а сознаешься за милую душу. Не в том, так в этом. Но после сегодняшнего разговора идти к нему за советом...       Проворочавшись еще с час, я решил сходить на кухню, воды попить. А если получится, то и выбежать на лестничную площадку, покурить. Как-то за куревом лучше думается.       − Что, не спишь? – я чуть чайник не выронил, когда услышал голос отца из-за стола.       − Не сплю, − я настороженно застыл со стаканом, смотря в кромешную тьму кухни.       − Слышь, сын, ты только матери не говори... Я знаю, что ты куришь. Дай сигарету, а?       − Баш на баш, − осознав, что гроза еще не прошла, но уже утихла, я вытянул пачку. – Я тебе сигарету, и матери ничего не скажу, а ты мне в одном деле совет дашь.       − Вымогатель малолетний, − буркнул отец себе под нос, и пошел к двери. – Говори, что еще случилось?       − Пап, давай дома покурим. Если что, я маме скажу, что это я, а ты не причем.       − Рассказывай давай.       − Пап, ты уж прости за то, что я сегодня вечером наговорил... – я ухнул как в ледяную воду. – Но если на допрос вас вызывать будут, не хочу, чтобы вы слышали это от следователей.       − Не, ну то что сын пидарас, это я как-то прожевал. Но то, что еще и уголовник... – хекнув, он достал початую бутылку, плеснув две рюмки. – Только все говори. Без утайки. Потому что сам знаешь - не уверенный в твоих словах, отмазать тебя ничем не смогу. А чтобы быть уверенным, мне нужны факты.       − У меня и самого фактов нет, − вздохнул я, присев напротив. – Только слухи. Но если слухи правдивы, то будет очень и очень плохо. А если нет, то будет плохо только мне. Из-за того, что вас оповестил о своих предпочтениях, − пить не стал. Да и после того, как рассказывать начал, отец свою рюмку тоже отставил. – Встречался я с одногруппником. Меня предупреждали, что с ним не все чисто, но я влюбился.       − Конкретнее, Максим. Знаешь, про ваши лямуры мне слушать не хочется.       − Алес, − я опустил голову. – Ты все спрашивал у него, кем он работает. И если я правильно понял, то в органах. Рассказал мне все. Сказал, что тот парень занимается сбытом наркотиков в нашем ВУЗе, сам употребляет. Но дело не в этом. Он – болен СПИДом и гепатитом. И, возможно, подзаразил некоторых.       − Сам пробовал?       − Нет.       − Вены покажи, − отец включил свет, и я тут же выставил руки на обозрение. – С ним... был?       − Нет, − я замотал головой. – Пару раз сумку забытую подносил из общежития к нему домой... Вот что меня смущает.       − Думаешь, он тебя использовал?       − Не знаю!       − Не ори! Мать спит!       − Я не ору, это ты орешь, − буркнул я. – В общем, у меня вот такая ситуация. За меня можешь не просить, сам знаю, как лопухнулся. Но если можно все сделать как-то так... − я пожал плечами.       − Решу, − отец закурил вторую. – Вы же, молодежь, честь свою не блюдете. Если вдруг девка залетит, то аборт делает и дальше куролесит. А кто, с кем, когда и как спал, сейчас и не разберешься. Дело может и яйца выеденного не стоить, а может всколыхнуть округу. Городок-то небольшой. А у газетчиков везде свои уши есть. Твою мать! – тихо ударив кулаком по столу, он помрачнел еще больше. – Завтра в нашу ведомственную больницу поедешь. Сдаешь анализ крови, а после – к деду материному. И чтобы до осени носа не казал! Если что, академический отпуск тебе выпишу. На это у меня силенок еще хватит. Если будут приезжать, вопросы задавать – отвечай все без утайки. А пока тебе здесь не место. Скандал скандалом, а если приплетут да в оборот возьмут, то сядешь как соучастник. А с твоим сексуальным приданным тебе только на зону попасть.       Продрало до самых печенок. Одно дело, понимать, что ты отличаешься во вкусах, а другое дело, попасть туда, где мигом человеком быть перестанешь. Особенно если еще слушок кто пустит, с кем именно я общался.       − Мать! – гаркнул отец, выходя в коридор. – Собирай Максима на отпуск к деду! Макс! Пиши адрес этого идиота. Хотя нет, не пиши. Диктуй, давай, − я продиктовал. – А сейчас – марш в комнату свою. Постарайся если не поспать, то отдохнуть перед поездкой. С утра машина за тобой приедет.       И ушел в зал с телефоном, медленно, но уверенно поднимая на ноги всех тех, кто еще был с ним связан.       С утра все было как во сне. Меня передавали с рук на руки как груз, сначала завезя в больницу, после – на вокзал, оттуда – через час отбыл на плацкарте к деду... И только в поезде я начал понимать, что именно могло закрутиться, и что я не попал в ощип только потому, что у отца разум над чувствами стоит. А если бы было не так, то остался бы я в таком положении, что и врагу не пожелаешь.       − Ну, малёк, выкрутился, − на соседнюю полку грузно опустился Алес.       − Будешь стыдить, что не взял на себя ответственность? – буркнул я.       − Как раз нет. Ответственность ты на себя взял. И за это тебе респект и уважуха. Вот если бы смалодушничал, тогда да. Порадовал, что сказать.       − А если Димку подставил? Если он не причем, а все это только твои наветы?       − А теперь сам подумай, если он не причем, − Алес подпер рукой щеку, – вот если все это – навет. Чем это закончится для твоего Димки? Переколотит пару дней, пока обыски будут идти, проверки, обследование, и все. А вот если нет... Тогда сам подумай, что ты сделал. А то, что отец твой тебя из города убрал, так это правильно. Слухи слухами, а придумать много еще чего могут. А тебе оно не надо. А вот когда все во всем разберутся, вот тогда и думать начнут.       − Он же не один в этом участвует, если что...       − Не боись, малой. Уж от чего-чего, а от банды отморозков я тебя точно прикрою. Не впервой. Я тебе, кстати, сумочку собрал, − Алес указал на огромный баул, что стоял у его ног, и пояснил: − Книжки. Учиться. Не будешь же ты у деда балду гонять. А так подтянешь те знания, которых не хватало. Подучишь кое-что новое, чего еще не учил. А после переведешься в другой ВУЗ, в другой город. Ну, и так далее, по плану.       − Слушай, у меня тут один вопрос возник... – я задумался, не зная, как сформулировать. – Я же уже вырос. Чего ты со мной нянчишься так?       − Девятнадцать лет и девять месяцев, − подмигнул Алес. – И узнаешь все.       − А пока что, под колпаком?       − На шлейке, Макся, на шлейке. Рыпайся, куда хочешь, но в пределах отведенного пространства. Хочешь встречаться с парнями – встречайся. Только по уму, а не как с этим. Хочешь устроиться на ту или иную работу – да все на твой выбор. Хочешь бездельничать – бездельничай, лишь бы было на какие шиши. Хочешь бухать, воровать и бить морды – хрен с ним. Это не возбраняется. Система сама тебя скрутит в бараний рог.       − А запреты тогда какие, если свободы так много? – удивился я.       − Дохнуть тебе нельзя, − Алес осклабился. – А у тебя вечно то лбом об дуб, то дубом по лбу. Так что, малой, если нарываешься, то нарывайся так, чтобы живым остаться. Все. Экскурс в историю будущего закончен, − Алес посмотрел на свой браслет. – Если что не ясно – извини, объяснять времени нет. Да и желания пока – тоже.       И, помахав мне рукой, пошел прочь. Я еще глянул вслед, собираясь спросить что-то, но Алес, обширный и большой как скала мужик, пропал, словно его и не было.       − Глюк, − пробормотал я.       А потом, ради интереса вскрыл сумку, оставленную Алесом, решив просмотреть, что за литературу он мне подсунул.