Левиафан

9 июня, 1998 год.

Мне был нужен план, мать его, план. Они рвались в окна, выламывая стекло и разрезая его осколками свои покосившиеся морды. Кричали за дверьми, рвали свои высохшие, истосковавшиеся по горячей крови глотки. Они выглядели так, будто прошли сквозь Ад, и все черные краски этой вселенной окутали Их ненасытные взоры. Я бы лучше сам засадил себе нож в гортань, чем позволил бы Им перегрызть мне глотку, впиться переломанными кривыми зубьями в мою плоть. «Просто хватай ружье и сваливай», — донеслось из затылочной части моего черепа. Меня как молния пронзила, я рванул из-под стола к покосившейся тумбе, схватил оранжевые банки с препаратами на ней: у меня предостаточно пуль, но за свою удачу мне все же стоило молиться. Этих уродов не волнует, что я из себя представляю, их волнует то, насколько сладкая моя кровь на вкус. Я глотал столько, сколько было, одна таблетка за другой. Пилюли драли мне горло, я давился слюной и слезами, мне был нужен доктор, проклятый доктор. Не имеет значения, каким дерьмом тебя раньше начиняли люди, в конце концов ты все равно, блять, останешься один, как паршивый пес. И жизнь — это целая бойня, когда все ополчаются против тебя. — Мне нужна помощь! — надрывался я в припадке. — Отец! Он крикнул мне что-то в ответ с заднего двора, я же ни черта не услышал из-за дьявольского звона, который стоял в ушах. Позывы тошноты нельзя было больше сдерживать, меня вывернуло прямо на тумбу, в комнате поднялся жутко едкий запах рвоты, воздуха критически не хватало, я вяло хрипел при каждом новом вдохе. Я бил себя по лицу, кусал запястья до болезненного покраснения, избавляясь от подавляющего головокружения, но все равно грохнулся на пол и закрыл глаза. Отвратительный, мерзкий, жалкий и слабый, я лежал в луже из собственных слюней и остатков завтрака и не мог подняться. Волосы пристали к лицу из-за липкого холодного пота, я ненавидел этот день, как и все предыдущие гадкие деньки.