Смотри только на меня

— Мама, почему я плохо вижу? — спросил однажды маленький Юри, рассматривая очертания своих первых очков. — Видишь ли, все люди плохо видят с рождения, но затем в их жизни появляется человек, который возвращает зрение, — ответила Хироко и потрепала сына по волосам. — У тебя тоже он есть, надо лишь подождать. — Ух ты! С тех пор Юри часто думал о своем человеке: представлял его и рисовал. Кто он? Мальчик или девочка? Может, у него темные, как ночь, волосы? Или небесно-голубые глаза. У мальчика никогда не было сомнений, что его соулмейт самый милый и добрый человек на свете. Окулист — главный врач и друг каждого. Юри, конечно же, не стал исключением и ходил к нему раз в месяц, проверяя свое зрение и надеясь, что оно улучшилось. Тот успокаивал его, говорил, что совсем скоро зрение начнет подниматься. Но в один день он услышал совсем не то, что ожидал: — Понимаете, зрение Юри падает, — говорил доктор маме, уткнувшись в груду бумажек на своем столе. — Такое возможно лишь только при отсутствии соулмейта или же… ненависти к нему. Возможно, соулмейт вашего сына совершенно не хочет его знать и принимать. Юри был готов плакать. От таких новостей его надежды на счастье моментально разрушились, хоть ему и было совсем немного, а жизнь только впереди. Наличие соулмейта было слишком важной и ценной частью, которую нельзя упускать, иначе придется умирать, не зная любви и заботы от человека, с которым делишь одну душу на двоих. — Не волнуйся, скорее всего, твоя родственная душа еще не родилась. Давай подберем тебе новые очки. И тогда Юри замкнулся, но веры в свою родственную душу не потерял. Наоборот, любил и ждал еще сильнее, чтобы доказать тому, что ему не нужно его ненавидеть, что ничего плохого не случится, если между ними будет сильная и крепкая связь. Но в ответ не получал совершенно ничего, кроме ужасного зрения и ноющего чувства одиночества и беспокойства в груди. Он стал искать счастье в увлечениях: Юри нравилось рисовать — создавать что-то новое и странное с помощью линий, заниматься танцами вместе с Минако, играть на гитаре, но больше всего его душа лежала к фигурному катанию. С тех пор как он впервые почувствовал морозный воздух катка, а его маленькие детские коньки коснулись льда, внутри взорвалось миллион эмоций, и все разные и яркие. Что уж говорить о его первом прыжке? Одинарный, самый простой, но эмоциональный, подаривший ему чувство полета и свободы. И именно в этот момент, когда мальчик оттолкнулся зубчиком и буквально взлетел — он понял, что фигурное катание больше никогда не вылезет из его сердца. Юри и представить было сложно, что он когда-нибудь сможет попасть на финал Гран-при. Проиграл по полной, но попал же, а значит, сможет снова. Встретили, его, конечно, странно: кто-то неодобрительно поглядывал, кто-то пытался обнять и приободрить, а кто-то и вовсе не скрывал эмоций, крича во все стороны о его ничтожности. И Юри так сильно хотелось вернуть к себе Виктора, который отгонял от них каждую мошку, но который улетел в Санкт-Петербург почти сразу же, дав Юри только электронную почту и горсть советов по поводу четверных прыжков. Вся семья встретила Юри тепло. Родители, Минако-сэнсэй, сестра вместе со своим соулмейтом — милым парнем с Киото, увлекающимся боевыми искусствами. Каждый обнимает его, говоря о чудесном выступлении, но Юри знает, что им больше хочется начать допрос о второй части его «удачной» программы, но молчат из вежливости. Потом придется принимать каждого, кто постучит в дверь, будто на приеме у психолога. Но Юри не злится. Он просто не умеет. Пленительный запах любимого блюда Юри учуял буквально на улице, и желудок моментально свело. После финала есть совершенно не хотелось из-за состояния полной опустошенности, даже когда Виктор Никифоров заботливо пытался накормить его в ближайшем кафе. Кацуки угрюмо ковырялся вилкой в салате, делая дырочки в капусте и помидорках, пока парень напротив уплетал за обе щеки, будто не ел перед этим несколько дней. — Не нравится? — спросил Виктор у задумчивого Юри, и тот дернулся от резкого вопроса. — Нет… Пахнет и выглядит вкусно, просто… Не хочу. Витя понимающе кивнул, пододвигая Юри стакан воды, словно прочитал его мысли о сухости во рту. Не говоря ни слова, они сидели и изредка поглядывали друг на друга. Виктору хотелось сказать что-то ободряющее (с каких пор?), но на ум не приходило ничего, да и было понятно, что Юри сейчас не помогут жалкие слова. Поддерживать надо уметь, а Виктор в этом, да и вообще в общении — полный ноль. Поэтому дикий аппетит у фигуриста пробудился сразу же, хоть он и понимал: ему нельзя любимый кацудон. Дело было даже не в калорийности котлеток или страхе перед их сжиганием. Все проще: проигравшие не едят кацудон. Звучит глупо, но Юри слишком близко к сердцу принимал эту традицию, а еще ему было стыдно и мерзко от себя. Саморазрушение. Он зависим от саморазрушения. Юри ел из вежливости к труду мамы (и все-таки прием пищи — очень важно), почти не получая удовольствия. Затем присоединилась семья Нишигори и стало заметно веселее. Тройняшки издевались над Юри, дергая его за отросшие волосы и задорно смеялись. И именно в этот момент он понял, что действительно дома. Некстати телефон в кармане завибрировал, и Юри пришлось взглянуть на экран в надежде, что ничего важного ему не прислали, но глаза округлились, а пальцы не удержали палочки, и те глухо стукнулись об деревянную поверхность столика. Виктор. Ну что не так с этим парнем? Почему он заинтересовался, написал именно ему? Юри прикрыл глаза, выдохнул и убрал телефон обратно, решив ответить позже. Или никогда не отвечать. — Все в порядке? — Да. Извините. Юри сразу же пообещал себе разобраться с проблемами чуть позже и улыбнулся, схватывая еще одну котлетку. Точно последнюю.

***

— Итак, что же случилось? Юри сидит на стуле в кабинете его лечащего врача, к которому ходит уже несколько лет, и рассказывает во всех красочных подробностях о случившемся в России. Окулист выслушивает его проблему внимательно, делая пометки с задумчивым лицом и постоянно поправляя свой воротник. Затем осматривает его, начиная с визуального осмотра, скиаскопии, заканчивая офтальмоскопией глазного дна, делая кучу пометок и повторяя постоянно: «интересно-интересно», хотя ничего интересного Юри в этом не наблюдал. — Ну, — начал врач, смотря то в записи, то на парня. — Померили внутриглазное давление, определили цветоощущение, обследовали веки — все в норме. Даже ресницы растут правильно, ну не к чему придраться. Единственное, твое зрение все еще минимально, и это натолкнуло меня на одну мысль по поводу того, что могло с тобой случиться, ведь твои глаза совершенно здоровы. Намеков нет ни на кератит, ни на ретинопатию, даже на открытоугольную глаукому. — Ясно, — просто ответил Юри, пытаясь побыстрее заткнуть доктора, ведь обилие непонятных слов — нудно и неинтересно. — Так что со мной? — Лично я такого никогда не встречал, но слышал, бывало, от коллег. Временная слепота, говоришь? Скорее всего, это твой соулмейт. — Соулмейт? — удивленно вскинул брови Юри. — Я сомневался в этом, но ты в полном порядке, а твое зрение все еще ужасно, что означало лишь то, что… — Я знаю, — перебил его Юри, не желая слышать то, с чем живет уже много лет и никак не может смириться. — Да. Скорее всего, у твоего соулмейта случилась резкая вспышка гнева из-за тебя, он может отрицать факт твоего существования и не хотеть иметь с тобой дело. Сердце почти перестало биться. Юри добрался до дома и, едва войдя в комнату, расплакался. Дополз до середины комнаты и осел, так и не добравшись до кровати. Он чувствует себя отвратительно и паршиво, словно тяжеленный груз свалился на плечи. Ему стыдно перед семьей и всеми, кто верил в него, но он облажался, проиграл, был уничтожен. Ему не хотелось верить в предательство человека, с которым он должен был прожить всю жизнь. Одно дело — говорить себе, а другое — услышать этому подтверждение. Юри опустошен, подавлен и, стараясь не закричать, шепчет сквозь слезы: «не отказывайся от меня, не бросай меня». «Пожалуйста!» Юри не может поверить, что можно ненавидеть человека, с которым свела судьба, который может подарить тебе настоящие эмоции, настоящее счастье. Ведь это чудо — найти того, кто разделит с тобой и радость, и горе, упадет, если упадешь ты. Поможет встать, улыбнется. Никто не должен разрывать связь, толстые веревки, крепко связывающие два тела с одной душой на двоих. Юри не может отказаться от него, тоже возненавидеть, он любит его и верит всем сердцем, чувствуя внутри их пламя, и греется только об него, каждый день представляя его образ. Юри прижимает ладонь к груди, сжимает футболку сильно-сильно, обещая себе, что найдет его, чтобы подарить любовь, заботу, счастье и теплоту. Рукой ощупывает очертания телефона в кармане и достает его, чтобы открыть новый диалог с единственным сообщением от Виктора.

***

Виктор сидит на диване с задумчивым лицом, в одной руке держа телефон. За окном противная серая погода, успевшая надоесть, и выходить совершенно не хотелось. Тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, давит, а музыка слишком раздражает, чего Вите сейчас совершенно не нужно. Он постукивает пальцами по подлокотнику и смотрит на свое сообщение, отправленное Кацуки Юри, и ругает себя за слабость перед ним. Виктору, вообще-то, должно быть все равно на него, но сообщение почему-то уже отправлено, и хочется получить ответ. Но ответ не приходит ни через десять минут, ни через час. Виктор сверяет время, надеясь, что тот сейчас просто спит, но нет, в Японии только вечер. Звонок в дверь прерывает его раздумья, и он нехотя встает и плетется навстречу к незваному гостю. — Чего тебе? — вырывается у Вити, как только он видит у входа Юру Плисецкого, который чуть не врезал ему по ноге, готовый начать долбить в дверь. — Как чего? В гости пришел. — Проваливай, — бросил Никифоров, закрыв дверь прямо перед лицом гостя, но тот все же был настойчив и стал колотить в дверь всеми конечностями, что дико раздражало и без того нервного Виктора, и он все же сдался. Едва Витя открыл дверь, как Юра влетел в квартиру, плюхаясь на облезлый диван, прогоняя только-только забравшегося туда Маккачина. Виктор присел, чтобы погладить своего пуделя, который являлся единственным существом, достойным его любви и внимания. — Видел я, что ты за цирк устроил в Сочи. Что это было, Виктор? Ты же знаешь, как народ реагирует на такие заявления! — Знаю, — пробурчал Никифоров. — Разозлился, бывает. — Бывает, — передразнил его Юра, делая противный голос. — Яков убить тебя хочет. Как заявишься на тренировку — шкуру сдерет. — И что мне делать-то? Виктор быстро раздражался, а Плисецкий был раздражителем под номером один в его жизни, поэтому хотелось либо его выкинуть в окно, либо выйти самому. Но в то же время, он понимал: нельзя так дела оставлять. Люди ценят соулмейтов, посвящают свои жизни им, тратят года на поиски, заводят с ними настоящую семью. Но единственное, чего хотел Виктор — построить карьеру фигуриста, стать великим. Но не связывать свою жизнь с другим человеком. — Может, например, прекратить вести себя так? — выплюнул Юра. — Как — так? — Так, — глупо ответил он. — Как придурок. — Я иначе не умею, — развел руками Виктор, а затем вытащил из заднего кармана телефон, когда тот звякнул. — У тебя что, на сигнале об оповещении — кряканье утки? — Да, а что? — улыбнулся Никифоров, открывая сообщение. — Ничего. Я о том, что тебе нужно стать немного вежливее, ведь ты ведешь себя как конченный эгоист, которому пле… — Да это же Юри! Юра вздохнул, понимая, что бороться с Виктором — самое бесполезное занятие, на которое он зря тратит свое драгоценное время. — Это еще, черт возьми, кто? — Не помнишь? Тот парень из Японии, с которым я соревновался в финале. Виктор перечитал сообщение, которое отправил сам, а затем прочитал ответ Юри, улыбнувшись и радуясь, что тот ему ответил, но резко поймал себя на этом и поморщился. — Тот самый? И как он? Что с ним случилось-то? — поинтересовался Юра, вскакивая с дивана, и попытался заглянуть в экран телефона, который Витя сразу же спрятал. — Не твое дело. Юра лишь усмехнулся, сделав нахальное лицо. — И зачем ты ему пишешь? Ты же, вроде, ни с кем не общаешься. — Я не знаю, — честно ответил Виктор, посмотрев на телефон и увидев себя в отражении — лицо, полное непонимания, прямо как у того Юри, вечно угрюмого и смущенного. — Что-то в нем есть. Может, мне просто понравилось, как он катается? — Странный ты, Виктор Никифоров, — покачал головой Плисецкий.