Смотри только на меня

Они желают друг другу «спокойной ночи» и «доброго утра», несмотря на разницу в шесть часов и, когда Витя кутается в одеяло, получает утреннее сообщение от Юри, желает ему хорошего дня, и ложится спать, думая о своей излишней доброте к другому человеку, которую проявляет впервые. На самом деле он часто игнорирует его. «Виктор, ты в порядке?» «Эй!!!» «Ты можешь не говорить, что с тобой, но дай хоть какой-нибудь знак, что ты вообще жив!» «витя ну пжлст» Никифоров рвет волосы, пока сообщения Юри льются водопадом, и сдается, отвечая огромным сообщением-оправданием, мол, Яков загонял на тренировках. Но на тренировки он не ходил. Юри был уж слишком общительным для скромного и загнанного в угол мальчика, которого Виктор нашел в туалете. Видимо, Кацуки было комфортно, общаясь с ним, что льстило и радовало, но огорчало одновременно, ведь Виктор вел себя мерзко. «Как придурок», — вспомнились слова Плисецкого. Да, он прав. Виктор любит проводить время, сидя на песке и пропуская его сквозь пальцы, на берегу Финского залива. Его волны омывали душу парня с самого детства, а крик чаек давно стал родной мелодией, заставляющей просыпаться утром слишком рано. Чайки. Их большие серые крылья вдохновляли Виктора кататься — каждый раз он летит над льдом, как чайка, расправляет свои крылья и кружит, удивляя весь мир красотой. Вот только чего-то не хватало, но Виктор и думать об этом не хотел — считал, что все у него есть и достаточно. Залив всегда вел себя странно, и Витю всегда с ним сравнивали: временами тихий, спокойный и теплый, пускающий людей к себе в водяные объятья или для прогулок босиком по берегу, наслаждаясь солнечной погодой или, может, закатом и рассветом; иногда — буйный, штормовой, резкий, рычит вместе с огромными волнами, бьется о камни и сдувает сильным ветром, топит. Во время бриза приятнее. Наденешь кеды и попрыгаешь по камням, к самому крайнему, чтобы сесть на него, совсем немного не доставая до воды, и смотришь на горизонт, который совсем скоро поцелует огненный диск, окрасив небо в рыжеватый, красный, розовый. Они звонили друг другу. Была ли у Виктора ночь, а у Юри утро, первый всегда отвечал, никогда не отключал звук, слушал. Может, большую часть времени они молчали, дышали друг другу в телефоны, но, кажется, этого хватало обоим. Юри звонил во время панических атак, но никогда не говорил причины, просто плакал и просил не уходить, пока Виктор молчал, не зная, что ответить, как поддержать. Сам он звонил, когда хотелось поделиться прекрасным, вдохновляющим, вроде красивого здания, картины или, может, чудесного рисунка на белоснежной пенке его латте. Рассказывал и описывал во всех подробностях, а затем просил зайти в Инстаграм, посмотреть на фото и оценить. — Я так хочу показать эту улицу лично, она бы понравилась тебе обязательно. — Покажешь, покажешь. Виктора Никифорова, грубого одиночку, смог победить скромный и боязливый парень из Японии. Что может быть абсурднее? И лишь когда он явился на тренировки, противный характер напомнил о себе вместе с головной болью и необходимости в разговорах с людьми напрямую. Яков зло смотрит на Витю, когда тот выходит из раздевалки, как обычно, с бутылкой воды и коньками в руке, чтобы по привычке обуться на первом ряду трибуны. Тренер останавливает его, прожигает взглядом, но молчит, словно ожидает чего-то. — Как дела? — начал разговор Виктор, зная, что на него сейчас обрушится шквал оскорблений, да таких громких, что Кацуки Юри в своей Японии услышит. — Я тебе нотации читать не собираюсь, — просто сказал Яков. — Сам разберешься. Просто, Витя, думай, пожалуйста о том, что творишь. — Да. — Да? — Я придурок. — Ты только что понял это? Молодец. А теперь иди и отрабатывай прыжки, чтобы я больше не видел того ужаса, который ты вытворял на Гран-при. Виктор цокнул, поражаясь тому, что его, золотого медалиста, Яков все равно умудряется раскритиковать и опустить до уровня новичка, и это, на самом деле, Виктор очень любил — ничто не мотивирует сильнее претензий тренера. Пока Никифоров зашнуровывал коньки, он уловил рядом любимый до боли звук лезвий, царапающих лед. Облокотившись об бортик, на него уставился Юрий. — Ну? Больно было? — спросил он с усмешкой. Виктор поднял голову, рассматривая знакомого: в изумрудных глазах горит нахальная искра перед будущими соревнованиями во взрослой категории, где он точно сможет доказать свое превосходство. И Виктор не сомневался, потому что этот парниша непозволительно талантлив и придется попотеть, чтобы его обойти. — Нет, ему плевать. А теперь езжай выпендриваться своим крутым бильманом и не мешай. — Придурок, — бормочет Юра и отъезжает. — Отвали, тошнит уже от этого слова! — кричит ему вслед Виктор, и тот оборачивается для того, чтобы показать средний палец. — Малолетний засранец, — тихо добавляет он, а затем, чувствуя вибрацию, достает телефон. Юри спрашивает, в порядке ли он, на что Виктор отвечает: «Я только пришел на тренировку, а меня уже все задолбали», добавляя злой смайлик в конце, понимая, что это выглядит до невозможности глупо. Он оставляет телефон на сиденье под курткой и по телу проносится волна предвкушения перед выходом на лед. Так было всегда: Виктора волнует только фигурное катание и возбуждение, захватывающее чувство после каждого прыжка или вращения. Никифоров двигается плавно, тренируется так же, как и всегда, пытаясь продумать детали для новой программы, но мысли почему-то бегут в другую сторону. Прыжок. Приземляется на правую ногу, заезжает чуть влево и покачивается, ругаясь. Только ли фигурное катание занимает его мысли? Есть что-то еще? Мимо проносится Плисецкий и заходит на прыжок: свободная нога делает мах вокруг тела — вращения — приземление на наружное ребро. Виктор хлопает ему, что приводит Юру в замешательство. — Прекрасный сальхов! — Это ты сейчас говоришь мне? — недоверчиво смотрит он. — Нет, тебе показалось, — отмахивается Виктор и отъезжает к бортику под непонимающий взгляд Юры, чтобы попить воды и привести чувства с мыслями в порядок. Что это такое сейчас было? Виктор никогда не отвлекался во время тренировок и выступлений. Ему никогда так сильно не хотелось отложить катание на второй план. Виктор построил вокруг себя вакуум, обложился мечтами о большем, расставил свои желания по полкам и стоял, превращался в лед, который так любил. Любил настолько, что перестал замечать других, но в первую очередь себя. Принимать свое настоящее «я» не хочется никому, а Виктор отталкивал от себя любую свою часть, так до конца и не зная, кто он на самом деле. Яков видит замученного ученика и отправляет его домой, несмотря на возмущения и гневные выкрики. «Я могу тренироваться, мне нужно было просто сосредоточиться», — пишет он Юри, стоя на Тучковом мосту. После каждой тренировки он приходит сюда, чтобы набраться сил и позитивных, наполненных фигурным катанием, мыслей. Юри пишет слова поддержки, а затем извиняется и говорит, что безумно хочет спать — у него уже ночь, на что Витя желает добрых снов и вздыхает. Общаться с Юри равно хождению по стеклу для Никифорова, который отталкивает от себя каждого без капли стыда. Волосы обдувает легкий ветер, пока он смотрит на воду. Юри. Неужели дело в нем? Звон телефона отвлекает от раздумий, которые на самом деле стали частыми гостями в жизни Виктора, что дико бесило, потому что они не связаны с фигурным катанием, а почти все, что не связано с ним — мусор. — Да, мама? — отвечает на звонок парень. — Что это было пару дней назад, молодой человек? — без приветствия начала женщина, и Виктор был рад, что она сейчас не стоит рядом, иначе отхватил бы неплохую оплеуху. — Ты же в курсе как люди реагируют на такие слова! — Мам, — выдохнул Виктор, проводя рукой по волосам, путая их еще больше. — Все нормально, я разозлился. Журналисты те еще мудаки, да и вообще все вокруг достали ко мне лезть. Я не выдержал. Прости меня. — Но ты же так не считаешь на самом деле? — мягко спросила мама. — Считаю, — твердо ответил Виктор. — Витя… — Даже не начинай, — стонет парень, смотря в серое небо. Он любит свою маму и очень сильно. Именно она вселила в него любовь сначала к танцам, а затем к фигурному катанию. Именно она была лучшим другом для него, слушала и не баловала, не позволяла сдаваться и забрасывать спорт. Но были вещи, которые и она не могла понять в сыне: его взгляды, его отношение к людям и, соответственно, к родственной душе. Виктор заявил, что не хочет связывать свою жизнь с другим человеком, над чем сначала все посмеялись, сваливая на возраст. Но Виктор рос, а убеждение не менялось, и даже наоборот, в нем росло все большее отвращение к идее соулмейтов. — Это все из-за бабушки? Прошло так много лет, Витя. — Не лезь в это! — Я хочу как лучше для тебя, ты же знаешь, — выдыхает женщина, но парень не хочет говорить об этом. — Пока, мам. Прости еще раз. И сбрасывает, не дав матери вставить слово. Он ужасный сын. Ужасен во всем.

***

Юра Плисецкий — заноза в заднице и не только там. Виктор завернулся в три одеяла, надеясь на хороший здоровый сон, чтобы проснуться как можно раньше (вовсе не для Юри), но этот настойчивый парниша начал долбить в дверь, крича «Виктор, открывай, иначе выбью». Он вообще дома бывает? И не боится, что соседи запинают? — У тебя есть три секунды, пока я иду к двери, чтобы убежать! — орет Виктор, подбирая с пола одеяло, в которое закутался. Отворяет дверь и видит Юру, сжимающего в одной руке лямку рюкзака. На лице появляется ухмылка при виде растрепанного и сонного Виктора и, кажется, он радуется, что разбудил его. — Тебе не надоело сюда ходить? — спросил Никифоров. — Надоело, — ответил тот. — Но ключи я дома забыл, а дедушка уехал на дачу. У него там урожай, все дела. — Ну и езжай на дачу, я тут при чем? — Не могу я. Завтра тренировка, мне же нужно тебя победить на чемпионате, верно? — улыбнулся Юра, подмигнув. — Впустишь? Я тебе печенье купил. — Печенье говоришь, — сделал задумчивое лицо Виктор, а затем отошел от двери, пропуская парня. — Ладно. — Спасибо, Витюша, — промурлыкал парень, разуваясь и кидая рюкзак на диван. — Ненавижу тебя, — бурчит Витюша, шлепая босыми ногами на кухню. — Чай будешь? Юра кивнул и кинулся к Маккачину, выходящему из спальни. Пес гавкнул и стал лизать парню лицо, и тот весело засмеялся, начав поглаживать мягкую шерстку. Виктор ставил чайник и наблюдал за этим с теплым чувством внутри, словно так всегда и должно быть. Характер Вити отталкивающий, но Юре не мешало вот так врываться к нему домой, заявляя, что остается у него, а затем играть с его собакой и пить вместе чай. Может, дело в том, что Плисецкий такой же? Наверное, они похожи. Когда чай был готов, и дым кружился над кружками, они сидели за столом и разговаривали. Виктор схватывал длинными пальцами одну печеньку за другой, топя их в чае, чтобы размякли. — Разжиреешь, — упрекнул Юра, когда Виктор в очередной раз хватил печенье с тарелки. — Сам виноват. — Плевать. Мне же лучше. Виктор улыбнулся и покачал головой, кидая взгляд в окно. Уже стемнело, поднялся ветер, но такая погода приятна, когда ты сидишь дома с горячей кружкой чая и относительно неплохой компанией. — Вить, — зовет Плисецкий. — Ты чего такой странный сегодня? — В смысле? — То кидаешься на всех, то хвалишь меня. Сейчас вообще впустил меня к себе и улыбаешься. Улыбаешься, понимаешь? О чем ты думаешь? Виктор замялся, придумывая ответ. На самом деле в голову ничего не лезло, кроме одного: — Юри, — признался он, чувствуя, что краснеет. — Юри Кацуки? Ты, блин, серьезно? — усмехается Юра, видя смущение Виктора. Виктор умеет смущаться. — Ничего смешного, — бурчит он. — Мы общаемся. Наверное, слишком много. Вот я и… — Влюбился что ли? — Не неси чушь! — воскликнул Виктор, чувствуя себя оскорбленным. — Я отказался от соулмейта, а это значит, что никто другой мне не нужен априори. — Ты только на словах от него отказался, но мы-то знаем, что ты не сможешь устоять, как только вы встретитесь, и ты влюбишься. Влюбишься. Виктор молчит, гневно смотря на собеседника. Затем встает, чтобы убрать кружку в раковину, а после поворачивается, упираясь руками в столешницу. — Любовь — мусор, придуманный людьми. Единственная польза от этой связи лишь зрение, но я смогу обойтись и без этого, — тихо, но серьезно говорит он. — Поэтому я не общаюсь ни с кем. — Виктор, связь не обойти, а твой соулмейт… — Я ненавижу его. — Он страдает из-за тебя. — Мне плевать! — рявкает он, выходя в гостиную, чтобы дойти до своей комнаты, а Маккачин, чувствуя напряжение хозяина, бежит следом. — Диван в твоем распоряжении.

***

Юри падает на колени, ударяясь ими, и хватается за голову. По телу снова проносится уже знакомая болезненная вибрация, а в глазах темнеет до полной черноты. Парень стонет, закрывая их, не давая слезам вырваться наружу. — Юри! — слышит он голос рядом, а затем кто-то хватает его за плечи. — Юри, что с тобой? — Я ничего не вижу! Опять! — произносит он, опуская голову. Боль в затылке становится слабее, но вокруг все еще темно и ничего не видно. — Скорую? — спрашивает Минако, поглаживая его по плечу, но тот качает головой. — Тогда воды? — кивок. — Хорошо. Она поднимает его и ведет к ближайшему стулу, чтобы тот сел и пришел в себя, затем побежала за стаканом воды, надеясь, что ничего серьезного. Юри моргает, но зрение не возвращается, а паника начинает расти. Что? Что опять? Почему? Минако возвращается совсем скоро и сует в руку стакан воды, который Юри моментально опустошает. Она не задает лишних вопросов, лишь стоит рядом и ждет хоть какой-то реакции от Кацуки, который только тер глаза и вздыхал. Зрение возвращается внезапным щелчком, когда он в очередной раз моргнул. Юри улыбнулся, радуясь, что все прошло. — Ты в порядке? — Да, спасибо. Минако садится на пол, Юри хватает очки и плюхается рядом, вытягивая ноги. Он чувствует теплую атмосферу балетного класса, который стал ему родным, и успокаивается. По телу проносятся мурашки, когда он встречается с печальным взглядом Минако. — Рассказывай. Юри выпалил все: начиная от случившегося на финале, заканчивая заключением врача. Она слушала внимательно, иногда задавая вопросы, понимающе кивала. Юри моментально стало легче, словно груда камней свалилась с плеч. — Я знала одну девушку, — рассказывает Минако. — Она думала, что Связь — бред, который запрещает людям любить тех, кого они хотят любить. — И что дальше? — грустно усмехается Юри, глядя на свои чешки, в которых занимался. — Ничего. Они вместе воспитывают детей, — пожала плечами девушка. — Связь нельзя обмануть. Может, твой человек думает, что нашел того единственного, но нет, Юри, ты — его единственный. Кацуки и не винит соулмейта. Чувствует, что он сложный, может, с ледяным сердцем, но знает, что сможет растопить. Может, наивно и глупо, но справедливо. И так сильно хочется посмотреть ему в глаза и спросить: «Почему?» Не страшно. Он справится.

***

«Виктор доброе утро как прошел твой вечер?» Виктор зевает, глядя в телефон, и поглаживает за ухом Маккачина, устроившегося рядом на кровати. «нормально а твое утро?» «тоже нормально. ты собираешься спать?» «да. спокойной ночи». «добрых снов, Виктор».