Смотри только на меня

Он катается, чтобы зажечь вокруг себя огни — в глазах людей — почувствовать жар в теле. Он катался, когда был счастлив. Он катался, когда был разбит. Эта музыка — она бьет по голове, пока Виктор несется по льду. Раз, два. Фигурист кружит и плавно двигает руками, улыбается, поворачивает. Резко, грациозно он начинает свой танец. Поворачивается и взмахивает руками, проезжая полукруг, заходя на прыжок. Три, четыре. Дыхание сбивается. Виктор делает это сколько себя помнит: возбужденно двигается, отдается полностью своему катанию. Пять, шесть. Взрывается. Выпускает всю свою агрессию, прыгает так, словно толкают сильные руки. Идеально, без ошибок. Ловит руками свет, впитывает в себя морозный воздух. Семь, восемь. Юри прыгает и делает волчок. Сколько можно терпеть? Лезвия царапают лед точно так же, как родственная душа скребет когтями по сердцу. Слезы катятся по щекам и мешают видеть, но он проезжает, отталкивается ото льда и летит. Приземляется, заворачивает, кричит. Внутри пламя, взрыв, искры. Юри рассекает рукой воздух, проводя невидимую черту. Проводит рукой по волосам, пока делает разворот, а затем вновь прыгает. И вновь идеально. Девять, десять. Они одновременно поднимают левую руку, одновременно ставят ногу на лед, касаясь его кончиком. Сердца бьются вместе, сливаясь в одно целое. Виктор чувствует это: сладко и ярко, словно мороженое в жару. Почему так хорошо? Почему так легко и приятно кататься прямо сейчас, когда эмоции зашкаливают, готовятся вырваться наружу, разорвать тебя на куски? Кто-то аккуратно провел по струнам связи, давая ей шанс напомнить о себе чувством эйфории во всем теле. Юри мог поклясться, что чувствует чье-то дыхание, чьи-то прикосновения рядом, пока скользит по льду на одной ноге. Он катается, говоря своей половинке, что любить — не страшно. Виктор отдается этому чувству, моментально позабыв о своих убеждениях. Каток словно разделен на две части: одна в России, вторая в Японии, но два фигуриста, любящие свое дело до боли, двигаются почти синхронно, создают музыку своими шагами, прыжками, оборотами. Две души, которые никак не могут сойтись, тонут в море своих эмоций, общаются на уровне чувств. Оба делают круговые движения рукой, проводят по бедру, медленно скользят по прямой и улыбаются, ловя ладонями воздух. Смотрят вперед, словно друг на друга. Виктор останавливается, понимая, что совсем один на катке. Пытаясь привести дыхание в порядок, он стоит и смотрит в ноги, не веря в происходящее. «вау я катался только что. никогда не чувствовал ничего подобного!» «ты тоже? словно внутри обжигающие искры» «невероятно» Виктор улыбается, глядя на сообщение Юри. Приятное чувство течет по венам, когда чувствуешь что-то вместе с другим человеком, находясь при этом на таком далеком расстоянии, словно вы совсем рядом, в одном помещении. Витя чувствовал это в районе легких, но точного названия этому ощущению дать не смог. Есть в их общении сладость и странность, легкая буря и спонтанность. Юри — ветер рядом с Виктором. Виктор — спокойствие и легкий полет. Их маленький мир существует только для них, чтобы выходить из рамок и хоть где-то, хоть с кем-то быть собой и не бояться быть загнанным в угол. Даже у таких как Виктор должны быть друзья. Друзья. «приезжай хочу показать тебе» Виктор глядит в телефон, пытаясь не запищать, пытаясь не заплакать. — Приезжай, — шепчет еле слышно, боясь, что могут услышать. Парень около минуты держит палец над клавиатурой, не зная, что писать. Сердце колотится сумасшедшим ритмом. «мне бы хотелось» Он уверен, что полетит в Японию, к Кацуки Юри, как только сможет. Сейчас не время, но оно настанет, свалится на голову приятным грузом. Потому что он скучал. Они общались совсем немного, буквально пару часов, но Виктор скучал по этому времени и хотел вернуться в то кафе, найденное им случайно, чтобы вновь посмотреть как Юри неловко ерзает на стуле и смущается. «я жду» Он тоже. — Виктор? Парень резко оборачивается. Юра глядит прямо на него, стоя совсем близко, почти у самого бортика. Витя смотрит на него, но не видит. Сообщение Юри крутится вокруг, не дает сосредоточиться. — Мне надо… того, — выпаливает он и несется в раздевалку, не позаботившись о том, чтобы надеть чехлы на лезвия. Идеальный образ фигуриста в голове Виктора стал барахлить, и он это прекрасно понимал, поэтому бежал изо всех сил домой. Сердце билось сильно, пока Витя переодевался: нелепо натянул свитер, джинсы, впихнул в рюкзак вещи, выбежал на улицу с растрепанными волосами и сбил пару прохожих. Виктор обессиленно сполз спиной по двери и закрыл лицо руками. В его жизни не так уж и часто случались вспышки эмоций, да и переживал он немного. Причин особых не было, он не принимал ничего близко к сердцу. Маккачин трется носом об руку, успокаивая, и Витя легко улыбается, поглаживая того по голове. Юри звонит очень не вовремя. Но не взять трубку он просто не может. — Юри? — Виктор, — выдыхает он. — Прости, что звоню тебе. Снова. — Что случилось? — спрашивает Витя, надеясь, что его голос не дрожит. Но Юри быстро заметил, давно научившись определять настроение друга по голосу. Обычно он задумчивый. — Расскажи что-нибудь, — просит Кацуки. — Что? — Что угодно. Хорошее. Милое. — Ты в порядке? — недоверчиво спросил Виктор, надеясь, что Кацуки наконец расскажет причину своих глубоких переживаний. Но тот промолчал. — Виктор, пожалуйста, мне так необходимо отвлечься… — умоляет Юри. — Говори со мной. — Ладно, — выдыхает Витя, мигом прокручивая в голове всякие истории, но на ум ничего не лезло. Неужели нет ничего, что могло бы быть приятнее фигурного катания? Виктор улыбался, когда думал о нем, но успокоит ли это Юри? — Когда я был мелким, — начал он, вспоминая и прокручивая в голове истории из детства. — Я ездил на соревнования по фигурному катанию для детей. И проиграл! Это было ужасно, мне казалось, что мое детство и вся жизнь разрушена. — Не очень хорошая история, — заметил Юри, усмехаясь. — Подожди, это только начало! Юри улыбнулся, прислушиваясь к Виктору, который пытался приободрить Юри несмотря на то, что самому хотелось забиться в угол, уткнуться носом в колени и плакать. — У меня совсем не было желания кататься дальше, — продолжил он. — Сказал маме, что больше не вернусь на тренировки. А затем пришла бабушка, открыла дверь, и ко мне в комнату забежал щенок, прыгая на меня. Я был так счастлив! Это же собака! Виктор улыбнулся, кидая взгляд на расхаживающего по комнате пуделя, вспоминая день, когда они встретились впервые. Внутри стало тепло. — Знаешь, что сказала мне бабушка? В жизни может быть много несправедливостей и проигрышей. Даже больше, чем побед. Но они всегда сладкие и приятные. Виктор замолчал. Юри не смел говорить, боясь нарушить витающую атмосферу. — «Борись и победи хоть один раз, — наконец нарушил он тишину, цитируя бабушку, но голос стал глубже. — а потом делай, что хочешь. Но тебе понравится побеждать». — И ты… — Победил. Только бабушка уже этого не видела. — Мне жаль. — Черт. Прости, я снова о грустном, — извинился Виктор, ругая себя за то, что не умеет говорить о приятных вещах. — Нет, нет, все в порядке. Спасибо тебе. Виктор выдохнул, радуясь, что ничего не испортил. — Я... Знаешь, мне всегда становится легче, когда я слышу твой голос. Даже если ты говоришь не о самых приятных вещах. — Правда? — Да! Это звучит странно, знаю. Но ты делаешь меня счастливым. — Ты меня тоже, Юри, — улыбается Виктор до боли в щеках и приходится прикрывать рот рукой, а затем, пока они молчат, слушая дыхание друг друга, снова думает о том, что переходит черту, позволяя Юри завладеть его эмоциями. Дает слабину перед другим человеком. — Мне пора, — сказал Юри. — Надо помочь кое с чем… Спасибо еще раз. Все нормально? — Да. Нормально. — Точно? — уточнил Кацуки, и Виктор моментально почувствовал вину, которую пытался унять, ведь такое чувство ему явно ново. — Точно, — соврал он, надеясь, что звучит убедительно. — Хорошо, тогда пока? — Пока. — Да. Пока. Едва Юри сбросил, Виктор откинул телефон в сторону, ложась на пол и выпуская слезы наружу. Витя никогда не чувствовал себя так: уязвимым, плывущим по течению тревоги. Беспомощным. Он подумал, что умирает. Жизнь отрывками проносится перед глазами, пока он комочком лежит на холодном, как его сердце, полу. Думая о том, что было и сделало его таким, Витя хочет лишь исчезнуть. Что-то теплое коснулось спины. Виктор заерзал, дернув плечом. — Не сейчас, Маккачин. Пес отошел, постояв пару секунд, рассматривая хозяина, но затем полез снова, запрыгивая на него, оббегая вокруг. Пудель шмыгнул на непонимающего Виктора, перекатился через его тело, обнимая лапками. Виктор улыбнулся, повернувшись к псу, который довольно гавкнул и ткнулся носиком тому в висок. Витя обнял его, поглаживая шоколадную шерстку. — Я люблю тебя, Маккачин, — умиленно сказал он, получив в ответ языком по щеке, которую стянуло от слез. Виктор не одинок — только притворяется. Рычит на каждого, но рядом всегда бегает верный пес, в дверь ногами долбит назойливый Плисецкий, а на тренировках вечно хмурый Яков, которого можно обнять, хоть тот не обнимает в ответ. Просто притворяется.

***

Никифоров сидел в грязной кабинке вонючего туалета уже двадцать пять минут, ожидая конца урока. Смелости возвращаться в кабинет, где все с презрением пялятся, не хватало, а сбегать до звонка никто не позволит. Сжимая колени, он все думал: сколько можно? Когда к нему перестанут лезть? Он не сделал ничего плохого. Он думал, что все хорошо. — Вить, давай поговорим, — подошла однажды Настя, одноклассница, ткнув его в плечо. Виктор удивился, но кивнул, заправив за ухо выбившуюся прядь уже достаточно длинных волос, за которые его не редко обзывали. — Знаешь, мне кажется, мы родственные, — проговорила она, смотря в пол. — Что? — воскликнул он, отходя на шаг. — Нет! Мы едва знакомы! — Мне кажется сама судьба толкает меня к тебе! — наставила она. — И как только ты появился в нашем классе, мое зрение стало улучшаться… И я подумала… Виктор опешил и испугался. Он надеялся, что никогда не встретит соулмейта, будет именно тем, кому не повезет. Но он дал ей шанс. Просто проверить. Они встречались, гуляли. Было даже весело, и Виктор совсем ненадолго поверил, что, скорее всего, его убеждения были неверны, а иметь вторую половинку не так уж и плохо. Эта девчонка разожгла в нем что-то новое, он чувствовал легкую привязанность и тепло, находясь рядом с ней. Но ничего более. Хоть и казалось, что вот она — любовь до гроба. Пока однажды на него не вылили противный суп из столовки, а вместе с ним злость и обиду на весь мир; пока эта девушка не посмеялась над его глупостью, пока к ней не подключились остальные. Пока его не запинали до боли в легких. Растоптали все надежды и веру. Он был разбит, и этим пользовались. Виктору хотелось убить каждого или умереть самому. Злой, агрессивный Виктор Никифоров. Тебе нужно сгореть. Он плакал, зная, что в этом нет смысла. Он плакал, вспоминая ее ужасную улыбку. Он плакал, плакал, плакал. А потом перестал. Сидел в туалете, читал записи на стенах в ожидании конца учебного дня, а затем бежал на каток и тренировался чуть ли не до потери сознания. Виктор Никифоров хотел, чтобы плакал не он, а они — все, кто посмел унизить, обозвать, презрительно посмотреть, а особенно, чтобы плакала она — покорившая его сердце в первый раз, но и в первый раз сломавшая его. — Научи меня делать так же! — радостно кричит юный Юрий, наблюдая как Виктор кружит над льдом и делает головокружительные махи, а затем прыжки. — Потом — обязательно. Покажи мне, что ты умеешь, — улыбается Витя, смотря за тем, как мальчик усердно старается на катке, думая, что из него выйдет отличный фигурист, который сразит каждого. — У тебя такие красивые волосы, — говорит Юра, рассматривая как они небрежно лежат на его плечах. — Правда? — удивляется Витя. — Ты первый, кто так сказал. Обычно меня обзывают. — Дураки, — буркает он, смешно надувая губки. — Я им надеру задницы. Виктор смеется и думает, что не видел ничего милее ругающегося ребенка, а затем помогает ему с вращениями и впервые чувствует себя относительно неплохо, делая то, что нравится. — Я буду болеть за тебя! — кричит вслед Юра, когда тренировка закончена, а Виктор направляется домой, чтобы успеть сделать еще тонну домашнего задания и морально подготовиться к следующему дню. — Спасибо, — улыбается он. Виктор больше не плачет. Но потом умирает его маяк и луч света — бабушка. И тогда он дает себе слабину, плача, казалось, много часов и не общаясь ни с кем. Мать не смеет подойти и нервно трет рукава своей кофты, неуклюже роняет посуду и сидит у двери сына, слушая тишину в его комнате. А отец молча проводит время на кухне весь день, притворяясь, что читает газету. В доме Никифоровых никогда не было такой ужасающей и пугающей тишины, которая свалилась резко и больно. Виктор не ходил в школу и даже на тренировки, сидя на кровати в полумраке. Хотелось проснуться, ведь такого не бывает. Слишком быстро. Слишком тяжело. Они стали ссориться и кидаться друг в друга еще целой посудой, разбивая и ее. Семья начала крошиться и становилась лишь песком и пылью, пока однажды Виктор, лохматый и злой, не вышел из комнаты и не стал кричать. Громко. Чтобы достучаться до них. Выбежал с кухни, задыхаясь от эмоций и, схватив ножницы, отстриг волосы, которые тяжело свалились в его ноги. Виктор был зол и расстроен, но почувствовал тогда легкость впервые, пока молча стоял, смотрел на себя в зеркало и свои будто оторванные волосы. Виктор думал, что не переживет похороны и даже хотел не идти, но на самом деле все время чувствовал лишь себя опустошенным стаканом, который разбила его мать. Чувствуя себя раздробленным и уничтоженным, он вернулся на каток, чтобы унять боль хотя бы так, что у него получилось. И тогда в голове прозвучал голос бабушки, которая всегда говорила ему, что сдаться — слишком просто, ныть — слишком просто, а встать и наладить ситуацию — удел сильных. Плевать на уродов из школы и Настеньку, которая смеялась отвратительным смехом на соседней парте. Он стремился к победе ради одного человека.