Смотри только на меня

— Юри! Знакомый голос раздается приятными вибрациями, отскакивая от стен, и Юри оборачивается. В нескольких метрах собственной персоной стоит Виктор Никифоров в длинном пальто, обернувшийся шарфом, подобно оживший герой мультфильма. Юри начинает подходить к нему, пока он молча изучает его, легко улыбаясь и держа руки в карманах, что означает: «Юри, держи дистанцию». — Здравствуй, Виктор, — смущенно отводит глаза японец, чувствуя радостные вибрации, смешанные с неловкостью. Никаких слез счастья и крепких объятий. Никаких прыжков друг на друга подобно мартышкам и выкриков, хоть и оба хотят этого. Виктор поймал Юри взглядом, пока тот растерянно глядел по сторонам, и правда хотел подойти и прижать к себе, но чувство неправильности остановило, словно цепь, и он лишь позвал его, молча взял на вид тяжелую сумку, которую тот тащил с таким усердством, будто там огромный валун. У него еще и чемодан есть, который, кажется, был намного легче. И зачем ему столько вещей? По правде Юри и сам не знал, что делало его сумки такими тяжелыми, возможно, он переусердствовал, собирая «только самое необходимое». Они уселись в такси и ехали молча, слушая русские песни по радио, и Виктор закатывал глаза как только начиналась новая и вздыхал, что-то говоря водителю, но тот отмахивался и невнятно бурчал, да так, что сам Виктор не мог разобрать. Юри смущенно посматривал на него и теребил чуть ли не до дыры рукав куртки, а Виктор смотрел в окно со скрещенными на груди руками, рассматривая освещенные фонарями дома и темное, усеянное тучами, небо. — Не люблю этот город, — внезапно заговорил он, не отводя взгляд от окна. Юри дернулся и повернул голову. — Почему? — интересуется он, изучая черты лица Виктора, пока тот не смотрит и нет возможности случайно встретиться взглядами, сделав этот вечер еще более неловким. — Неуютно. Идешь по улице — вроде красивые шедевры архитектуры, а затем зайдешь за угол, а там убогие домишки, — пожимает плечами Витя и поворачивает голову. Юри сразу же отводит взгляд и кивает. — Погуляем, конечно, может, тебе понравится. Таксист довозит фигуристов до дома, берет плату и, врубив музыку на всю громкость, укатывает, оставляя их с вещами на улице. Юри хватает чемодан и сумку, Виктор сразу же ее перехватывает и тащится к парадной. — Нам повезло, — говорит Виктор и ставит сумку в прихожей, а затем помогает Юри затащить чемодан. — Мама уехала в родной город очень вовремя, поэтому ты можешь остаться здесь. — Спасибо большое, — улыбается Юри и смело смотрит тому в глаза, получая улыбку в ответ. Виктор мнется пару секунд, затем начинает расстегивать пальто. — Чего стоишь, раздевайся, — говорит он застывшему Юри, который опомнился и стал быстро стягивать с себя одежду, сразу растерявшись и не зная куда деть куртку, стоя с ней в руках и смотря на Виктора, который боролся со шнурками на ботинках. — Чай? Кофе? Воду? Сок? — Чай, — отвечает Кацуки и отдает куртку Виктору, который сразу вешает ее на крючок рядом с пальто, а затем направляется, видимо, на кухню. — Зеленый, если можно. — Хорошо! Юри выдыхает как только Виктор скрывается за скрипучей дверью и осматривается: квартира выглядит достаточно старой со своими трещинками на стенах и потолке с ободранными обоями. Юри стоял на месте и смотрел на свои разноцветные носки, ругая себя за невнимательность и надеясь, что Виктор не заметит. Зайдя на кухню, он увидел Виктора, роющегося в шкафчике над раковиной. — Ой! — пискнул он, когда обернулся. — У тебя носочки разные. Юри хотелось провалиться под землю прямо в объятия пламени ада. — Можешь тренироваться на нашем катке, — промолвил Виктор, пока Юри садился на жесткий стул с протертой седушкой в цветочек. — Твой тренер не приехал? — Нет, он вернулся в Японию, — ответил Кацуки. Никифоров кивнул и кинул пакетик с чаем в красную кружку. — Думаю, он доверяет мне. Да и я не один у него. — Я помогу, если что. — Спасибо. За все. — Ну, пока не за что. «За то, что ты есть». Кружки опускаются на глянцевую поверхность стола с громким стуком. Юри вдыхает аромат чая и обхватывает чашку двумя руками, чувствует жар на ладошках. Между ними непонятная тишина — то ли неловкая, то ли уютная и греющая подобно той самой кружке с горячим напитком. Юри хочет выпрыгнуть в окно, но при этом остаться здесь навсегда. Они пьют чай, изредка переговариваясь, плавая в компании друг друга, отчего-то ощущая спокойствие и легкость, хоть на голову давила противная тишина, и нарушить ее могли только моторы машин за окном. — Ты, наверное, устал, — нарушил молчание Виктор, смотря на свои руки. — Хочешь отдохнуть? — Немного, — пробормотал Юри. Кацуки даже себе побоялся признать, что идет спать ради того, чтобы избежать напряжения между ним и Витей, надеясь, что к утру оно пропадет или станет меньше, как только парни друг к другу привыкнут. Виктор хмурый и задумчивый, каким Юри его никогда не видел, и это пугало до дрожи. Никифоров отводит его в спальню, перед этим затащив вещи туда же, и позволил найти пижаму и переодеться. Юри сначала возмущается, мол, поспит на диване — ему не сложно, но Виктор упертый, каким был всегда, утверждает, что диван — удел бессмертных из-за торчащих пружин. Он даже сидеть на нем боится. Поэтому Юри закутывается в одеяло и понимает: перелеты утомляют, а джетлаг тенью преследует его, поэтому сон пеленой накатывает почти моментально. Виктор смотрит на торчащие из кокона темные волосы, шепчет «Спи сладко» и идет мыть посуду.

***

Утро на радость солнечное. Юри просыпается и, потирая глаза, улыбается от мысли, что он наконец хорошо поспал. Подушка подобна облаку, простыни гладкие, а одеяло пахнет порошком и свежестью, вставать не хочется вовсе. Но Виктор явно не обрадуется, если Юри проваляется весь день, поэтому приходится нехотя слезать. Он нашарил рядом очки, натянул на нос и спустил ноги с кровати, натыкаясь на что-то мягкое, получая в ответ писк. Испугавшись, Юри посмотрел вниз и заметил сонного недовольного Виктора, который спросонья пытался понять, что происходит, дергая головой в разные стороны. — Вот дурак, — шепчет Кацуки и тянет парня за плечи. Тот неуклюже заползает на кровать и падает на подушку, обнимая ее руками и бормоча что-то на родном языке. Юри слезает, накрывает его одеялом и шлепает босыми ногами на кухню, чтобы приготовить завтрак в благодарность за гостеприимство. На пыльной кухне пришлось открыть окно и протереть стол как настоящей хозяюшке, не хватало только фартука, да пучка из волос. В холодильнике — пустота. Несмотря на то, что здесь жила мать Виктора, было чувство нахождения в берлоге одинокого холостяка, кем Виктор и является, которому лень доползти до ближайшего магазина. Юри пришлось постараться, чтобы как-то приготовить завтрак из двух яиц и овощей, найденных в недрах холодильника. Виктор вполз на кухню, обернутый в одеяло, словно после драки. Растрепанные волосы и сонное лицо позабавило Юри, а одеяло делало его еще более уютным и домашним, что нравилось, ведь Виктор не стесняется ходить рядом с ним в таком виде. Сейчас этот комок агрессии похож на маленькое пушистое облачко. — Доброе утро, — улыбается Кацуки и ставит на стол тарелку, с которой сразу плывет аппетитный аромат. — Вау, — удивляется Виктор и садится, перед этим споткнувшись об край одеяла и получив смешок от Юри. — Доброе утро! — Ты же видел, что в холодильнике? — поинтересовался друг и сел напротив, принимаясь за еду. — А что там? — пробубнил Виктор с набитым ртом. — Ничего. Ты ешь вообще? — Не успел купить еды, сам приехал позавчера только, — пожал плечами Никифоров, отправляя в рот очередной кусочек. — Очень вкусно! Японец покраснел и отвернулся в надежде, что Виктор не заметит, ведь это обычная яичница, но тот усмехнулся и стал смотреть на парня, подперев голову ладонью. — Юри, — позвал Виктор. — Пойдем куда-нибудь? — Куда? Витя пожал плечами: — Редко тут бываю. Давай выйдем и решим? Юри неуверенно кивнул. Собирались они недолго и в тишине, редко что-то обсуждая, от чего Кацуки чувствовал неприятную неловкость и забивал голову мыслями о своей скучности и неинтерестности перед Виктором, на которого ему было страшно даже посмотреть. Хотя тот всем видом пытался показать, что он не враг для Юри, что тот может не стесняться и не бояться, но, видимо, не получалось. На улице их застал холодный ветер и пришлось натянуть шарф до самых глаз. Они шагали по улице средь домов, по дворам. Юри оглядывал все вокруг изучающим взглядом, а Виктор наблюдал за его эмоциями и ослепляющим блеском в глазах. — Как грязно, — бурчит Кацуки и пинает банку, попавшуюся под ноги. Виктор смеется и рассказывает страшные легенды про грязную и противную Россию, преувеличивая и перевирая факты, но Юри ему не верит, молча закатывает глаза и продолжает пинать мусор на дороге. Виктор таскает его по улицам, выводит на арбат, где они виляют от одного магазинчика к другому. Юри смеется над Виктором, который пытается сделать идеальное селфи на Красной площади, недовольно ворча и замечая в себе глупые недостатки: то нос у него кривой, то щеки пухлые, то глаз косит. Весь день светит негреющее солнце и желание нацепить забытые дома солнечные очки растет и растет, пока Витя не выдерживает и не покупает новые у какой-то старушки в разноцветном платке. К ним пристают странные люди, пытаются что-то впихнуть в руки и орут вслед, на что Виктор кричит явно что-то неприличное в ответ и пихает непонимающего Юри дальше. Им весело. Правда весело. Весь напряг и неловкость испарились подобно туману. Смущение Юри уплыло вместе с кораблями, и Виктор радовался, слушая болтовню, исходящую из его уст. Они сидят на скамейке, листают фотографии, обсуждают свои глупые лица и смеются, смеются, смеются. Осознание того, что в холодильнике повесилась мышь, пришло только под самый вечер, когда фигуристы после веселого дня полного беготни по городу, возвращались домой и тащили пакеты с сувенирами и другими побрякушками, на покупку которых настоял Виктор. — Идем, Юри, я покажу тебе насколько прекрасен наш «Магнит», — торжественно заявляет Никифоров и хватает того за руку, и они почти бегом направляются за угол дома, потому что Витя забыл во сколько закрывается магазин, а кушать надо, хотя бы утром. Завтра тренировка. Закупились по-минимуму, оба уверенные в том, что много есть не будут и сидеть дома тоже, а на улице всегда есть кафе и другие магазины. Дома их встретила тишина, которую они сразу же нарушили смехом и шуршанием пакетов. Виктор прислонился затылком к стене, наблюдая за Юри, с улыбкой снимающим одежду и обувь, и впервые за долгое время чувствовал внутри легкость, словно в легких — облака. — Я тебя сначала даже испугался, — признался Кацуки, когда они уселись на диван греться чаем и теплыми разговорами. — Весь такой грозный, отстраненный. Недотрога. — Недотрога? — театрально удивился Виктор, вскинув брови. Юри засмеялся, прикрыв рот ладошкой и получив подушкой по лицу. — Эй! — вскрикнул он. — Сломаешь мне очки, я тебя изобью! Виктор прыснул, показывая всем своим видом, что Юри настолько невинен, что скорее смущенно обнимет его, нежели побьет. — Мы никогда не говорили об этом, но… как твое зрение? — осторожно спрашивает Витя, резко став серьезным. — Нормально, — краснеет Юри. — Оно недавно лучше стало, но без очков я не могу. Виктор кивает, и Кацуки решается задать вопрос, грузом висящий на языке уже давно: — А твои слова… — Правда, — перебивает он, и Юри затыкается, понимая, что разговор стоит закончить. Все же проблемы с соулмейтом и отношение к нему — личная и довольно интимная тема, о которой говорить не принято даже с самыми близкими друзьями. Никифоров аккуратно предлагает посмотреть фильм, лишь бы разрушить противную тишину и убрать подавленное выражение с лица Юри, который, кажется, уже начинает жалеть о полете в Россию. Парни договорились посмотреть что-то отстраненное и остановились на каком-то очередном мультике про животных. Решив, что диван слишком мал и неудобен (гадкие-гадкие пружины), Виктор затащил Юри в спальню, и они разложились на огромной кровати, положив под головы мягкие белые подушки. Одеяла смялись в ногах, пока парни в полумраке хихикали над пухлыми котами и собаками. Мультик, конечно, интересный, но усталость дала о себе знать тяжестью в веках, и Юри уронил голову Виктору на плечо, погружаясь в сон под тихие голоса персонажей. Никифоров же, до этого погруженный в мысли и давно потерявший нить сюжета мультфильма, вздрогнул от резко упавшего на него Кацуки. Он закрыл ноутбук легким движением руки и отложил его в сторону, не зная, что делать в такой ситуации: потрясти? Как-то аккуратно убрать голову? Вот и сидел несколько минут в такой позе и буквально боялся дышать — вдруг, разбудит. Но Юри проснулся сам, спросонься не понимая, что происходит, а когда дошло, раскраснелся как помидор и стал извиняться, на что Виктор просто уложил его спать и пополз на пол. Сильная рука остановила его, и Юри сквозь сон, лицом в подушку, пробубнил: «Дурак остнься здсь». Витя послушался, заворачиваясь в одеяло и чувствуя тепло другого человека рядом, уничтожая себя мыслями и новыми чувствами, ведь никто и никогда не сопел рядом ему на ухо, и это оказалось довольно приятным.

***

Юри раскидывает руки и скользит по гладкому льду, закрыв глаза. В нем целое море беспокойства, ведь не каждый день выпадет шанс тренироваться с русскими фигуристами, одними из лучших, под пронзительный взгляд их тренера. Виктор ловит его взгляд, облокотившись об бортик и усмехается. Юри чувствует себя не в своей тарелке очень сильно, но отбрасывает скованность и отталкивается правой ногой, делает обороты и приземляется, получая в спину хлопки. — Юри-и! — машет Виктор. Японец вздыхает и подъезжает к нему, а затем рядом из неоткуда появляется Яков с грозным, оценивающим лицом. — Никифоров, — сквозь зубы проговорил он. — Чего встал? Иди тренируйся, засранец. Витя улыбнулся и, поправив волосы, укатил, оставив Юри и Якова наедине. Кацуки сжался под сердитым взглядом. — Не знаю, что нашел в тебе Виктор, — произнес он. — Он полнейший эгоист в плане фигурного катания, настоящий монстр. И заметил именно тебя. Юри хотел вставить слово, но тренер продолжил: — Риттбергер у тебя хорош, — пожал плечами он. — Показывай, что умеешь. Парень смущенно кивнул и отъехал, чтобы откатать вызубренную короткую программу и не заметил прожигающий взгляд голубых глаз. Все тело заискрилось. Он резко остановился, царапая лед, и посмотрел на Виктора, который молча глядел на него бездонно, гипнотизирующе, даже мягко. Это буря, это метель и снежинки на волосах, это яркий свет фонарей и неоновые надписи на стенах. Яков видит. Яков прикрывает рот рукой, вглядываясь в пожар между двумя фигуристами: это безумно, это по-настоящему. Юри разжимает кулаки и скользит под мелодию льда и коньков, а Виктор присоединяется, прокатывая мимо, вращаясь и ловя взгляд Кацуки. Искры на кончиках пальцев и зубчиках коньков. Они кружат синхронно, не замечая этого и друг друга, зато Фельцман и подошедший Плисецкий с бутылкой воды в руках, видят. Грация пары на катке, которая пылала подобно фейерверку, обволакивает их горячей волной. — Молчи, Юра, — тихо сказал Яков. — Они должны сами понять. Тот кивнул с широко распахнутыми глазами. Раздевалка пуста и пахнет потом, смешанным с дезодорантом. Юри морщится, смотря на Виктора, надевающего серый свитер. После тренировки на него странно поглядывал Плисецкий и Яков, что, наверное, было оправдано — чужак на чужой земле. Витя задумчиво уставился вперед. — Виктор? — Давай уедем. — Уедем? — На пару дней, в Петербург, — устало улыбнулся и заглянул прямо в глаза, пронзив до дрожи, как тогда, на льду. — Часов двенадцать на машине, даже меньше. Вернемся как раз к началу соревнований. — Но зачем? — спросил Юри, садясь рядом на скамейку. — Не могу терпеть этот город, не могу спокойно тренироваться. Поехали? Кацуки уставился в пол, украшенный черными разводами, и не знал, куда деваться, лишь бы не выглядеть так глупо и нелепо. — Юри? — позвал Виктор, положив руку тому на плечо. — Пожалуйста? — Поехали. У Виктора горят глаза огнями, которые Юри ловил своими. Виктор хватает его за руку и тащит в океан странных, захватывающих и нежных чувств. Виктор хватает его за плечи, окунает в разноцветные воды вибраций и колебаний счастья и красоты: проходит мимо, захватывает полностью и не отпускает, все держит, сильно сжимает плечи своими тонкими пальцами и улыбается. Загадочно. Грустно. Сдержанно. Пугающе. И лишь притягивал к себе и своей улыбке веревкой, толстой нитью. Очаровал. Влюбил.