Смотри только на меня

Петербург — это серость неба и редкие закаты, неровные выступы на узорчатом тротуаре и паутинки трещинок на домах, яркие огни ночью и волшебство уличных музыкантов. Петербург — это километры прогулок, миллион запахов, шелковая гладь и выпечка. — Юри, ты должен попробовать эти плюшки, — говорит Виктор, забирая коричневый бумажный пакет у миловидной женщины и протягивает его прямо в руки. Он пожимает плечами, доставая лакомство, и не успевает даже куснуть, как уже утянут Виктором по улице дальше, перепрыгивая через лужи после недавнего дождя. Петербург — это сырость после ливней, запах мокрого асфальта и неожиданная радуга. Резкий свист ветра, путающий волосы, гладящий щеки, обнимающий за плечи. Пар над стаканчиком кофе. Виктор вдыхает аромат и улыбается, ловя довольный взгляд Юри под светом уличных фонарей. Латте с малиновым сиропом сладостью ощущается на языке. Виктор проводит его через большую горчичную арку, и пред взором открывается Дворцовая площадь огромной поляной, окруженной зеленоватым зданием Эрмитажа. Глаза Кацуки бегают по белым оборкам, по памятникам на крыше, по барельефу высоченной Александровской колонны, к которой они медленно идут. Виктор накрывает свой кофе крышечкой и останавливается перед ним, широко улыбаясь. — Давай танцевать, Юри! — предлагает он, подходя ближе. — Прямо тут? — краснеет тот. — Я покажу тебе свою произвольную программу прямо здесь! Юри смеется, когда Виктор начинает кружиться и не может справиться с ногами, запинается и почти проливает кофе, но вовремя останавливается. Он глупо улыбается, поправляет шарф и склоняет голову, стреляя голубыми искрами глаз прямо в Юри, и тот срывается с места, оббегает вокруг и раскидывает руки. Витя ловит его и тащит дальше под веселые смешки, и никакие глазеющие людишки не могут прервать их уютную идиллию. — Виктор, фотографируй! — воскликнул Юри, подбегая к колонне — в серединку. Никифоров быстро достает телефон, делает три — на всякий случай — фотографии и ведет его дальше. Петербург — это кричащие по утрам чайки, водная гладь и узоры на мостах. Дворцовая набережная, мирно текущая Нева и виднеющаяся вдалеке Петропавловская крепость, сияющая даже без солнца своим золотым острым шпилем. Юри вдыхает запах. Виктор выводит его на, кажется, бесконечный Троицкий мост и опирается на ограждение, всматриваясь в даль. — Я живу этим городом, — улыбается он. — Его мостами, домами, погодой, людьми. Петербург — это сочно-зеленые парки и золотые купола. Юри восхищенно глядит на Виктора, всматривается в блестящие глаза, и по венам проносятся искры, готовые вот-вот вырваться наружу с кончиков пальцев. Петербург — это музыка шуршащих листьев под ногами, холодные руки в тонких перчатках. Юри теплом ощущает любовь в голосе и словах Виктора, в его движениях и горящих глазах — он влюблен. Маска, приклеенная почти намертво, никогда не скроет любовь, а ее в Вите достаточно, просто он притворяется равнодушным. Юри чувствует. — Раньше я очень часто гулял, — рассказывает Виктор. — Сбегал из дома, когда там была полная разруха после смерти бабушки. — Она много значила для тебя, — осторожно предполагает Юри, боясь спугнуть не очень шибкого на откровения Виктора. — Очень, — кивает он с улыбкой. — Она была для меня авторитетом. Водила на танцы, подарила первые коньки. Помню, я испугался. Размышлял: как это? Разве возможно устоять на двух тоненьких лезвиях, да еще и на льду? Юри смеется, вспоминая себя в детстве: его посещали точно такие же мысли. — И когда я смотрел на них с дедушкой, думал: вот она — настоящая любовь. Улыбка мигом меркнет, тухнет, как лампочка, с треском и осколками осыпается на пол. — Они разбежались, потому что она нашла настоящую родственную душу. Да, спустя много лет, но нашла, прожила с ним остаток жизни. И все. Чувства будто пропали. Да как это возможно? Кто такие эти чертовы соулмейты? — Это сильнейшая связь, — вздыхает Юри. — Ее не обманешь. — Ненавижу, — буркнул Никифоров, отводя взгляд. Юри съежился, не до конца понимая, что еще можно сказать и не разозлить Виктора сильнее. Но тому, кажется, нормально: продолжает разглядывать очертания домов вдалеке и разводы на реке. Петербург — это разговоры, маленькие радости. Улыбки — веселые, грустные. — Прости, если задеваю тебя. Извинился. — Все в порядке. Петербург — это медленно рассекающие водную гладь теплоходы и катера, корабли-гиганты. — Врешь. — Может быть.

***

— У тебя дверь снизу грязная, — замечает Юри, когда они поднимаются на этаж к квартире Вити. Тот ойкает, вспоминая как чуть ли не каждый день к нему долбится Плисецкий, и усмехается: — Странно. Дома на Виктора набрасывается соскучившийся и во всю гавкающий Маккачин, сбивая хозяина с ног, вылизывает его лицо под смех и просьбы остановиться, а затем замечает нового человека и наваливается на него. Витя благодарит соседку за то, что присмотрела за собакой, и та мило улыбается и говорит лишь: «рано». Рано. Как много еще предстоит пройти — отборочные, финал (он явно уверен в себе). И так сильно хочется разделить победу с Юри. Простите, что? — Не смей убивать его, — приказывает Виктор, оттаскивая пуделя от мокрого Кацуки, который разложился на полу, поглаживая шерстку цвета молочного шоколада, и, видимо, вставать не собирался. — До утра валяться будешь? — спрашивает Витя, снимая пальто. — Да, — только и говорит он. — Пойду на разводные мосты без тебя смотреть, — пожимает плечами Виктор, плюхаясь на диван. Юри садится, и непослушная челка падает на глаза. Он смотрит на Никифорова, блаженно развалившегося на диване. Сладко. Чувствует себя как дома. — Как же хорошо, когда спину не царапают пружины, — выдыхает он. — Говорю же матери: давай купим новый. Не-ет. Ни в какую. Воспоминания. Юри быстро избавляется от куртки и залезает к нему, располагаясь в ногах, а следом на них прыгает Маккачин, вырывая из Вити недовольный стон. — Зато у тебя глаза с диваном сочетаются, — выпаливает Юри, а потом, поняв, что за глупость сморозил, закрывает руками лицо. — Таких комплиментов мне еще не делали. Петербург — это клетчатые пледы, кружка чая, мягкие игрушки под боком. Кря. — Это еще что такое? Кря. — Не пугайся, это мне сообщения приходят. Юри закатывает глаза, откидываясь на спинку. Виктор аккуратно достает телефон, стараясь не спихнуть с себя собаку в придачу с Юри, и читает: «ты с ума сошел?» «не смей игнорировать меня» — О, это Юра, — лыбится он, быстро стукая пальчиками по экрану, набирая ответ: «отвали». Откидывает телефон, подкладывает руки под голову и хитро смотрит на Юри, который смущенно ерзает и трется о его ноги. — Мы уехали толком не сказав ничего, — замялся Кацуки, поглядывая на расслабленного Виктора, которого, казалось бы, не волнует ничего. — Тренер не загрызет? — Загрызет. Сожжет. Развеет прах над льдом, отполирует им коньки, — усмехается он. — Плевать. Хочешь есть?

***

Две половинки моста — две половинки души. Юри держит в руке телефон с открытой камерой, другой придерживая сонного Виктора, прилипшего к боку, лениво наблюдающего за разводом Дворцового моста и радующегося внутри до бури восхищению Юри. Поделился своей любовью к родному городу, тот разделил ее, впитал, вдохнул в легкие, почувствовал. Петербург — это огни вдоль дорог, тепло между душами, нежные случайные прикосновения к коже. Виктор — актер, притворяется бесчувственным, но любовь — это делиться с родственной душой самым близким, ярким, родным, дорогим. Впустить к себе, позволить пролезть вглубь сквозь колючки и ветки, под кожу, вырезать среди ребер свое имя. Петербург — это дом. Дом там, где любовь.

***

— Я больше закаты люблю, — говорит Юри, пока осторожно вышагивает по крыше под пристальным взором Никифорова. — Но встретить рассвет здесь — классная идея. Виктор улыбается, сидя на холодной и грязной поверхности, представляя, как потом начнет судорожно отряхивать задницу, но сейчас его волновало это в последнюю очередь. — Сядь уже, — смеется он. — Смотри, солнце встает. Юри оглядывается и подставляет лицо только-только появившимся лучам огненного диска. Небо окрасилось в яркий мандариновый цвет в месте, где горизонт целует землю, и плавно переходил в грушевый, акварелью расплывался янтарем. Юри садится, прижимается плечом к Виктору и морщится от яркого света. Никифоров всегда удивлял Юри, но сейчас, когда он ожидает от него какой-нибудь шутки или глупости, Витя, смотря в никуда пустым взглядом, начинает читать стихи: — Я вас любил. Любовь еще (возможно, что просто боль) сверлит мои мозги, все разлетелось к черту, на куски. Черт знает, как они забрались на крышу, чтобы встретить рассвет, но оказалось сидеть на высоте, над городом, слушать вой ветра, который словно пальчиками перебирает волосы, смотреть на ряд одинаковых домиков перед собой, тихонько переговариваясь и хихикая, — приятно и уютно. — Я застрелиться пробовал, но сложно с оружием. И далее, виски: в который вдарить? Портила не дрожь, но задумчивость. Черт! все не по-людски! Виктор читает на русском, уверенно и четко, сосредоточено и легко. Вздыхает, понижает голос на тон ниже, иногда выкрикивает, но сидит спокойно, апатично глядит перед собой. Юри ни слова не понимает, но с таким восхищением смотрит на его профиль, черты лица: на ровную линию скул, вздернутый носик, блестящие сапфировые, морские глаза, на губы, с которых летят красивые слова — строки стиха. Виктор как зимний мороз — ледяной, гладкий, резкий, цепляющий. — Я Вас любил так сильно, безнадежно, как дай Вам бог другими — но не даст! Виктор как теплый камин: всего лишь подкинешь дров — щепотку заботы, и он начнет гореть, греть, отдавать тепло. — Он, будучи на многое горазд, не сотворит — по Пармениду — дважды сей жар в груди, ширококостный хруст, чтоб пломбы в пасти плавились от жажды коснуться — «бюст» зачеркиваю — уст!* Юри знает: Виктор Никифоров особенный. Для него. Солнце спустя недели серых туч и дождей. Свет, огонек, тонкая ниточка, звезда на темном бесконечном небе, созданная только для него, для Кацуки Юри. — Вау. Про что этот стих? — спрашивает Юри, все еще глядя на Виктора, который полностью утонул в своем мирке и очнулся только спустя несколько секунд. — О любви, — улыбается. Кольнуло. Виктор дергается и резко закрывает глаза, трет пальцами, а потом, открыв, понимает: зрение прорезалось, стало идеальным, безупречным. Он смотрит на обеспокоенного Юри и видит его буквально по-новому: четко, каждую черту, каждую родинку, каждый шрамик. Виктор уже несколько дней не носил линзы, потому что зрение становилось все лучше и лучше, что пугало и тревожило его. Кто? Этого не должно было произойти. — Все в порядке? — спрашивает Юри. — Да, — кивает Виктор, разглядывая его. Хорошо, что первым, кого он увидел, оказался Юри. Он трясет головой, чтобы отогнать мысли-стрелы, проносящиеся молнией. Сейчас не время, но глаза начинает противно щипать от ощущения, что где-то есть человек, который его любит и, возможно, Никифоров знает его. Может, это знакомый. Может, его фанат. Единственное, чего хочется Виктору — никогда не знать его, никогда не слышать и не видеть. Слишком сильно он боится этой связи, слишком сильно боится быть обманутым и сломленным. Но Судьбу не обманешь, связь не порвешь и не сможешь сбежать — догонит, нагрянет бурей и свяжет веревками, да так, что натрет запястья до крови. И хоть кричи до треска окон — любовь найдет, поразит стрелой, зажжет бенгальский огонь чувств и не отпустит никогда. Ты только держи, не отпускай, хватайся лапками. Юри тянется. Тянет руки, хватает его за плечи, утыкается носом, щекочет дыханием шею и вдыхает апельсиновый запах. — Это было очень красиво. Почитай мне стихи еще.