Part 1.
9 февраля 2017 г., 13:47
Это увлечение некой золотоволосой личностью началось у Ивана ещё осенью прошлого года.
Как это произошло? Поверьте, банальнее истории и придумать нельзя. Словно этот случай был кадром из какой-то романтической истории, а не реальной жизнью. Да и, сам Брагинский никогда бы не подумал, что влюбится в этого с виду простого паренька, что называется, с первого взгляда. Хотя, нет, вру. Не с первого. Русский наблюдал за, как позже выяснилось, Альфредом Джонсом, в течении всего учебного года. И чем больше Ваня изучал этого человека, чем больше узнавал о его жизни, приоритетах, увлечениях, характере, тем сильнее становилось это сладостной болью щемящее в груди чувство. Вначале это была просто влюблённость, но потом она постепенно переросла в то, что многие писатели и поэты из самых разных стран восхваляли в своих работах на протяжении целых веков.
Первая их встреча произошла в один из тёплых солнечных дней начала октября. Иван, который уже давным-давно проклял свою непунктуальность, в очередной раз проспал. То ли это так будильник барахлит, то ли Иван забыл его завести, то ли Брагинский спал как богатырь, и даже звон не смог его разбудить, итог один — русский проснулся за двадцать минут до начала занятий, суматошным вихрем носился по квартире, а затем, чуть не забыв запереть за собой дверь на ключ, вылетел из дома.
Ночью на улице был ливень. Машины, с бешеной скоростью проносящиеся мимо Вани, то и дело норовили забрызгать обувь вылетающими из-под колёс каплями грязных луж. Как ни старался Иван двигаться как можно быстрее, небольшие каблуки его туфель скользили по грязи, чуть ли не заставляя парня потерять равновесие и с хлюпаньем плюхнуться на землю.
И всё же, сегодня фортуна не была благосклонна к нему.
Когда Брагинский с облегченным выдохом занёс ногу над ступенькой крыльца своего университета, на него с немереной силой налетел, видимо, такой же товарищ опоздавший, сбив с ног. Русский неловко упал на крыльцо, стукнувшись копчиком.
— Извините, я… — недоговорив, осёкся Иван, столкнувшись взглядом с прекрасными, цвета неба и морей, глазами.
В отличии от самого Ивана, этому парню повезло гораздо меньше. Русский отделался лишь повреждённым участком спины, а блондин плюхнулся прямо в грязь.
«Как бы не сломал себе чего, ненароком», — мысленно обеспокоился об этом «товарище», не отрываясь от такого откровенно наглого разглядывания чёрт его лица.
— Эй, парень, ты в порядке? — раздался голос блондина над его лицом. Ваня даже не понял, когда тот успел подняться с земли, — Тебя как зовут?
— А, я… — от неожиданности вопроса замялся Иван, чуть покраснев, — Иван я. А ты?
Незнакомец аж просиял, а в глазах зажглись радостные огоньки. Парень вскочил на крыльцо, принял статную позу и с важным видом какой-нибудь многозначительной персоны выдал:
— Альфред Джонс! — с приподнятым подбородком воскликнул блондин, активно жестикулируя при этом, — Для друзей просто Альфред. — Новоиспечённый знакомый протянул русскому ладонь, помогая последнему подняться с крыльца, — Опаздываешь?
— Как и ты. — Пытаясь сохранять безразличный к произошедшему вид, пожал плечами Иван и машинально отряхнулся от пыли.
От не очень то завлекательной беседы их отвлёк звонок, оповещающий о начале занятий.
— Ладно, пока! — Ваня проводил взглядом исчезающую фигуру и, мотнув из стороны в сторону головой, словно отгоняя наваждение, как ошпаренный бросился ко входу.
Всё время, проведённое на учёбе, Иван витал в облаках, совершенно игнорируя объяснение новых тем. В тетрадке для конспектов так и не появилось и одной записи, даже строчки. Некоторые из преподавателей интересовались самочувствием обычно очень старательного и внимательного Брагинского, который чересчур странновато себя вёл, по их мнению.
А причиной являлся Альфред.
После окончания занятий, Ваня как обычно решил посидеть со своим другом Франциском в кафе.
— Так что ты знаешь о нём? — Деловитым тоном спросил русский, с глухим стуком поставив чашку с недопитым кофе на стол.
— Ах, от чего же такая заинтересованность, Mon cher? — словно кот, мелодично промурлыкал Бонфуа, опираясь щекой о руку, — Неужели не ведающее любви русское сердце наконец-то растопило лёд своей неприступности? Милый мой, ты не представляешь, какое тебе откроется счастье, если ты полностью погрузишься в омут этих сладостных чувств, — мечтательно прикрыл глаза француз.
— Скажешь ещё, — хмыкнул Иван, кутаясь в шарф. Он всё ещё не до конца осознавал свою влюблённость по отношению к этому жизнерадостному парню, — Впрочем, от бабника всея университета я ничего другого услышать не надеялся.
— Ох, Mon ami, я вовсе не бабник, — обиженно надул губы Франциск, — Просто мне нравится дарить окружающим любовь и получать её взамен, что у меня очень хорошо получается. Скажи же, ведь я очарователен, — поправил Бонфуа мягким движением руки выбившуюся из-за уха прядку волос.
— Артур вовсе так не считает, — расплылся в едкой ухмылке Брагинский. Он прекрасно знал, как француз в последнее время сильно увлёкся англичанином, — И всё же, мы отвлеклись от темы.
— Ах, Иван, просто Артюр слишком заносчив и не понимает, что испытывает ко мне, — словно в подтверждение своих слов, он слабо кивнул. Вообще, Франциск был человеком хорошим. Но бабником. Каждый месяц, да что там, месяц, почти что каждую неделю он менял своих пассий. Как перчатки, ей Богу. На памяти русского, самые долговременные отношения, длившиеся почти два месяца, были у Бонфуа только с Антонио — горячим испанским парнем, который сейчас вовсю, как рассказывал француз, ухлёстывал за Ловино — донельзя капризным и вредным итальянцем. И как Фернандес его только терпел. Так как Фрося, (как ласково называл пепельноволосый француза) был, что называется, первым парнем на деревне, он всегда был в курсе последних событий, а также знал очень многое и больше о всех и вся. Именно поэтому для него не составило никакого труда поведать Ване всё, что он знал об этом «глупом америкашке», как выражался он сам, после чего ловил на себе недовольный взгляд Брагинского из-под хмуро сведённых бровей, и тут же замолкал, — Альфред Джонс или же Альфред Франклин Джонс, — в кои-то веки серьёзно начал Франциск, — Главный обалдуй всей его группы. Насколько я знаю, и дня не проходит, чтобы он не вытворил что-то из ряда вон выходящее, но в то же время очень надоедливый америкашка, который постоянно что-то жуёт и одновременно говорит, никаких манер, через слово вставляя своё коронное « Я — Герой!». Обожает видеоигры, ужастики и гамбургеры с колой. Этот парень прекрасно подходит под фразу «Стереотип на стереотипе и стереотипом подгоняет», — вспоминая русский диалект, который часто проскальзывал в речи Ивана, проговорил Бонфуа, — А ещё, он также является названным младшим братцем моего дорогого Артюра, пускай и не родным. Не самый лучший ты выбрал вариант, милый.
— Я ещё ничего не выбирал, не неси пурги, — отрезал Брагинский, — Я просто интересуюсь.
— Ну да, ну да… — хмыкнул француз. Он знал русского уже довольно давно и у него были с ним замечательные взаимоотношения. Как-то раз Франциск даже пытался стать Ване кем-то большим, чем просто другом, но получил отказ, после чего с выкриком « Почему ты так жесток?!» объявил Ивану бойкот, который не продлился долго. Позже Бонфуа сам извинился перед русским, вернув всё на места, — И что же ты собираешься делать? Подойдёшь к нему и расскажешь ему о своих чувствах, будешь подкидывать записки?
Немного помедлив, русский ответил:
— Пока что буду просто наблюдать за ним со стороны, — задумчиво протянул Иван, вырисовывая пальцем по запотевшему стеклу окна незамысловатые узоры, — А дальше посмотрим.
— Даже не хочешь узнать его адрес? — удивлённо при поднял брови Франциск.
— Пока что нет.
— Ключевые слова — «пока что», — многозначительно хмыкнул француз и одарил Брагинского заговорщицким взглядом хитрых, будто кошачьих глаз.Адамс предстала перед взором Брагинского.
Каким же образом русский наблюдал за американцем?
В основном, это были подслушивания разговоров одногруппников, наводящие вопросы в сторону преподавателей, крупицы информации, которые он иногда черпал из рассказов Франциска, яростно пытающегося помочь своему неопытному в любовных (а Бонфуа был уверен, что именно любовных) делах другу. Как-то раз Иван даже проследил за Альфредом после окончания занятий, настолько большой интерес вызывал у Вани этот парень. Таким образом он и выведал адрес американца. Жил тот на углу совсем неприметного переулка, в частном доме, что находился не так уж и далеко от их университета. «И как он умудряется опаздывать чуть ли не ежедневно?», — дивился Иван.
Окончательно осознать свою любовь к этому парню Брагинскому помог один случай.
Мороз, которым одарил город очередной зимний день, заставлял улицы пустеть. Все нормальные люди отсиживались дома, ибо выходной день располагал к этому. И, как назло, именно в этот день у Ивана закончился корм для его любимого, но до ужаса прожорливого кота — Васьки. Утром (а Ваня был любителем поспать до обеда) важный пушистый комок запрыгнул хозяину на ноги и собственнически принялся ходить по Ивану, мягко переступая лапками и требовательно мяукая. В итоге кот был захвачен в объятия, но ненадолго. С боем Васька вырвался из крепко держащих его рук и хозяину, волей-неволей, а пришлось одеваться и шагать в магазин.
То и дело натягивая шарф на нос, русский быстро шагал вперёд. Из-под шарфа изредка доносилось недовольное мычание и ворчание. А впереди его ждал «небольшой» сюрприз.
На тротуаре стоял никто иной, как Альфред Франклин Джонс. И прижимал к себе щеночка, что так заботливо был спрятан в большую размером шапку. Американец так ласково его поглаживал и при этом приговарил что-то вроде «я спасу тебя, я же Герой», что у Ивана приятно кольнуло в груди. Вид Альфреда, пытающегося согреть маленькое беззащитное существо, заставил приятными потоками разлиться по всему телу чувство, согревшее Брагинского. Русский так и оставался стоять как вкопанный на месте, продолжая наблюдать за Джонсом вплоть до того момента, как они с щенком скрылись за поворотом. И именно в этот момент русский понял, что прав был Франциск.
«Я его люблю».
Иван продолжал наблюдать за объектом своих вожделений. В таком ключе и прошёл весь учебный сезон.
***
Иван добросовестно наблюдал за Альфредом весь год. Благодаря своим наблюдениям он узнал адрес золотоволосого без помощи Бонфуа, также о двух его братьях — Артуре и Мэттью. Первого он знал по рассказам француза и, действительность оказалась даже хуже рассказов Франциска, что было удивительно — Бонфуа любил преувеличить и приукрасить, делая из мухи слона. Кёркленд был саркастичен и заносчив до безобразия. Русский искренне недоумевал, за какие-такие заслуги француз восхвалял и чуть ли не сравнивал с ангелом небесным, даром, что в божества не воздвигал. Сам Альфред относился к Артуру снисходительно, периодически подкалывал, а Кёркленд любил одарить «тупого младшего братца» порцией обычно бестолковых, но иногда и дельных советов. Глупые шутки, которые Джонс устраивал для уже совсем подуставшего от этих глупостей, Артура, обычно либо раскрывались ещё до их свершения проницательным умом англичанина, а затем зачитыванием нотаций, либо же заканчивались руганью, выяснением отношений и длящейся как минимум недели две ссорой. В итоге, конечно же, смирились, но затем всё могло начаться сначала. «В семье не без урода» — гласит исконно русское выражение, которое с поразительной точностью могло бы охарактеризовать Альфреда — «урода» в нашем случае, что так досаждал не только его старшему братцу, но и другому, который заметно отличается от Джонса характером, но был почти неотличим в плане внешности, что вводило в заблуждение многих окружающих. А звали этого парня Мэттью. Мэттью Уильямс. Матвей (как по-русски окрестил его Иван) был тихим и неприметным юношей и без надобности никем не был замечаем. Но вот когда его «любимый» родственничек, что так сильно был похож на него личиком и любил накосячить, вытворял несусветную, выводящую из себя чушь, порцией «люлей» награждали не виновника, а его ни в чём неповинного брата. К несчастью, из-за путаницы в следствии их схожей внешности, Уильямса принимали за Альфреда. Потом, конечно, опоминались и приносили Мэттью свои извинения, на что канадец лишь улыбался и кивал. Хотя, у него не раз появлялось желание как следует накостылять брату за его выходки, в силу своего мягкого характера, парень сдерживал себя. Артур же никогда не был зол на Мэттью, ибо просто не за что, да и бедного Матвейку он в упор не замечал. Вот такая семейка***
С наступлением каникул у Ивана не было возможности привычно наблюдать за американцем. Последнего почти не наблюдалось около своего дома, сколько Брагинский не крутился рядом с ним. Да и, было просто некогда. Русский был занят поиском работы на время каникул. Если во время учёбы его спасала стипендия, то теперь на одной только помощи родителей не проживёшь. И вот, когда он в очередной раз рассматривал стенд с объявлениями на наличие чего-нибудь занятного, его внимание привлекла маленькая бумажка, что болталась в самом углу и была почти незаметна среди различных цветастых объявлений с крупными печатными буквами. В объявлении было отчётливо разъяснено, что в почтовое отделение срочно требовался почтальон. Телефон и адрес указаны там же. То, что надо. По дороге домой Иван позвонил по нужному номеру. Трубку взяла женщина, судя по голосу, преклонных лет. С еле слышной хрипотцой, что проскальзывала в её словах, она доходчиво объяснила Брагинскому, что тому нужно делать, куда приходить и во сколько. Вера Евгеньевна, как она сама представилась, по их первому разговору создала впечатление солнечного, приветливого человека. Если это впечатление не обманчиво, проблем с начальством у русского не будет. Чтобы добраться до дома, Ване приходилось проходить мимо переулка, в котором находилось место жительства американца. Как бы невзначай, он решил прогуляться и свернул за угол. Прошагивая около дома Альфреда, Иван бросил тоскливый взгляд на окна второго этажа (где предположительно была комната Джонса), крышу, крыльцо, забор и медленно перевёл взор на почтовый ящик, расположенный на калитке. Посмотрел на объявление, которое сорвал со стенда какие-то десять минут назад. Потом на ящик. Снова на объявление. Опять ящик. И его голову соизволила посетить светлая мысль, что не могла всплыть из потоков сознания во время поочерёдного рассматривания ящика и бумажки. «Я же могу писать ему!»., — вспышкой промелькнула в голове идея, сформулированная в более-менее чёткой форме. А русский уже мчался домой. Нетерпелось приступить к написанию. В первые секунды осмысления эта мысль показалась бредовой. Ну напишет он ему, признается в своих чувствах, а что дальше? Скорее всего, американец сочтёт эти письма за чью-либо шутку, как бы месть за свои подколы. А если просто проигнорирует? Нет, это навряд ли. Он слишком любопытный, Иван держал пари, что он не только свои — чужие письма не против почитать. А вдруг у него уже есть пара-тройка поклонников, что также шлют ему послания и Брагинский не первый? При этой мысли щёки Вани вспыхнули от ревности и ненависти непонятно к кому, но через минуту уже приняли привычный бледный цвет. Ибо не может такого быть. Альфред — не Франциск, не встречается с кем попало. Да и, встречался ли он с кем-либо раньше? В этом были большие сомнения. Так что, Иван решил, что его подозрения беспочвенны. Осталось только понять, о чём писать. Признаваться в любви, вот так, сразу — будет слишком неожиданно. Джонс просто-напросто испугается такой внезапности и уберёт письмо с глаз долой. Но если так, о чём же ему писать? Сидя за столом, дома, Брагинский держал ручку и нервно постукивал ей о деревянную поверхность. Поставив локти на стол, он упёрся головой о кисть одной из рук и задумчиво обводил взглядом чистый лист бумаги. Вот так, просиял идеей, а как изложить на письме свои мысли — непонятно. Спустя минут пять отчаянные попытки сломать себе голову, но вынудить из шального потока информации что-то стоящее, Иван бросил это дело. Поднявшись с насиженного местечка, русский принялся мерить большими шагами пол в его комнате, без особого интереса разглядывая в некоторых местах скрипучий ламинат. Ваня остановился посередине комнаты и поднял взор на свой большой шкаф, забитый фолиантами разных издательств, годов и содержания. Его внимание привлекла одна из его любимых книг. Аккуратно раскрыв створки шкафа, он бережно взял в руки книжку. Её обложка была чёрно-белой, по центру располагалась иллюстрация к самому роману, смысл которой пепельноволосый пытался постигнуть уже продолжительное время, ибо изображение некоем образом не вязалось с самим содержанием. Надпись над картинкой гласила на старый манер: «Новый детективъ», а слова под иллюстрацией оповещали: Борис Акунин. «Азазель». Этот автор хоть и не являлся коренным жителем России, его истории всегда восхищали Брагинского. Настолько он завлекал своими загадками, своей изящной письменной речью и неожиданными поворотами событий, что не читать его книги взахлёб, наплевав на окружающую действительность, почти невозможно. Давным-давно, где-то года четыре назад, после прочтения этой захватывающей истории, русского принял в свои объятия всепоглощающий восторг. После той книги Ваня всегда мчался в книжный магазин, как только он узнавал о новой, сотворённой его любимым автором, книге. «А ведь Альфред ничего не знает обо мне». И эта мысль прошлась по разуму Ивана как гром среди ясного неба. Вернув драгоценный для его хозяина фолиант на место, русский кинулся к своему брошенному листву бумаги и ручке. Вопрос, что писать, отпал как-то сам по себе. И Брагинский принялся строить незамысловатое послание своему возлюбленному.«Здравствуй, Альфред.»
«Пишет тебе твой тайный поклонник. Ты можешь удивиться, но я знаю о тебе многое. Нет-нет, не пугайся, я не какой-то секретный агент, посланный выведать твои тайны в своих целях. Ты же сейчас об этом подумал, да? Прекращай читать столько комиксов. Так как мои знания о тебе достаточно обширны, а ты сам даже не представляешь, кто я такой есть, я решил написать это небольшое послание. Афишировать своё имя я не буду. Мне хотелось бы рассказать тебе о своей любимой книге. Это роман Бориса Акунина под названием „Азазель“. Главный герой истории — юноша 21 года возраста с красивым именем Эраст Фандорин. В 19 лет он остался круглым сиротой — матери с рождения не знал, а отец, горячая голова, пустил состояние на пустые проекты. Сначала быстро разбогател, а потом, спустя пару лет, также быстро разорился. И вот, стал служить Эраст Петрович в сыскном управлении. Был он чиновником 14-го класса, а подобных в те времена почти что за нелюдей держали. Разве что бить не смели, и то не всегда, если вспомнить коллежских регистраторов, да станционных смотрителей. 13 мая 1876 года из газет он узнал об одной странной выходки представителя „золотой молодёжи“ — Кокорина. Этот молодой человек, вдоволь попозировав на публику, как ни в чём не бывало приставил дуло пистолета к виску и выстрелил. Вроде бы, обычное дело, самоубийство, но всё оказалось куда сложнее. В этом деле участвовал целый заговор, главой которого оказалась совершенно непримечательная дама — владелица интерната. Главного героя ожидали интереснейшие приключения. Те неожиданные повороты истории, те предательства, те попытки убийства навсегда остались в моей памяти. Скажу лишь, что Фандорин в конце истории получил контузию, его виски покрылись белоснежными инеем, а сам он остался заикой на всю оставшуюся жизнь. С тех пор я стал большим фанатом творений Акунина, но ещё ни одна его книжка не оставила на мне такого неизгладимого впечатления, как „Азазель“. Однако, и остальные его романы ничуть не хуже, также интересны. Вот и всё, что я хотел тебе рассказать. Буду очень рад, если ты ответишь.Твой Аноним».
Пробежавшись ещё пару раз по написанному тексту и оставшись вполне довольным результатом, Иван достал из нижнего ящика стола конверт. Когда письмо было уже аккуратно сложено и положено в конверт, Брагинский оставил пустыми все графы для заполнения обратного адреса и адреса получателя, написав только имя. «Альфреду Ф. Джонсу». Русский взглянул на часы и обстановку за окном. Было уже довольно позднее время. По улице шагали редкие прохожие, иногда слонялись компании пьяных подростков. Вечернее небо озарялось снизу равномерным светом фонарей, к которым стремились мотыльки. «Тик-так, тик-так, тик-так», — мерный звук тикающего «Биг-бена», как прозвал эти массивные часы с неспеша покачивающимся маятником сам Иван заставил его вынырнуть из своих невесёлых мыслей. Стекло, закрывающее циферблат и маятник, давным-давно покрылось от своей древности маленькими трещинками, которые с большого расстояния и не были толком заметны. А деревянный корпус сплошь испещрён царапинами. Удивительно, но несмотря на свою старость, эти часы не желали останавливаться. Сделав несколько шагов вперёд, Брагинский провёл рукой по шершавой неровной поверхности и блаженно улыбнулся, отдаваясь нахлынувшим на него воспоминаниям. Ведь у этих часов была своя, необыкновенная история.***
— Апчхи! — звонко раздался по дому исходящий откуда-то со входа «чих», за которым последовало громкое сопение и шмыгание носом. Красный от мороза, но очень довольный мальчик стоял на пороге, улыбаясь во весь рот, в котором были видны дырки вместо зубов. У парнишки уже выпала большая часть молочных зубов (ведь ему уже целых шесть лет), а коренные ещё не выросли. Мальчишка любил в задумчивом состоянии трогать языком дёсна, в которых уже прорезались новые зубки. А как удобно свистеть! Когда мальчик заливался, будто птичка, все соседские ребята, (большинство из которых младше парнишки) завистливо хмурили брови и, демонстративно разворачиваясь спиной к свистящему, уходили, желая как-то обидеть своим уходом, но ребёнку было как-то всё равно. Звали этого мальчика Иван. Но так к нему обращался исключительно его чересчур строгий отец, остальные предпочитали называть его Ваней. Так как маму мальчик не видел, потому что та умерла при родах, сидеть с ним было некому, а папа постоянно пропадал в долгих командировках. Поэтому мальчика всё чаще отвозили к деду, а тот и не был против. Ведь горячо любимый дедушка был ветераном, и нередко они с парнишкой устраивались перед камином, укутываясь в шерстяной плед и попивая горячий чай с мёдом, а дед рассказывал удивительные истории о его молодости, о войне. А затаивший дыхание Ванюша, с превеликим интересом в глазах слушал. В тот момент, когда история заканчивалась, на седую голову дедушки водопадом лились нескончаемые вопросы, на которые старик всегда находил ответ. А мальчишка, полностью удовлетворив свой интерес и опустошив чашку с приятно греющим чаем, так и засыпал перед камином. Дед же, по старости лет уже не мог поднять и перенести внука на кровать, просто получше укрывал Ваню пледом и удалялся к себе. — Деда, деда! — носясь по всему дому, искал своего дедушку парнишка, ведь ему так хотелось показать ему своё «произведение искусства» в виде огромного снежного замка. Мальчишка даже не удосужился снять с себя пальто, из-за этого на дощатом полу оставался снег, который быстро превращался в лужу, — Ну, деда! Где ты? — Уже не такой радостный, надувший щёки Ваня всё-таки стянул с себя старенькое пальто и шапку, а затем и штаны с шерстяным свитером. Всё тело мальчика промёрзло, покраснело, и он забирается под одеяло, устремляя свой взгляд на ковёр на стене. И вот, когда дед, кряхтя, вошёл в дом, озираясь вокруг в поисках своего внука, мальчик самозабвенно сопел, укутавшись в одеяло. — Ваня, — присев на край кровати, старик принялся тормошить паренька за бок, — Просыпайся, Ваня. Мальчишка, что-то недовольно промычав, нехотя разлепил глаза, сонным взглядом уставившись на потревожившего его покой. — Деда? — ещё не совсем проснувшись и сев на кровати, спросил Ванька, — Ты где был, деда? Полные непонимания и любопытства глаза ребёнка смотрели прямо в выцветшие, белёсые очи старца, что были чуть сощурены, благодаря чему в уголках век приступили трогательные морщинки. Но старик так и не ответил на простой вопрос мальчика. — Пойдём, я покажу тебе кое-что интересное, — улыбнулся дед и опять, не без усилий, поднялся с кровати, поманив внука за собой. А Ваня не был против. Он слез с кровати и зашагал своими маленькими босыми ножками по мягкому ковру. Оказавшись в сенях, где было довольно холодно, мальчик поёжился. А рядом с дверью, чуть накренившись в сторону, стояли большу-ущие, в глазах маленького Вани, часы, с не менее большу-ущим маятником. И они работали, как определил мальчишка секундой позже. Часы определённо были старыми, в некоторых местах покрытые слоем пыли. Ребёнок чихнул. — Деда, а откуда это? — поинтересовался Ванька, утерев нос тыльной стороной ладошки. — Это, внучёк, очень старые часы. Наверняка, они старее и меня, и тебя вместе взятых, — облокотившись о косяк двери, ответил дед, — Давненько это было. Когда я ещё молодой был и была война, я спас одного чужестранца из плена фашистов. Он был то ли, что англичанин, то ли американец, я их причудливые слова не различаю, милок. Из всего, что у него было при жизни, остался только сын и вот эти, — старик пару раз хлопнул рукой по деревянному корпусу часов, — Часы. Как он к немцам попал уж не помню, старый совсем. Но спаслись мы оба, сбежали. Он подарил мне в знак благодарности их, и больше я его не видел. Вспомнить бы ещё имя этого иноземца, да фамилию… Дедушка прошёл к ближайшему стулу и уселся на него, прикрыв глаза и глубоко задумавшись. Паренёк молчал. А старик так и задремал, не ответив на неозвученные вопросы мальчика, которые вертелись в голове, но всё никак не хотели вылиться на язык. А Ваня ещё долго молча рассматривал эти удивительные часы.
Примечания:
Тыкайте в ошибки и опечатки.
