Неделя дазацу: день четвертый. Селфцест.

      Осаму был счастлив, бодр и рад своей жизни — что удивительно, учитывая, как много раз за прошедшую неделю он хотел эту жизнь прервать, повиснув в петле галстука в шкафу гостиницы, или же застрелившись пневматическим пистолетом, с опаской врученным Куникидой. Он скучал. Он действительно хотел поскорее выбраться с чертового задания в Токио, чтобы вновь оказаться в чужих ласковых объятиях, чтобы усладить свой страстный жгучий пыл; их с Ацуши отношениям было не так много месяцев, но оттого их так хотелось развивать, продвигаться дальше ласк языком и руками, целовать глубже, до умопомрачительного головокружения, а обнимать крепко и, желательно, вечно. Особенно сейчас. Они так давно не виделись, не получалось даже созваниваться!..       Было приятно вернуться в ветхое старенькое здание общежития, но такое родное и полюбившееся за долгие годы своим маленьким зеленым двориком с поваленной у забора бочкой, своей скрипучей лестницей и перилами с едва потрескавшейся краской, за которыми можно стоять вечерами и наслаждаться теплом солнца на веранде второго этажа. Осаму улыбнулся закату, тихонько впорхнул в свою квартиру и сбросил потрепанный чемоданчик со своими пожитками, отряхивая лацканы плаща, вновь вышел, приближаясь к соседней двери — там жил его возлюбленный Накаджима, светлый нежный мальчик, искренний, но неуверенный в своей любви, и оттого горячо любимый, такой непозволительно, преступно добрый и милый до невозможности. Дазай знал, что обычно он не запирается, поэтому сейчас дверь должна быть открыта, если, конечно, парень не выбежал на минутку в комбини через дорогу или не задержался в Агентстве допоздна. Мужчина осторожно повернул ручку, отворил дверь и неслышно вошел, скидывая на ходу запылившуюся на подошвах обувь. Он уже предчувствовал крепкие объятия и радостные приветствия, прерывающиеся тихим мягким шепотом и шорохом футона, на который в порыве счастья свалятся два тела, однако яркие красочные планы пошли трещинами — кажется, он зашел не вовремя. На всю квартиру слышалось звонкое хлюпанье, как если бы кто-то громко целовался или влажно облизывал пальцы, обильно смачивая их слюной, и лицо Осаму залилось мягким румянцем; он не торопился заглядывать за угол или вовсе выходить на свет — не хотел смущать Ацуши, пускай рукоблудствует сколько его душе угодно, Дазай сможет зайти и попозже. Он уже хотел было повернуть назад, скрыться у себя и залечь на дно пенной ванны, отдыхая от утомительной поездки в синкансэне, однако приостановился, томимый теплым узлом в низу живота, и подумал, что это не такая уж плохая идея — застать Накаджиму врасплох, смутить его, а потом присоединиться с хитренькой ухмылочкой. Осаму закусил нижнюю губу, приулыбнулся и глянул за угол, всего одним глазком.       Уголки губ стремительно опустились, как и нахмурились брови.       Ацуши был не один — над ним нависало белобрысое тело и страстно его целовало.       «Я могу убить тебя, — тут же пронеслось в голове, — я убью тебя! Да как ты смеешь прикасаться к нему?!» Собственнические чувства взыграли, вскипели и накрыли с головой, обдавая лицо гневным жаром, Дазай стиснул зубы и стал медленно продвигаться в середину комнаты, чтобы встать напротив футона.       И удивленно распахнуть глаза, вскинув брови.       Тот, что сидел сверху, явно не был тем Ацуши, которого он знал — слишком смелый, слишком наглый, вел руками по чужой часто вздымающейся грудке и сминал пальцами ткань белого свитера, заставляя нижнего выгибаться от удовольствия, трогал бесстыдно, даже теперь, глядя Осаму глаза в глаза. Лежащий под ним на футоне тяжко дышал, запыхавшись в недавнем глубоком поцелуе, все его лицо было алым, а глаза лихорадочно блестели страстью и страхом.       Чертовы двойники. Два Накаджимы. И они ласкались прямо перед Дазаем.       Смущенный Ацуши поймал взгляд своего идентичного партнера, а после, кажется, побледнел, теперь глядя на Осаму. Все трое молчали. Верхний, казалось, был спокойнее их двоих и от скуки... размахивал тигриным хвостом? Да что за чертовщина здесь происходит?       — Ацуши? — спросил Дазай неловко и был уверен, что они оба отзовутся в унисон с разницей лишь в том, что нижний вскрикнет пугливо, а верхний протянет лениво.       К удивлению, отозвался только нижний — пискнул, снова зарделся и зажмурился, отталкивая смурного парня от себя. Тот слез, недовольно рыкнув, но устроился рядом, подогнув под себя ноги, принялся покорно ждать; до чего же противное лицо у него было, Осаму даже не верилось, его мальчик способен на такое выражение. Спокойно-злое. Наполненное скрытой угрозой.       — Я-я могу все объяснить! — вскрикнул второй перепуганный Накаджима и тоже сел, крепко сжав пальцами домашние шорты.       — Потрудись, — выдохнул терпеливо Дазай, снимая плащ и складывая его на сгибе локтя, опустился перед футоном на колени, равняясь с Ацуши ростом, чтобы ему не приходилось задирать голову и смущаться сильнее. Наверное, беспокоиться об этом было пустым — все равно ведь смотрит в пол и нервно поддевает ногтями шов ткани, совершенно не желая устанавливать зрительный контакт.       — Это... Моя способность, — проговорил он тихо и вжал голову в плечи, скрыв глаза за челкой, весь сжался, словно ждал удара. Осаму выдохнул.       — Так. Ладно, — согласился он осторожно, моргнув пару раз. — Мне кажется, твоей способностью было... превращаться в тигра, — закончил он, непрозрачно намекая на продолжение объяснений.       (У него здесь два Ацуши. Два милых и горячих. Два прекрасных солнечных мальчика. А их поцелуй и вовсе ослеплял, заставлял поверить в то, что смысл жизни существует.)       Осаму старался губить свои мысли в зачатке. Со всем отчаянием: не получалось.       — Это и есть Тигр, — сказал Накаджима тихо, — моя способность, которая научилась материализоваться.       Дазай сделал довольно понимающее, хотя и весьма ошарашенное лицо и облизнул пересохшие губы; развитие способностей — это прекрасно, но... Нет, он все равно не мог до конца понять.       — Это начало происходить еще две недели назад, — продолжал парень. — Я проснулся однажды утром, а рядом лежал огромный белый тигр, способный мне в два счета глотку перекусить, — возмущался Ацуши, быстро тараторя и активно жестикулируя. — Он... Он просто хотел быть рядом, — сказал Накаджима тише. — Хотел быть ближе. Тоже лежать на футоне, наслаждаться человеческой пищей. Я не отказывал ему, а он мурчал и... ластился...       Парень снова опустил голову и неловко замолчал. Тигр позади смотрел внимательно, его серьезный взгляд совершенно не клеился с формой Ацуши, которую он принял, и заставлял чувствовать напряжение, подавленность. Осаму вновь упорно проморгался; не могло же у него в глазах двоиться, он не пил и даже не употреблял в последние двадцать четыре часа.       — Потом... Он смог изменять свою форму, — продолжил Накаджима, не переставая теребить край шорт, и это было умилительно — такое искреннее паническое волнение, такие внутренние переживания!.. — Стало удобнее — с маленьким тигренком забот меньше, чем с огромной животиной, а еще позже он смог превратиться в меня и помогал по дому. Я не сваливал на него слишком много — знал, что он не мальчик на побегушках, просил только сущие мелочи. Тигр понимал это и был благодарен. За то, что я вижу в нем личность. За то, что... не ограничиваю его волю. Но однажды вечером я вернулся домой, уставший, приготовился заснуть в его теплых объятиях, а он... Он стал копией тебя.       Так вот, значит, как началось его грехопадение: со способностью и в виде Дазая!.. Осаму тихо скрипнул зубами, пылая от ярости и ревности — что этот дрянной Тигр о себе возомнил?       — Я честно не хотел, он сам начал клеиться ко мне! — оправдывался Ацуши, снова глядя Осаму в глаза, а сзади послышался тихий смешок — лицо второго парнишки искрило сарказмом и темным довольством собой, а хвост его удовлетворенно помахивал, рассекая воздух. — Тигр зашел слишком далеко, он использовал мою к тебе привязанность... И он... Поцеловал меня, как обычно это делаешь ты... И я... Я не мог сопротивляться — я очень скучал, и... О, Господи. — Парень закрыл лицо обеими руками и вздрогнул; казалось, будто он сейчас заплачет или вовсе помрет со стыда. — Такие... жалкие оправдания. Если... Если я тебе противен...       — Ацуши-чан. — Осаму аккуратно обвил пальцами его запястья и развел руки в стороны, заглядывая ему в лицо с нежной улыбкой. — Все хорошо, — но не то что бы все было действительно хорошо... — Я ни разу не виню тебя. В конце концов это твоя способность, — даже сам искал для него оправдания, — часть тебя. Кто я такой, чтобы винить тебя за то, как ты используешь ее? По сути, это мастурбация, только... очень специфическая, — заключил он, заставив Накаджиму вновь покраснеть как маков цвет. За этот нежный румянец он был готов простить ему все, даже измену со способностью. — Вы далеко заходили? — спросил мужчина неожиданно серьезно.       — Нет-нет-нет! — Ацуши попытался замахать руками, но Дазай все еще держал его, не смея отпускать. — Не дальше, чем мы...       — Хорошо, — выдохнул Осаму и тонко ободряюще улыбнулся.       Действительно хорошо. Он первый вкушал этот плод, во всех смыслах и отношениях, и хотел насладиться им сполна, хотел быть первым во всем. Объятие. Поцелуй. Долгие ласки руками с приятным завершением и искрами в глазах. Засосы там, где даже Ацуши не касался себя с целью получить удовольствие — грудь, живот, бедра, их чувствительная внутренняя сторона. «Мой, всецело, без остатка, только мой». Но, как оказалось, не только его. Зачем этому Тигру вообще понадобилось вылезти?       — Почему он в твоей форме, раз может стать мной? — спросил Осаму с нескрываемым любопытством, и Накаджима вновь отвел взгляд.       — Ему... удобнее в моем теле, он может пребывать в таком виде дольше. Чисто практическая сторона вопроса, — буркнул он неловко. — Он знал, что я все равно буду видеть тебя, закрывая глаза, что все равно буду дрожать и бояться, зная, что это не ты, но... представлять только тебя. Звучит жалко, — шепнул он, виновато опустив голову, но рука выпустила его руку, чужие пальцы коснулись подбородка, и Дазай чувственно поцеловал его в губы, проскальзывая в рот языком, придвигаясь поближе.       — Ты фантазировал обо мне? — зашептал он ему в губы. Чужое присутствие по-прежнему напрягало и разрушало всю атмосферу, которую он так пытался выстроить, однако в целом он добился создания нужного эффекта. Ацуши горячо выдохнул и ответил смущенно:       — Д-да.       — От осуществления этих фантазий тебя отделяет лишь пара слов. Не бойся, просто скажи. Я сделаю для тебя все.       Накаджима, казалось, перестал дышать, глядя в его глаза, сердце его отчаянно забилось о ребра и гулко застучало, отдаваясь тяжелым густым пульсом в висках. Он молча кивнул, пытаясь спрятать в тени челки румянец — ну и ладно, пускай пока молчит, пускай составляет тысячи осознанных лаконичных просьб, которые Осаму обязательно претворит в жизнь и будет исполнять их со всем усердием, на какое только будет способен. Однако у него самого только что появилась фантазия. Больное странное желание, вызывающее в груди нежный предвкушающий трепет, маленькая прихоть — ох, Тигр будет недоволен.       — Ацуши, могу я... тоже тебя попросить? Прямо сейчас? — Паренек неловко угукнул и заглянул в его глаза с энтузиазмом — Дазай здесь не единственный, кто сделает все ради своей второй половинки. — Твой Тигр... он слушается тебя? — начал он издалека.       — Ну, да. Ему нравится делать мою жизнь проще и... счастливее.       — Хорошо. Ацуши, — позвал он снова и отпустил вторую его руку, обхватил ладонями его лицо. — Тебя здесь двое. Понимаешь? — спросил он проникновенно. — Я не видел тебя целую неделю, а тебя двое. И я хочу обоих, — признался он честно и бесстыдно.       Накаджима распахнул глаза, шумно выдохнул и поглядел на своего Тигра — тот до сих пор сидел рядом с тем же выражением, совершенно не раскаиваясь в развращении Ацуши, скорее даже гордясь и молча злорадствуя. На его лице расцвела улыбка — взрослая, ласковая, с понимающим взглядом, и, нет, она не была обращена к Осаму — только к любимому смущенному хозяину. Способность приблизилась на четвереньках, по-кошачьи изогнувшись, забинтованные руки соскользнули с мягких пунцовых щек, а Тигр коснулся губами чужих приоткрытых губ.       Накаджима замер, не торопясь отвечать на поцелуй. Дазай обомлел: до того мило это выглядело со стороны.       Парни все целовались, Тигр углубился, залезая Ацуши языком в рот, и тот простонал, упираясь ладошками ему в грудь, чуть прикрыл глаза от удовольствия, сдавленно тихо постанывая. Ладно, теперь Осаму почти не ревновал: любовался и восхищался, сглатывая подступившую к языку слюну, нервно разглядывал своего любимого мальчика в количестве двух и не мог насмотреться, испытывал какое-то больное удовольствие от представшего перед ним зрелища, склонив голову набок. Интересно, а губы Тигра такие же мягкие, как у подлинника? Дазай уже потянулся к нему рукой, чтобы хотя бы просто потрепать по голове, но способность среагировала мгновенно: резко отпрянула от своего хозяина, громко причмокнув, открыла рот и по-кошачьему зашипела, глядя на Осаму с ненавистью.       — Не трогай его! — воскликнул Накаджима, опомнившись, и схватил его за руку, тут же ее опуская. — Я... Я не думаю, что он позволит. Он не любит твою способность, — объяснился Ацуши, и Дазай усмехнулся, мотнув головой, поглядел на Тигра, будто хотел его спровоцировать.       — Эй, — обратился он к нему; способность скривилась, исказив милое лицо гримасой отвращения: «Что еще за "эй"? С кем ты, по-твоему, разговариваешь?» — Я буду контролировать ее. Честно. Обещаю, — сказал Осаму серьезно, даже проницательно.       От такого тона даже это мудрое существо захотело поверить и подчиниться, хотя и знало, каким лживым и двуличным был этот убедительный человек. Тигр нервно хлопнул хвостом по футону пару раз, сощурился, но в итоге поддался, прикрыв глаза, приблизился к руке, подставляя под нее макушку. Дазай коснулся осторожно, будто гладил злобного внезапно приласкавшегося кота, способного укусить в любой момент, и мягко потрепал по светлым волосам, вплетаясь пальцами увереннее, надавил чуть сильнее. Отличий от шевелюры настоящего Накаджимы он не нашел, хотя казалось, будто запах был другим — не сладким и нежным, а сухим и животным, как самая настоящая шелковистая шерсть. Тигр едва слышно заурчал, медленно открыл глаза, подползая близко-близко, и опалил своим дыханием губы Осаму, тут же мягко приникая к ним. Язык беспрепятственно протолкнулся в рот, мужчина притянул способность к себе за талию и смял зубами ее нижнюю губу, отвечая с усердием и пылом, признавая с неохотой, что целуется она в разы лучше самого Ацуши, что сейчас смотрел на них с придыханием и долей зависти. Парень уперся дрожащей ладонью Дазаю в колено, прижался ртом к его шее, чуть покусывая, нежно посасывая, и Осаму замер, отстраняясь от Тигра, обернулся к своему возлюбленному, обхватывая руками теперь его лицо, и поцеловал в губы. «Твою мать», — подумалось, а в штанах уже мягко приятно пульсировало, но касаться себя не хотелось.       — Тигренок, — проговорил Дазай, отпрянув от губ Накаджимы, и потерся щекой о его щеку, глядя на скептичную ожидающую способность. «Тигренок? Серьезно?» — Помоги моему Ацуши, — протянул он сладко и отпихнул от себя в сторону плащ, лежащий рядом, сделал маленький шажок назад, наблюдая.       Тигр хмыкнул, вальяжно взмахнув хвостом, приблизился к Накаджиме; тот терялся между двумя огнями, в буквальном смысле, но не сопротивлялся: отвечал на поцелуй, закинув руки на чужие плечи, повалился на спину, совсем как когда Осаму только-только зашел. Мужчина сглотнул, подрагивая в лихорадке желания: красиво, это действительно выглядело красиво, как наглые руки задирают свитер до самых ключиц и оголяют вздымающуюся грудь, обводя напрягшиеся розовые соски, как губы перемещаются с чужих губ на подбородок и шею, заставляя простонать и напрячься всем телом. Дазай подобрался ближе, в изголовье, уложил голову Ацуши на своих коленях и вплелся пальцами в его волосы, чуть сжимая — доля боли сладка, пускай наслаждается ей, пока дорожка поцелуев скользит вниз по животу, пока ловкие руки подцепляют край шорт, оголяя выпирающие подвздошные косточки. Накаджима посмотрел вниз и нервно прерывисто вздохнул, ощущая едва сжимающиеся зубы на своем горячем напрягшемся паху, откинул голову вверх, глядя Осаму в глаза, и застонал, чуть выгибаясь, отдаваясь в две пары любящих ласковых рук. Белье соскользнуло до бедер, Тигр опалил дыханием выскользнувшую качнувшуюся в воздухе плоть и коснулся языком, прижался губами, оставляя легкие щекотные поцелуи, облизнул головку, толкаясь в уретру и усердно посасывая. Ацуши вновь застонал, мотнув головой в сторону, вскинул руками, упираясь ими в футон, пытаясь зацепиться за простынь, но та была слишком плотно натянута и не давалась в пальцы.       Дазай наклонился и поцеловал его, переместившись пальцами с макушки на шею и грудь, невесомо огладил соски, но так приятно, что Накаджима выгнулся и зажмурился, выдавив из себя короткий сдавленный звук, ответил на поцелуй, смело орудуя языком.       Они с Тигром — единое целое, и Осаму жутко завидовал. Способность могла проникнуть в само сознание, узнать самые потаенные грязные желания, скрытые предпочтения, эрогенные зоны, даже не касаясь их! Дазай с уверенностью мог назвать Тигра читером, но играл ли он сам когда-нибудь по правилам?       Способность вылизывала член тщательно и прилежно, брала в рот медленно, но глубоко, ласкала юрким языком, сжимала глоткой — Ацуши скулил нависшему над ним Осаму в губы и шарил руками по постели, не знал, куда их деть. Горячо, влажно; смешанная со смазкой слюна стекала по промежности и капала на простынь, чужие руки обхватили вскидывающиеся бедра и крепко сжали, едва царапая ногтями, вырывая зачарованный вздох. Дазай огладил плоский, втягивающийся от прикосновений живот, коснулся костей таза: они так чудесно выпирали, он всегда любил чуть надавить, сжать под натянутой кожей и помассировать, оставляя легкий укус. Укусить их сейчас он не мог в силу своего положения, но мог согнуться и поймать ртом чужое дыхание, беспорядочно зацеловать лицо, промахиваясь мимо губ, усладить сознание звуком хлюпающей слюны и видом Ацуши, отсасывающего другому Ацуши.       Если есть совершенство в этом мире, то это оно.       В паху болезненно тянуло, отчаянно хотелось прикосновений к себе, хотелось занять широко раскрытый охающий ротик Накаджимы, но не хотелось давить, и потому Осаму терпел, касался его, ласкал руками.       — Ах... Ос... Осаму... — стенал парнишка, мотая головой, толкался в тесную влажную глотку, дрожал от экстаза.       Тигр стал брать глубже и чаще, и Ацуши больше не мог сдерживаться: выгнулся дугой, протяжно вскрикнув, схватился за руки Дазая, крепко сплетая с ним пальцы, и кончил, теряясь в ощущениях, забываясь в жарком резком удовольствии. Пах пульсировал горячей истомой, сердце билось о ребра, отдаваясь тяжелым гулким пульсом в висках, и парень упал без сил, расслабленно распластавшись на футоне, почувствовал поцелуй на своих пальцах — Дазай поднял к лицу его руку и коснулся губами, тяжко прерывисто дыша. Тяжело, потому что красиво, потому что прямо перед глазами, болезненно-возбуждающе, но недоступно — ограничивать себя приятно, изнывать от желания восхитительно. Тигр сидел у Ацуши в ногах, махал удовлетворенно хвостом, улыбался нагло и вызывающе и перекатывал на языке сперму, пошло облизываясь. Осаму поймал его взгляд, внутренне обомлел и подался вперед, приникая к его влажным губам, зарылся руками в его волосы, целуя глубоко, разделяя слюну и солоноватое семя, сплетаясь языками цепко, но мягко. Накаджима пытался отдышаться, глядел на их поцелуй и цепенел, до того это было красиво: как губы соприкасались и сминали друг друга, как проскальзывали между ними языки и хлюпала слюна. Осаму отстранился, натянулась тонкая белесая ниточка и разорвалась между ними так соблазнительно, что Ацуши невольно вздохнул.       — Прости, — зашептал Дазай Тигру в губы, прикрыл глаза и снова поцеловал... используя свою способность.       Сидящая перед Накаджимой фигурка развеялась в голубом свете, и они остались вдвоем. Тяжело дышащие, с алыми лицами, но довольные, возбужденные до предела.       — Он тебя ненавидит, — сказал Ацуши тихо.       — Я знаю, — ответил Осаму и улыбнулся, целуя его в губы.