Ферментация

      За окном во дворе играли радостные дети, пели серенады беззаботные птицы, по-родному шелестели пушистые сочно-зеленые деревья — и было очень хорошо… Софья забыла о тревоге на больничном. Она забыла, что во всем мире бушевала война, в отличие от Матвея, который без вести пропал при масштабной бомбежке грузинских городов и сейчас жил в Сибири вместе с друзьями — теми тремя единственными людьми, кто у него остался. Что бы не думал Волковой, когда увозил из горячей зоны себя, сестер Никролай и могучего Кромова, Софья стала ему другом, а значит и грозный полковник, и отважная морячка — тоже.       Этот грозный полковник сидел на траве, рассматривая свои ботинки, и мечтал. Он давным-давно не улыбался, а сейчас, упоенный ароматом лесных трав, тихим, мирным, необозримо высоким небом, задорным смехом детей в особняке, где они уже так долго жили без тревоги спокойные и свободные, сам смеялся и радовался каждому дню. Он вспомнил тот трогательный день, когда Софья впервые сделала шаг сама, без помощи друзей. Она уверенно уперлась руками в стену и медленным приставным шагом проскользила к подоконнику. Дверь в ее комнату была нараспашку, ведь на дворе был огненный июль, Матвей шел мимо и, завидев движение в помещении, остановился и стал наблюдать с тихой улыбкой. Когда девушка дошла до окна и, дрожа всем телом, попробовала поднять колено и залезть, мужчина вошел внутрь, и она остановилась. Полковник поднял ее и сел напротив. Пилот устало оперлась головой о раму и стала смотреть в небо, но, поглядев минут пять, нелегко вздохнула и задремала. Она почти не говорила все то время, пока находилась здесь. И сейчас — не очень-то хотела…       Но полковник сидел и ждал, пока она проснется. Он смотрел оценивающе, увлеченно задумавшись. Этот некогда подающий надежды ученый наконец мог поразмышлять.       Именно тогда, когда Никролай познакомилась с Кантаем и решила зачем-то связать свою жизнь с ним, Матвей окончил университет в звании бакалавра. Кромов подошел к расстроенному отцу Софьи, чтобы попросить его подсобить в поступлении в летную академию. Как же ему было тяжко, но одновременно легко говорить с Никролаем-старшим…       Они молча пили чай и смотрели друг другу в глаза.       — Матвеюшка, зачем тебе в летчики? — мужчина еще не был осведомлен, что его дочь пойдет в ту же академию, в которую хотел Кромов. — Твои успехи, твой прекрасный разум… Но он знал ответ на свой вопрос.       — Ты ведь так хорош, ты ее единственный лучший друг… Почему она выбрала этого мальчишку? — тихо и строго спросил он.       — Мне бы не хотелось об этом думать, но я уверен, что это не из-за любви. Я бы очень хотел ей помочь, поразмышлять вместе с ней, но, кажется, она стала меньше мне доверять.       Они помолчали.       — Прошу прощения, Валерий Иванович, мне придется умыть руки.       — Сынок, я очень ценю, что ты держишься достойно и хранишь честь, во что бы ни стало… — он не нашел слов и не договорил.       Кромов зарылся руками в своих волосах и сжал их. Он закрыл лицо ладонью и опустил на стол болезненно сцепленный кулак.       — Она будет твоей. Не может быть иначе. Я не я, если все сложится не так!       Генерал взял кружку Матвея, налил крепкого бальзама, сам сделал глоток из фляги и подвинул её парню.       — В конце концов, если я хочу, чтобы она была моей, я сделаю это, и нельзя допустить, чтобы она имела поводы что-то подозревать, — тихо проронил Кромов.       — Милый, ты изведешь себя так, — Валерий закинул ногу на ногу, сложил руки на груди и опустил голову. — Боже мой, да была бы она маленькой и глупенькой девочкой, я бы отшлепал ее ремнем, но почему я не могу сделать что-то подобное сейчас?..       Кромов сконфуженно двинулся и поднял влажный взор на генерала.       — Валерий Иванович, я… Я сделаю все, чтобы не позволить ей совершить ошибку.       Генерал тихо выдохнул с облегчением.       — Пойдем. Кое-что тебе отдам.       Мужчина встал на табурет, достал из самого высокого шкафчика широкий и глубокий контейнер с фотоальбомами, тетрадями, сложенными вчетверо листами, треугольниками писем — или сокровенных мыслей…       — Посмотри как-нибудь. Видимо, я не до конца все понял…       Мужчины присели на диван, Кромов взял первое, что попалось в руки, раскрыл на первой странице, медленно разглядывал и обреченно перелистывал страницы. Это были детские фотографии Софьи… Парню казалось, что он держит нечто, сотворенное из золота. Он был очень благодарен Валерию Ивановичу.       Никролай обнял Кромова, опустил его голову себе на плечо. Он задумчиво поглаживал его по волосам и вместе с ним рассматривал артефакты из прошлого.       — Возьми темно-синюю тетрадь с лимонами и специями на обложке, открой двадцать третью страницу. С пятой строчки это будет, прочитай мне вслух, пожалуйста…       Его руки почти тряслись, тело дрожало. Он холодным взглядом нашел место и, увидев свое имя, замер, сердце пропустило удар, в голову ударило, запульсировали пальцы на ногах.       — «Как же хорош Кромов… Как же он умен, как благороден, как прекрасен его бездонный внутренний мир, который я все никак не могу разглядеть сполна, как достоин хорошей девушки, которую вряд ли найдет… Я не знаю таких слов, чтобы описать космос его души. Почему, судьба, почему ты заставляешь его страдать, не воздавая за эту боль? Мне бы очень хотелось сыграть ему партию, но, боюсь, отвергнет. Он такой высокий, мне очень далеко до его высот. Даже если случится так, что я ему понравлюсь, в будущей жизни я вряд ли смогу сохранить те качества, которые его привлекут, меня увлечет быт, точно это знаю, я родилась зачем-то женщиной… Ему нужен кто-то, кто сможет сохранить его кипучий интерес до конца жизни, потому что он достоин этого…» — Матвей перевел дыхание и сглотнул. — «Я часто замечаю, как ему скучно в людях. Все они бесконечно тупы и убоги. Им эта петрушка ни к чему! Черт, отчего же меня не увлекает наука так сильно, как его? Я хочу быть уверенной, что у меня хватит тем, чтобы ему было занятно. Чувствуется, что он отдыхает со мной… Не хочу его разочаровывать, ох, как же не хочу его разочаровывать… Я буду бороться до последнего и, прости меня, Матвей, если я не справлюсь».       — Отец, — он уперся носом ему в шею и тяжело задышал. — Она ведь угадала все…       — Именно. Потому что она именно и единственно та, кто может составить тебе партию… Она твоя прекрасная дама, понимаешь. Она уготована тебе небесами, и я не понимаю, что с ней творится сейчас… Спаси ее; я чувствую, только тебе это под силу, — он трактовал с жаром. — Сынок, я верю, что ты сделаешь все правильно, я помогу тебе во всем, чтобы свершились наши мечты. Ее бы матери не понравилось, но и ее тетя, моя жена, ее мачеха нас с тобой поддерживает, я уверен, что и сестра тоже. Они имеют на нее большее влияние, но это отчего-то не помогает…

***

      Он вспомнил, как гулял с ее безжизненным духом по аллеям, но чаще — по прекрасному фруктовому саду, за которым ухаживали соседи. Он возрождал у себя в памяти ее усталое, безынтересное лицо, ее усталую походку и ее усталые, но крепко вцепившиеся в плечо Матвея руки; он вспоминал себя такого же беспомощного и стыдливого пять лет назад.       Софья открыла глаза, и первое, что она увидела, были пустые, стеклянные глаза Матвея.       — Почему мы здесь, Кромов? Почему здесь так мертвенно спокойно… — отведя взгляд, спросила девушка.       Мужчина не сразу опомнился, но ответил с улыбкой.       — Наверное, потому что я не хочу, чтобы с тобой случилось то же, что и со мной.       Она смерила его взором, пытаясь понять, что именно он имеет в виду.       — Ты не заинтересуешь меня сейчас…       Он нервно хохотнул.       — А, так ты про это, — Никролай снова повернула голову к окну, но вскоре впилась взглядом в его лицо. Он не плакал. Он безумно широко улыбался…       Кромов Матвей Рашидович выглядел точно так же пять лет назад. Он не мог смириться с потерей ноги, как думала Софья. Да разве в ноге было дело?       В тот недобрый день всех летчиков подняли рано утром. В ангарах было оживление, в Центре образовалось множество разного рода людей: ученые, командиры, весь военно-политический Олимп. Софья побежала к взлетно-посадочной полосе в экстренном порядке расчищать ее от камней и других посторонних предметов. Она торопилась, но тщательно вычистила участок и помчалась одеваться. Несколько секунд переговорила с связистом Ратозуем о погоде, происходящем, целях, других летчиках и уже хотела зайти в раздевалку, как заметила нечто странное, что именно зацепило ее взгляд — сразу не поняла. Вдоль ангаров бежал босой человек в ночной сорочке и с протезом вместо правой ноги…       — Матвей!       Он остановился и повернулся в ее сторону. Она догнала его, ослабленного, и остановилась в десяти шагах. Они стояли недвижимы с минуту.       — Куда бежишь, Кромов? — с ухмылкой заботливо крикнула Никролай.       Мужчина стоял и, совершенно безумный, смотрел на нее.       Девушка осторожно подошла, взяла его за руку и повела к Ратозую. Они вместе пришли к Павлу на рабочее место, Софья посадила парня на табурет и сказала:       — Посиди тут и никуда не убегай. Я скоро вернусь.       — Возвращайся поскорее, пожалуйста… — обронил он неслышно, про себя.       Семнадцатый Ястреб улетела с опозданием, но отлично показала себя в бою. Ее в тот день охватило нежное и горячее чувство… Ей казалось, что скрытые за небесами звезды светились ярче каждый раз, когда она совершала решительные поступки, всякий раз, когда, проделав умопомрачительный вираж, со спины обезоруживала врага. Ей были очень присущи такие глубокие, быстрые, таранные удары, которые истощали врага и приводили к разного рода неожиданностям, которые никак нельзя было парировать — и она выходила первой, солнце светило ярче, самолет летел, никогда не побежденный…       Ратозуй не спросил ничего у своего командира, глупо и тихо сидевшего практически голым у него в каморке. Однако когда команда возвращалась с операции, нечаянно отпустил фразочку:       — А вот и наши! Пять первых самолетов, говорит диспетчер, разрешаю посадку, все остальные возьмите высоту сто метров и на второй аварийный круг. Через десять минут все закончится, ребят.       Первая посадила истребитель Никролай — как всегда, как птичка легко. Она очень не хотела, чтобы ее буксировали, но она села слишком далеко — а иначе было нельзя, — чтобы можно быстро справиться самой.       Она впопыхах разделась, скинула форму в шкафчик и в одной майке, штанах и растрепанных берцах, не натянув парадного пальто, направилась в диспетчерскую.       — Соня, поздравляю! Передавали, что ты красочно сделала мразь!       Присев на корточки перед смущенным, недавно возведенным в звание полковника Кромовым и переведя дыхание, выразилась:       — Ну и куда же ты бежал? Кого испугался, глубокий ты мой?       — Привет, — булькнул он в ответ, поднялся и вышел.       — Паш, поставьте за меня рюмочку, я сейчас, — она подмигнула парню и последовала за Матвеем.

***

      Софья ползала по детской площадке. Она еще не очень доверяла ногам, зато натренировала руки и уверенно взбиралась на канат, подтягивалась — только пока на том турнике, до которого могла дотянуться, не подпрыгивая… В этот раз она, видимо, решила рискнуть и перескочила на турник повыше.       — Кромов!!! Помоги, пожалуйста…       — Что такое, что случилось? — передразнивая, усмехнулся мужчина и подошел к безнадежно повиснувшей девушке.       — Не хочу спрыгивать. Будь другом, сними меня!       — Что, уже не хватает сил спастись самой? А если так! — он стал щекотать Никролай.       «Вот плут!» — подумала в сердцах пилот и попыталась передвинуться на руках в сторону более низкого турника, однако нежная щекотка не давала ей сосредоточиться, и запотевшие ладони соскользнули. Матвей поймал её, поставил на землю, но не выпускал.       — Ну раз ты не уверена в своих силах, а потенциал рук уже исчерпала, то как я могу быть уверен, что ты удержишься на ногах? — он взял девушку на руки и побежал в сторону поля.       Этот легкомысленный герой был отчаянно прям…       Тот день, когда они вчетвером поселились в деревне, был очень волнителен для Андрея. Утром следующего дня на вокзал в пятиста верстах отсюда должен был прибыть бесконечно большой грузовой поезд с женами, детьми и инженерами, простыми рабочими. Женщинам, конечно, было грустно уезжать далеко от любимого дома и мужей, которые сражались на передовой и которых, когда товарняк с людьми был на полпути до точки прибытия, наверное, всех перебило горячими осколками фугасных бомб.       — Командор, а всё-таки стоило тогда спасти девочку! — выйдя из машины и осмотрев деревню, Андрей толкнул плечом командира своего взвода и весело усмехнулся. Ответа не последовало.       Бойцы, выжившие из-за по счастливой случайности сплотившихся Волкового и Кромова, с радостью огляделись. Здесь было очень тихо, но тихо не так, как было в лесах, где они скрывались от врагов, а как-будто в сонном мирном царстве, спокойном и уравновешенном мирном царстве…       — Андрей, а что нам делать? — вдохновленно и растерянно спросил один из них.       — Да селитесь семьями в пустые дома! Несемейные — по трое в дом или с тремя ребятками, а их я завтра привезу! Только оставьте тот особняк рядом с торговой площадью. Сейчас-то мы заживем наконец! Да здравствует наша доблестная армия! — и под голос воспоминаний о Московском марше победы он начал свою жизнь.