Разбуди меня в 4.20

Сегодня я должен встретиться с куратором. Это новое задание. Встреча назначена в три часа ночи за ближайшей заброшкой, где-то и дело снуют крысы и сидят по ночам бомжи. Я боюсь. Боюсь увидеться с этим человеком. Боюсь и одновременно хочу увидеть его. Я представляю его, сидя на алгебре и нервно рисуя косые черточки в уголке тетради. Он кажется взрослым, умным, не высоким, но и не низким, с чуть прищуренными чистыми, немного насмешливыми глазами. Черточки складываются в рисунок чужого лица. Алгебра проходит мимо сознания, равно как и остальные уроки. Зачем вникать, когда все равно умрешь через пару недель? Физрук орет за то, что я снова забыл, точнее не взял форму, грозится поставить два за четверть, а я только молчу, рассматривая свои пальцы и натягивая поглубже рукава водолазки, чтобы никто не увидел порезы и не вздумал прервать мою игру. Уроки заканчиваются, я натягиваю ботинки, рассматривая людей, встречающих школьников после уроков. За одним из моих одноклассников приехал его брат — Адиль, странноватый молчаливый казах, которого большинство называет просто «Скрип». Он отвозит его домой, потому что они живут за городом. Интересно, меня бы забирали родители, если бы я жил далеко? Вряд ли. Мать говорит, что я ей на хуй не упал, а отец вечно занят очередной пассией или алкоголем. Зато есть Мирон. И он меня ждёт, в отличие от всех остальных, пусть и только сегодня. Сегодня день икс. Я не ложусь до четырёх, гашусь энергетиками, чувствуя, как слипаются веки и растут от страшного недосыпа синяки под глазами. А затем тихонько натягиваю куртку и ускользаю из квартиры, двигаясь в сторону указанного места.

***

Сегодня Мирону не спится. Свет протягивает свои длинные лапы за край нестиранных штор, одеяло неудобно разложено, руки под головой затекают, а глаза болят темноты. Сегодня он сможет увидеть его — свою жертву. Правда, жертве не положено видеть куратора, поэтому придётся соблюсти все меры безопасности в отношении своей внешности. По правилам Главного нужно надеть цветные линзы, замотать лицо по глаза платком или шарфом, а на голову низко надвинуть капюшон или кепку. Мирон боится, потому что не знает, что говорить. Обычно во время встречи нужно пройти по заранее определённому Главным маршруту, попутно осуществляя меры психологического давления. Кит следит за путём кураторов с их жертвами. Зато он не может слушать их разговор, и это плюс. До назначенной встречи остаётся всего лишь три часа. Мирон низко надвигает кепку, натягивает капюшон, а затем повязывает простую черную косынку на лицо, оставляя открытыми только глаза неестественного черного цвета, да и те скрытые капюшоном. По правилам, на встречу куратор должен явиться на час раньше назначенного времени. Мирон идёт по пустырю к заброшенному заводу, в бывшей курилке которого они и должны встретиться. А следом плюет на все, приподнимает платок, открывая губы, и прикуривает. Ангел сидит на куске бетона, обняв колени и затягиваясь Ричмондом. Судя по позе, ему холодно, тело периодически мелко вздрагивает, а взгляд упирается в одну точку на стене. Мирону кажется, что он видит его крылья, за ненадобностью сложённые за спиной, побитые и истерзанные людским миром. — Привет. Охрипший голос эхом отталкивается от стен, разлетаясь по помещению. Глеб вздрагивает неловко, а затем резво поворачивается. Мирон впервые видит его так близко. И понимает, что вживую он ещё удивительнее, чем на фотографиях. Точеные черты лица, фарфорово-белая кожа, длинные пушистые ресницы, тонкие пальцы, сжимающие сигарету, белые растрепанные волосы, легко схваченные в неаккуратный хвост резинкой. Он ещё сильнее похудел по сравнению с фотографиями, истощился и физически, и, явно, морально. Черные синяки глубоко залегли под светлыми, сияющими живым блеском глазами. — Здравствуйте. Сердце болезненно сжимается. «Я убиваю его.» — Пойдем, пройдёмся, поговорим, — одними глаголами выдает Федоров максимально ровно, натягивая ниже капюшон. — Одолжишь сигарету? Мальчик молча протягивает измятую пачку, чуть дрожащими от недосыпа пальцами поднося ко рту свою, недокуренную сигарету. — Куда мы идём? — спустя чуть неловкое молчание спрашивает парень, нервно мусоля в пальцах застёжку молнии. — По маршруту, — коротко отвечает Федоров. — Расскажи мне, почему ты хочешь умереть? — Я уже говорил. Я бесполезный человек. Такие обычные, как я, не достойны жизни, — буднично отвечает он, выкидывая бычок и засовывая руки с карманы. Мирон видит, как вздрагивают ресницы слипающихся от недосыпа глаз. — Но с чего ты это взял? Наверняка, у тебя есть какие-то конкретные проблемы. Родители не понимают? — Не понимают — это немножко не то, что происходит, — тихо отвечает Глеб. — Мама пьёт, отец ходит налево. Я им просто не нужен. — И ты не пытаешься с этим бороться? — Я слабак. Я не буду бороться, если есть выход проще. — «Выход проще» — это умереть? — Именно так. Это чертовски запущенный случай. Это не банальная подростковая депрессия из серии «меня бросила девушка и не понимают родители, пойду лучше повешусь». Это глубокое осознание собственной никчемности. Ангелу просто нужно почувствовать себя нужным. — А ты не пытался подумать о тех, кому ты нужен? — Таких нет. Зачем тешить себя напрасными надеждами? Земля на секунду уходит из-под ног. Как же черт возьми, убедить этого ребёнка, что он нужен? Кому-нибудь точно нужен? Осознание сваливается на голову кубометром щебня. Он нужен Мирону. Самому ему. До сих пор непонятно, почему, как так произошло, но нужен. Они останавливаются на заброшенном мосту, том самом, где Глеб сидел в ту ночь. — Вода сегодня тихая. Ни единой ряби, — неслышно подмечаем Глеб. — Красивая. — Городская и грязная. — Все равно красивая, — убежденно повторяет Федоров. — Идем. Можешь спросить у меня что-нибудь, если хочешь. — Я бы снова спросил, почему вы стали куратором, но вам же нельзя отвечать на такие вопросы, — смиренно отвечает мальчик, глядя себе под ноги. — Прости за то, что не могу сказать. Что угодно, кроме этого. — Хорошо, — кивает Глеб, молчит секунду, а затем легко пинает камешек и спрашивает: — А у вас есть, ради кого жить? — Раньше думал, что нет, но теперь сомневаюсь, — искренне отвечает Федоров. — Порой смысл находишь там, где совсем его не ждёшь. Тем временем они уже подошли к следующему пункту назначения. Это заброшенная католическая часовня. Кое-где выбиты красивые цветные витражи. Мирон с силой дергает покосившуюся дверь, пропуская вперёд парня, а следом заходит сам, закрывая дверь за собой. Они проходят внутрь и устраиваются на старых скамьях, которые когда-то занимали прихожане, слушавшие проповедь. Глеб складывает руки крестом на коленях, Федоров отмечает это как психологический признак замкнутости. — Должно быть, тебе не помешало бы кого-нибудь полюбить, — тихо сообщает Федоров после долгого тяжелого молчания. Но ему никто не отвечает. Он немедленно поворачивает голову, но натыкается только на съёжившегося и мирно сопящего мальчика, повесившего голосу на грудь. Мирон впервые за последние три месяца улыбается.

***

Я открываю глаза в метро, нервно щурясь на яркий свет и даже не представляя, как я тут оказался. Последнее, что я помню — это разговор с Мироном в часовне, а дальше я, видимо, вырубился. Я едва залезаю в карман за телефоном, чтобы посмотреть время, как нахожу клочок бумаги, которого тут никогда не было. Разворачиваю, чувствуя, как дыхание пережимает от волнения. Смысл жизни — любить, пусть и безответно. Ради этого действительно стоит жить. Похоже, Мирон посадил меня в поезд, потому что просто не знал, где я живу. Я впервые за шестнадцать лет искренне улыбаюсь.