Разбуди меня в 4.20

Мирон собирается на разговор с Кизару в необъяснимой панике. Выбегает из дома в расстёгнутой куртке, сжимая в потных ладонях телефон, с ошалевшими пятирублевыми глазами. Последний день. Сегодня последний день. Глеб умрет в промежутке от четырёх ночи до девяти утра. Обычно так всегда назначают время. И Мирон надеется лишь на одно — успеть. Успеть до дэдлайна, когда его ангел сбросится с высоты или повесится. Но Олег — его единственная зацепка. А ещё Кизару всегда отличался необъяснимой пунктуальностью, все делал минуту в минуту, ни позже, ни раньше, и дико раздражался, когда кто-то приходил слишком рано, или опаздывал даже на пару минут. Мирон просто летит с невероятной скоростью бегом по дворам ночной Москвы. Ровно в 4.15. Ровно в 4:15 он получит ту информацию, что должна помочь ему спасти своего ангела. А если не получит — умрет сам, так он решил. Он просто не сможет пережить смерть этого блондина. Просто не сможет. Дома сменяются такими же типовыми домами, спальный район, нет ни людей, ни машин, осколки зеленого бутылочного стекла, морозные грязные сугробы, расквашенная каша на тротуаре, мешающая переставлять ноги, боль справа, на месте печени, от быстрого бега, сводит икры безумной судорогой. Мирон бежит, бежит, пытаясь обогнать смерть, чтобы выбить из её лап очаровательного беловолосого мальчика. Старуха, должно быть, уже успела купить новый костыль, чтобы поспевать за вечно спешащим городом. Мимо пролетает целлофановый пакет, катится, нелепо переваливаясь с боку на бок, гремящая банка из-под жигулевского, мелкие остроконечные снежинки сменяются тревожными хлопьями снега, застилающими глаза, руки красные от мороза и дрожат нещадно, словно током лупит. Дворовая псина отскакивает в сторону, пропуская несущегося вперёд человека, словно чувствуя своим особым чутьем благие намерения полуночного бегуна. И лишь когда этот странный человек проносится мимо, тихонько фыркает, провожая его взглядом. Мирон бежит. Бежит, задевая камни и мелкий мусор не предназначенными для зимних прогулок кроссовками, спотыкаясь, но продолжая бежать. У него есть цель, которая будет стоить любых жертв. Только бы не опоздать. Только бы Кизару не соврал и действительно смог помочь. Мирон бежит, отчаянно сжимая онемевшие на холоде пальцы и лишь ускоряясь. Ветер меняет направление, становясь попутным, легкими толчками подталкивает мужчину в спину, направляя и ведя. Мирон спотыкается в очередной раз, больно приземляясь на колени, но замирает лишь на секунду, вновь поднимаясь на ноги и продолжая бег, даже не отряхнув замызганные в грязном снегу колени. Белые хлопья падают на ресницы, тая и стекая по щекам вместо слез. Мирон не может плакать. Мирону как никогда нужно быть сильным.

***

Я плачу, едва переставляя ноги в сторону нужного мне места. Руки колотит дрожью то ли от страха, то ли от холода. Осталось совсем немного. Я уже почти смирился. Почти смирился с тем, что умру через десять минут. Не смирился только с одним. Почему Мирон так поступил? Почему обманул? Почему ничего не сказал после? Зачем он вообще говорил мне все эти слова, если теперь он просто исчез, испарился, будто бы его и не было? Я обижен, но это та самая обида, в которой, увидь я его, я бы непременно выслушал все его оправдания и почти наверняка вернулся бы назад. И все потому, что я слабак. Я слабак, поэтому не могу сопротивляться своим чувствам, своим желаниями, своим переживаниям, своей любви. А Мирона я именно полюбил, и никак иначе. Слишком громко для шестнадцатилетнего подростка? И ладно, мне плевать, что обо мне думают. Уже плевать. Я люблю его, и на этом все сказано. Люблю безотчетно, вне всяких объяснений, самоотверженно и искренне. И сейчас, за, уже, восемь минут до моей смерти, поднимаясь по лестнице в здании старой промзоны, я жалею лишь о том, что не успел сказать ему об этом. Не посчитал нужным. Думал, что игра для меня закончилась. Но из игры не выйти. Из игры в принципе нельзя выйти. А я-то, идиот, на секунду возомнил, будто смог найти человека, который меня ценит и понимает. Все это было лишь иллюзией обмана. До финала остается десять ступенек. До моей смерти — шесть минут. Шесть минут, утекающих сквозь мои пальцы по секунде, по мгновению. На крыше ещё холоднее, чем просто на улице. От ветра не защищает ничто, он обхватывает меня, сдавливая в своих удушливых ледяных объятиях. Дыхание пережимает, как и всегда, когда вихрь дует прямо в лицо. Я расстегиваю куртку, отдаваясь ветру. Уже без разницы, если я простужусь и заболею. То, что со мной случится — намного страшнее, чем болезнь. С каждым шагом к краю я боюсь все больше. Сердце сжимается в грудной клетке, руки теперь трясутся так, что не возможно даже сжать пальцы. А я ведь раньше боялся высоты. Сейчас я боюсь лишь умереть. Боюсь панически. Но если я не сделаю сегодня свой последний вздох — они убьют моих родных. А они этого не заслужили. Я делаю шаг на самый край, вставая на выступ, после которого начинается только отвесная пустота. Ветер дергает за полы куртки назад, но он не властен над человеческой жизнью. Потрескавшиеся губы слабо шепчут: — Мирон, я боюсь умирать…

***

Мирон останавливается у назначенного дома в 4.16 и боится, что уже опоздал. Олега нигде не видно. Федоров нервно оглядывается по сторонам, а лишь затем поднимает голову наверх, к черному ночному небу, чтобы впервые в жизни взмолиться о судьбе беловолосого мальчика. А на краю крыши стоит покачивающаяся тень в знакомой чёрной ветровке. Ноги несут быстрее, чем доходит осознание ситуации. Тяжёлая дверь оглушительно хлопает за спиной, ноги становятся ватными от усталости, но пролёт исчезает за пролетом под промокшими насквозь кроссовками. Легкие наливаются свинцом, Мирон почти не дышит, просто бежит, что есть мочи, молясь не опоздать. Только не пытайся взлететь, пожалуйста. Ты думал, что люди сродни птицам? Ты ошибаешься, люди скорее ближе к булыжникам — так же молча падают на серый асфальт, оставляя вмятины. И пусть ты ангел, но твои крылья уже давно не поднимают тебя выше облаков — ты упадёшь. Ты, должно быть, думаешь, что приземлишься уже в ином, чудесном мире… Чудеса, мой милый мальчик, бывает лишь тут, в людском бытии, и лишь у тех, кто рвётся их создавать своими руками. Один твой шаг — и ничего уже нельзя будет вернуть назад. Алая кровь иллюзией жизни растечется по мостовой, оставшись единственным напоминанием о жившем тут когда-то человеке. Если ты думаешь, что жизнь — театральная пьеса, где Джульетта выпьет яд, а потом встанет, как ни в чем не бывало, выйдет на поклон, получив, заветные букеты цветов, то ты глубоко ошибаешься. Да, жизнь — игра, но игра в русскую рулетку. И единственный способ гарантированно выиграть — не подчиняться и не делать шаг. Боже, Глеб, просто остановись.

***

И в ту секунду, когда я уже готов шагнуть вперёд, навстречу свободе, я думаю не о том, хочу ли я этого, не о том, что скажут после моей смерти родные, не о том, покажут ли про мою смерть сюжет в новостях, а о том, что я так и не исполнил свою заветную детскую мечту. У меня так никогда и не было кота. И, видимо, не будет. Эта мысль вертится в моей голове вперемешку с мыслью о том, какова будет реакция Мирона на мою смерть. Я бы хотел, наверное, провести остаток жизни именно так: с человеком, который мне дорог, и с белым пушистиком, завернувшись в одеяло и ни о чем не беспокоясь. Но вместо одеяла я заворачиваюсь в хлещущий по телу ветер, совсем один на краю жизни и смерти. Правильно говорил Сплин: «скоро рассвет, ключ поверни и полетели». Он, должно быть, даже не знал, каково это вживую, а я вот теперь понимаю. Слезы подмерзают на морозе прямо на щеках. Время подходит. Я готов.

***

Олег из тех, кто не верит в судьбу. Зато Олег верит в угрозы, а в угрозы от Кита он верит втройне. Кит настойчиво порекомендовал ему ничего не говорить Мирону про Глеба, если хочется остаться в руками и ногами. Олег же в своё время торговал наркотиками, и подобные угрозы уже давно не особо его пугали. Он выкручивался не раз, и сейчас выкрутится. А вот жизнь одного запуганного беззащитного подростка не стоит ни одной из угроз Кита. К Мирону у Кизару всегда было подсознательно положительное отношение, с того момента, как тот только вступил в ряды кураторов. Федоров всегда был скуп на эмоции. И если он отправил Олегу такое признание в собственных чувствах к этому ребёнку, значит игра однозначно стоила свеч. Оставалось только надеятся, что Глеб не прыгнет раньше времени, а Мирон не опоздает к назначенному сроку. Синие киты выбрасываются на берег, бабочки живут лишь один день, а люди должны жить и радоваться на протяжении всего отведённого им срока. Вот в этом-то Кизару уверен на все сто. Он прикуривает только что закрученный и спокойно выдыхает. Он отдал их жизни в их собственные руки. И теперь судьба сложится так, как они сами постараются. Кизару, наверное, впервые искренне хочет, чтобы у этих двоих все было хорошо.

***

Мирон вбегает на крышу, едва дыша. Окликнуть его нельзя, иначе может упасть случайно, от испуга. Приходится осторожными шажками подбираться ближе. Ближе. Ближе. И ещё немного. Между ними лишь метр. Мирон слышит, как мальчик тихо всхлипывает и шепчет своё отчаянно-детское и нежное: — Прости меня, Мирон… Будильник на 4.20 взвизгивает в кармане. Глеб делает шаг. Мирон протягивает руки. — Глеб!!!