Деревня
17 июля 2017 г., 09:45
Споры по поводу деталей и особенно частных клановых моментов продолжались, но основной план будущей деревни уже был утверждён. Сроки подгоняли — на границах обоих кланов участились нападения сторонних шиноби, зачастую не имеющих знаков о принадлежности к тому или иному клану. Обозы, лишённые привычной охраны, перекинутой на ключевые места будущего мирного договора, приходили на треть реже, чем обычно. Такая ситуация должна была продлиться ещё с месяц, пока наконец не состоится официальная встреча Мадары и Хаширамы в статусе Глав и не будет подтверждён мир в присутствии Сенджу и Учиха в полном составе.
Но это совершенно не мешает им встречаться и следить за стройкой ключевых зданий будущей деревни заранее, заново ища между собой детскую дружбу. И находя.
В строительстве задействованы по большей части гражданские. Да, некоторые строительные работы хорошо выполнять техниками, но только некоторые. Да и большая часть шиноби просто не согласилась бы жить в доме, в чьём создании участвовал другой шиноби. Чужая чакра могла оставить множество скрытых уязвимостей.
Но и за гражданскими нужен был пригляд, требовались периодические инспекции, и вот Мадара и шёл с Хаширамой по стройке, где впоследствии будет здание администрации, бдительно выглядывал шаринганом малейшие ошибки и беспощадно к ним придирался. Хаширама улыбался, смягчая эффект, но вот одёргивать друга и не думал — ошибки в постройке столь важного здания — дело критично важное.
На звук оба рефлекторно отпрыгнули подальше. Ровно на место, где до прыжка стоял Мадара, упало ведро с краской.
Розовой краской.
Яркой, хорошей, дорогой краской. Такой, что не истрётся от сотен сандалий любящих бегать по стенам и потолкам шиноби. Той самой краской, за которую, скрипя зубами, Мадара выложил бешеные бабки. И которая отмывалась с человека в течение годика, а с волос вообще неизвестно, отмоется или проще будет выстричь.
Мадара, увидев знакомую банку, первым делом схватился за волосы. Он не боялся ни врагов, ни техник, ни трудностей, ни плена и смерти. А вот угроза ходить с ярко-розовыми перьями в волосах пугала. Особенно тем, как прицельно всё упало.
Хаширама ошарашенно посмотрел на ведро краски, заляпавшей всё там, где они стояли. Потом на нервно ощупывающего волосы Мадару. И громко, заливисто заржал.
Мадара от краски увернулся успешно, и его не заляпало, но вот сама мысль о Мадаре с ярко-розовой шевелюрой, покрытой неотмывающейся краской, смешила до колик.
— Не бойся, ха-ха, не задело, — выдавил он сквозь душащий хохот, — но тебе бы пошло, ха-ха-ха!
— Хаширама! — возмущенно прошипел Учиха, у которого от одной мысли о ярко-розовых волосах чуть покраснели скулы. — Да чтоб на тебя ведро небесной краски опрокинулось, — добавил он так же обиженно, намеренный добраться-таки до зеркала. Очень уж подозрительно счастливо ржал Хаширама. Тот представил уже себя с небесно-голубыми волосами и заржал ещё громче. Потом сложил печать, сделал хенге, вдумчиво рассмотрел прядь. Мадара молча прижал ладонь к лицу.
— Извини-ите, — донеслось сверху. Строитель свешивался с лесов, ища упавшую краску, а нашёл Хашираму с яркими волосами и чуть не упал за краской следом. — Хаширама-сама, простите!
Мрачно зыркнувший на небесно-голубого Сенджу Мадара предупредил его, что сам походить на попугая не намерен.
Сенджу, давясь хохотом, пояснил строителю, что его банка — внизу, а они с Учихой просто шутят, хотел уже сбросить технику, возвращая себе привычный цвет волос, когда на соседней балке появился искавший их Изуна.
— Что тут происходит? — недоуменно поинтересовался он.
Хаширама даже передумал возвращать своей шевелюре родной колер. Тряхнул головой, заставляя волосы рассыпаться красивой волной и радостно помахал рукой Изуне в приветствии.
— Изуна-кун!
— Хаширама-сан, — приветственно кивнул тот, оглядывая нервно-смущенного брата, пятно розовой краски и хенге голубых волос у Сенджу. — Нии-сан, так что тут творится?
— Меня пытались принудительно покрасить, — мрачно кивнул тот на разлитую краску. Изуна вдумчиво оценил цвет и марку краски, перевёл взгляд на брата. Представил. Тихо икнул, пытаясь сдержать рвущийся хохот.
— А тебе бы пошло! — выдал он и зажал рот ладонью, чтобы хотя бы не ржать над братом громко и прилюдно.
Но Мадара с розовыми волосами!
Зашипел Мадара не хуже кота и только усилием воли не активировал шаринган.
— Отото! — укоризненно. — И, Хаширама, сними это!
Изуна взял себя в руки, подошёл ближе, только улыбаясь широко и довольно.
— Я, собственно, чего пришёл: очередная встреча с поставщиками завтра, и она накладывается на очередной этап дискуссий по территориальному вопросу. Хотел уточнить, кто куда пойдёт. Я думаю, что нии-сану с Тобирамой стоит отправиться к поставщикам, а то что-то качество последних поставок стало чуть хуже, их следует припугнуть. А мы с вами, Хаширама-сан, договоримся с чиновниками.
— Так, а почему я о качестве слышу только сейчас? — удивляется Мадара и обходит лужу краски, приближаясь к брату. Обходит вдвое дальше, чем надо было, чтоб не обляпаться.
— А ты что, не читал вчерашний отчёт? — удивляется Изуна. — Да мы с Тобирамой уже успели и раскопать, кто, где и чего присвоил, осталось передать это поставщикам и шугнуть, чтоб глупые мысли о присваивании части качественных ресурсов из голов повылетали. Так что, сходишь с ним завтра или с представителями даймё на встречу пойдёшь?
— Где там ваш Тобирама, — передергивает плечами Мадара и чуть не шарахается от подошедшего неслышно Хаширамы. — Хаширама, сними ты уже хенге!
— Шиноби-сан, всё в порядке? — подбежал к ним запыхавшийся прораб. — Простите… А-а-а-а, батюшки, попали-таки? — и падает на колени, истошно беря те ноты, что, по мнению Мадары, не каждая женщина взяла бы. — Простите, умоляю!
— Всё в порядке, — заверяет Хаширама, улыбаясь успокаивающе.
— Так пойдешь с Тобирамой? Хорошо, я передам ему, — кивает Изуна, хлопает брата по спине поверх волос. — Ну, я пошёл, пока-пока!
И убежал.
Хаширама посмотрел на Мадару. Нервно икнул и заржал пуще прежнего. Убегая, Изуна окрасил шевелюру брата под яркую тропическую птичку в оттенки красного, желтого и розового.
— Что такое Хаааааа… ИЗУНА! — на глаза Мадаре упала цветная прядь. Не смоляная, не серая от пепла, пота и пыли, не красно-бурая от крови. Ярко. Желтая.
Матерясь и судорожно складывая отмену, обещая младшему все муки и круги ада, Мадара впервые почувствовал, что брат возвращается. Что-то, что было в тринадцать и позже, можно пережить.
Что волосы за это — отнюдь не такая большая цена. В крайнем случае, если техника заступорит, есть краска. Или парики. Или придётся убеждать окружающих, что у Учихи-доно форма черепа абсолютно совершенна и он это демонстрирует, чтоб знали, каков он, идеал.
Отчаянно ржущий Хаширама из солидарности изменил хенге с чисто-голубого на голубой с оттенками зелёного и всё-таки выдавил, что у Изуны отличный вкус и при желании окрас Мадары можно принять за пламя… А можно за канарейку.
Инспекция инцидентом была сорвана начисто.
И хоть и говорили, что Мадара Хашираму просто не догнал, первый продолжал утверждать, что хотел бы убить — убил бы.
***
Вечером Изуна легко прошёлся по нагретому за день полу, босиком, в одних штанах. Весь день брат был не таким, как обычно — кажется, его всё-таки задело сравнение с канарейкой. Стоило проведать Мадару, ведь он искренне не хотел его обижать. Это же любимый братик, и, пусть некоторые вещи ему делают грустно, хоть и не должны, оставлять это просто так не стоило. Символически стукнув костяшками пальцев по косяку двери в комнату брата, Изуна осторожно заглянул к тому. — Нии-сан? Брат сидел, мрачно разглядывал цветастые пряди, с которых никак не хотела сходить техника, и на пришедшего младшего тоже покосился раздражённо. Шутка с цветом волос была весёлой, только если младший сможет перекрасить его обратно. Изуна легко прошёлся, подошёл, сел рядом, привычно обнимая брата за плечи, тепло улыбнулся. — Всё ворчишь? Не волнуйся, она снимается, — погладил прядь волос, что почернела обратно в его пальцах. — Но тебе идёт, правда. — То есть она таки не снимается? — грустно вздыхает на это Мадара, но, увидев потемневшую прядь, успокаивается. — Сними? — тихо просит он и в три движения складывается на пол, подсовывая голову под руки брату. Изуна улыбается, пользуется этим, чтобы неспешно перебрать и расчесать брата. Мог бы снять и одним касанием со всей головы, как наложил, но разбирать волосы Мадары, расчесывать и массировать голову уставшему брату — отдельное удовольствие. И отвлекается иногда, чтобы поцеловать ещё яркую прядь или растрёпанную, несмотря на все усилия, макушку. — Неужели тебе настолько не нравятся мои волосы, — бурчит Мадара, устраиваясь на коленях младшего брата поудобнее, обхватывая их руками. Чужая ласка приподнимает волоски вдоль хребта, руки младшего брата ворошат всю тяжёлую, спутанную гриву, чуть тянут пряди, и дыхание само по себе становится глубже. Редкая, приятная, желанная ласка — Нравятся, — тепло улыбается Изуна. — Длинные, красивые, тяжелые волосы. Но это правда было мило, такой яркий окрас. Вы с Хаширамой оба крашеные так забавно смотрелись вместе. Не обижайся, я уже вернул тебе твой естественный окрас. — Тебе пришлось бы краситься соответствующе мне, — фыркает Мадара и кусает брата за бок. Ну, около бока. Чтобы укусить отото за бок, его пришлось бы знатно откормить, и делать это долго, — тоже цветной младший, ибо мы Учиха Кьёдай! Тот смеётся тихо, снова целует лохматую макушку. — И в какой же цвет? Под пламя, как тебя? И не вынимает рук из волос брата, тщательно массирует виски. Они оба выматываются — и не столько физически — на этой стройке и переговорах, и отдых нужен им обоим. Так что обнять, гладить и ластится. Отдохнуть перед новым днём. — В тон, — хмыкает Мадара, — и вообще, это нечестно, я сейчас не могу в таком состоянии достойно показать тебе, как ты не пра-ав… а-а, сделай так ещё раз, Изу-уна, — просит Мадара, довольно жмурясь Младший слушается, урчит счастливо. Он любит смотреть, как в его руках брат расслабляется, как тому хорошо, как ему нравится то, что с ним делает младший. Виски, затылок, макушка, за ушами — погладить, помассировать, заставить разомлеть в руках, обнять и долго целовать, согреваясь. Он и целует, но лёжа неудобно, и у Мадары откуда-то берутся силы, он собирается из разнеженной лужи и крепко обнимает брата за плечи. — Мм-мм, это извинение за канарейку? — Хм? — фыркает младший, и, забавляясь, перекрашивает пару прядей в своей челке. — А надо извиниться, ммм? — Ты надругался над моей честью и достоинством, — с пафосом и выражением декламирует Мадара. — Какой ужас, — тихо смеётся младший. — Прости, нии-сан, — гладит брата по спине, доверчиво смотрит в глаза с на редкость милым выражением лица, и Мадара вздыхает, треплет Изуну по волосам, ловит пальцами подкрашенные прядки в челке. — Тебе идёт, — тихо выдыхаясь, любуясь отсветами на цветных прядях в полночном шёлке волос, пушистыми ресницами и бездонными глазами. Смотрит, не отрываясь, серьёзно, весь мир в этом взгляде, и, склоняясь, целует раскрашенные прядки. Его маленький, такой красивый и игривый младший брат. — Спасибо, — всё так же, не повышая голоса громче шёпота, отвечает Изуна, прижимается в объятиях ближе. В его игривости последнее время слишком много отчаянных попыток забыться, и когда её принимают так — это действительно помогает. Всё хорошо. Он рядом с братом, обнимает его, и разве что лицо на его груди не прячет. От брата незачем прятаться. Тот обнимает Изуну за плечи, целует в ключицу. — Отото… тебе правда идёт. А белое с красным наши клановые цвета, — тихо хмыкает Мадара, — мой брат. Моя собственность. Всегда мой, — тихо шепчет и кусает за мякоть плеча. Пусть будет след, не сходящий неделю. Тот тихо вздыхает на укус, жмурится на эти слова, сжимает плечи брата в пальцах. Это чувство нужности, принадлежности, взаимное — одно из того, что держит кусочки личности вместе. — И ты — мой, всегда, нии-сан, — выдыхает в ответ. Никто и ничто не отберёт у него брата. Даже Сенджу, как бы ни были важны, не важнее того, что между Учиха Кьёдай. Мадара оглаживает тело Изуны, заставляет его жмуриться, довольно вздыхать. Мелкий в его руках тихо дышит, жмурится и вытягивается, он меньше, хрупче и такой трогательный, что внутри аж всё сжимается от чувств. — Красивый мой… хочешь сегодня остаться? — Хочу, — и прижаться ближе, завернуться в руки брата, как в тёплое одеяло, гладить в ответ, выражая свою любовь, снова целовать, куда дотягивается. Эта близость равно нужна им обоим, и она у них будет. Этого давно не было. Этого не хватало. Мадара целует плечи Изуны, осторожно поддевает на том штаны, приспуская. — Можно? — тихо выдыхает тому на ухо и осторожно прикусывает мочку. — Да, — так же на ухо звучит ответ, Изуна улыбается, легко облизывает ухо брата, зарывается носом в его волосы и сам раздевает его. Брату можно всё, но тот всё равно всегда спрашивает, и это греет само по себе. И Изуна знает, что брату важно слышать его согласие. Мадара выворачивается из одежды легко, лаская попутно брата. Тепло. Когда брат его, когда он сам это признаёт, когда отдаётся или берет сам, когда сам приходит. Это их выбор. И все эти шуточки с волосами и цветами — пусть, раз они радуют мелкого. Изуна всегда приходит сам. Чувствует, когда надо, когда просто уснуть вместе, когда потрахаться, когда просто смеяться вдвоём полночи. Его брат, его любовь, его выбор. Он ловит брата за подбородок, целует долго, крепко обнимая. Тоже соскучился и совсем не стесняется это выражать. Брат подаётся навстречу поцелую, запускает руки в шёлковые волосы, легко тянет пряди назад, опрокидывая Изуну на пол. Сам Мадара падает сверху, опирается на локти, легко кусает за губу. — Я скучал, — тихо урчит в губы. — Я тоже, — младший приподнимается, чтобы прижаться ближе, облизывается и собирает ладонью в хвост волосы брата, чтобы те не мешали, падая сверху и путаясь меж телами. Удержаться невозможно, и Мадара целует брата, чувственно, глубоко, с расстановкой. У них вся ночь впереди. Всегда вместе, всегда рядом, и так легко забыть, как это — когда рядом не только так. И этого не хватало до ломоты в костях, Мадара жадно выдыхает и не может насытиться тем, что брат вот он, тут, под руками, родной, горячий. У того во взгляде абсолютное доверие, и эта беззащитность только для старшего брата. Единственного, кто никогда не воспользуется ей во вред. Изуна отвечает на поцелуй, не закрывая глаза. Смотрит, любуется тем, как меняется брат рядом с ним. Как позволяет себе расслабиться, наслаждаться, показать эту жадность и желание. Изуна хочет этого ничуть не меньше. Они сплетаются легко, естественно, без стеснения. В какой-то момент у обоих загорается шаринган. И гаснет — костыли не нужны. Ничего не нужно, кроме их самих. Они знают друг друга до последней клеточки и закоулка души, знают вкусы и привычки. И ловить желания брата — легко, легко им следовать, напоминая себе и ему, что такое доверие, близость и любовь. От знакомства с привычками друг друга близость не теряет ничего — они по-прежнему нуждаются в ней, нет обыденности, банальности, притупления. Как не могут надоесть совместные ужины. Это часть их жизни. Они — часть друг друга. Всегда. Буквально. Мадара покрывает поцелуями шею брата, гладит и не может остановится. Чужая кожа скользит под руками, словно сама того желает, и остаётся только довольно урчать, падая сверху, игнорируя щекочущие спинку волоски из хвоста, что всё ещё удерживает Изуна. Тот расслабленно откидывается обратно на спину под весом брата, тихо вздыхает, подставляясь под поцелуи. Гладит ладонью плечи и руки Мадары, тихо фыркает на то, как тот чуть дёргает головой, но не отпускает волос — пусть не скрывают ничего. Медленно Мадара опускается ниже, лижет, как кот, грудь брата, ведёт вдоль мышц до впадинки пупка. Вопросительно смотрит на Изуну снизу вверх, мол, хочешь? Тот тихо облизывается, мурлычет в ответ на эту кошачью ласку. Поводит плечами, заставляя своё тело прогнуться красивой волной под руками и губами брата. — Хочу тебя, — выдыхает тихо, но вполне отчетливо. Мадара щурится на брата, тот выставляется, демонстрирует себя, и от этого всё внутри сводит. Собственничество, жадность, голод. И любовь. Его брат. Изуу-ууна. И всё это для него, знает Мадара, гладит брата по боку, от бедра до рёбер, дышит часто и жарко. — Как хочешь, отото? Изуна рассказывает. Тихо, вкрадчиво, и ждёт, на каком слове брат сорвётся, пойдёт реализовывать сказанное. Или дослушает до конца, дождётся, пока младший выскажет всё? Слушать брат тоже любит, особенно когда говорят ему так. Прикрыв глаза, замерев, как кот перед броском, зачарованный звучанием голоса братика. Вслушивающийся в каждое слово, ловящий нюансы, напряжённый и жаркий. Кажется, сам воздух накаляется от искренних слов. А ещё это брат. И Мадара целует того в лобок, лижет быстрыми влажными движениями возбуждённую плоть Изуны и признаётся: — Я хочу тебя. В себя. Младший прищуривается с довольной улыбкой, садится, снова потягиваясь одними плечами. — Хочешь, чтобы я всё сделал сам, м? Отдохнуть, расслабиться? И ласково почёсывает затылок брата, отчего часть его волос сбегает из руки. Котом трётся об руку Мадара, и молча согласно кивает. Возможность быть любым. Сильным, слабым, властным или принимающим, это суть их с братом. — Да. Хочу вас, Изуна-данна, — тихо и чуть шутливо признаёт Мадара. В голосе слишком много серьёзности. Где-то на этом моменте Изуна понимает, что у брата действительно сдают нервы. Они периодически меняются ролями в постели, в этом нет ничего необычного, но вот до совсем пассивности брата довести было проблемно даже тяжёлому стрессу. Он мягко отталкивает его, садится удобнее, скрещивая ноги, обнимает, затаскивая брата в клубок спиной к себе. Лижет за ухом, отфыркиваясь от волос, прихватывает ухо зубами. И гладит от груди к паху, ровно, дразняще. — Расслабься, хороший мой. Посиди вот так, — голос на пару тонов ниже, шёпотом, хорошо слышным в тишине дома. — Хай, — тихо и послушно отзывается Мадара, закрывая глаза. От касаний за ухом вздрагивает, тихо стонет от острых зубов. От прикосновений, собственнических, уверенных, его ведёт окончательно и как накрывает. Он не один, Изуна тут, Изуна всё может, понимает Мадара и позволяет себе упасть. Расслабиться, обмякнуть, откинуть голову и так нехарактерно — позволить себе полностью открыться. Дальше будет только хорошо. Изуна прижимает к себе расслабленное тело, урчит удовлетворенно, гладит брата по бедрам, разводит их шире, легко, дразняще проходится пальцами по члену. Второй рукой перебрасывает волосы брата себе за спину, прижимаясь к нему ближе, чтобы ничто не мешалось. Тихо и хрипло дышит Мадара. От прикосновений Изуны по коже ползут мурашки и остаётся только подчиняться. Сосредоточиться на ощущениях, поверить, что это будет приятно и Изуне — поиграть с ним, насладиться. К пояснице прижимается чужая плоть, и от воспоминаний Мадара облизывается, ёрзает на месте. Он не шутил, когда говорил, что хочет ощутить это в себе. Очень хочет, до конца, до хриплых стонов. Так, как может только Изуна. — Сиди смирно, — мурлычет брат, легко шлёпает его по бедру и тут же гладит уверенно, собственнически. Так же, как чуть позже опрокинет на живот и возьмет. — Ха-ай, — снова стонет Мадара, от властности Изуны позвоночник прошивает возбуждением, и хочется выгнуться, но ему велели сидеть смирно. Он слушается, хотя хочется ещё ласк, прикосновений… всего. Изуна гладит его с нажимом, эта сторона его личности редко находит своё проявление, но по просьбе брата — легко. Прижать к себе, куснуть за плечо, тихо и довольно фыркнуть. Брат только поддаётся, стонет открыто, слушается беспрекословно — и оттого натура, отнюдь не исключительно мирная, самого Изуны разворачивается. Хищный младший братик, думает Мадара, прежде чем прекратить думать вообще. Изуна заставляет брата повернуть к нему голову, целует глубоко, прежде чем уложить на живот, лечь сверху и прижаться ближе. А после садится к нему на бедра, ласкает уверенно, не позволяя дёргаться, менять позу или трогать себя. Мадара расслабляется послушно, выдыхает коротко, наслаждаясь прикосновениями. Изуна всегда собственник, и тут этого просто чуть больше чем обычно, ровно столько, чтоб можно было почувствовать лучше. Хвост младшего скользит по пояснице, и от нечаянной ласки бегут мурашки. И когда Изуна наконец берёт брата, он прижимается ближе, накрывая собой, собирает его волосы в ладонь у затылка, удерживая, и шепчет, какой брат для него. Самый сильный, красивый, любимый, неотъемлемая безусловная часть жизни. Изуна пережил многое и мог справиться практически со всем — лишь бы в его душе нетронутым оставалось место брата. Кусочек его души, вложенный просто во имя их любви, незримая ниточка, связывающая их всегда. На проникновение Мадара прогибается в пояснице, прижимаясь ближе, откидывает голову под руку Изуне и глубоко дышит. Брат пахнет счастьем. — Изу-уна… Слыша своё имя, младший только прижимается ещё ближе, двигается плавно, крепко обнимает брата, целуя его в шею, оставляя след, напоминая, что брат — его, и будет его, что бы ни случилось. — Бра-атик, брат, брат, — стонет Мадара, двигаясь легко ему навстречу, чуть двигаясь и вздрагивая от каждого касания. Выгибает шею, вздрагивая, и просит: — Изуна-данна, пожалуйста!.. Изуна совершенно серьёзен, это то особенное чувство, когда они меняются не просто местами в постели, но ролями, когда старший брат подчиняется ему, каждым движением, жестом и просьбой. — Что пожалуйста, Мадара? — вкрадчиво спрашивает он, не прибавляя суффиксов, сейчас они неуместны. Под ним Мадара вздрагивает и тихо стонет. — Пожалуйста… кусай! — вздрагивает он ощутимо и сжимает в себе брата. Цель в жизни, любовь в душе, абсолютная связь, основание и базис. Изуна кусает его в шею, слизывает кровь и снова кусает рядом, оставляя дорожку укусов. Знак принадлежности, связи, привязанности. — Да-да-да, — стонет Мадара, резко выдыхая, и прогибаясь, — ещё, пожалуйста! И внутри всё горит, и как отпускает. Дальше, глубже, себя. Изуна кусает его в загривок, это всё будет заживать немало, но так и надо, так и хорошо. Он двигается быстрее, лижет укусы, сжимает руки на бедрах брата. — Мада-ара! — стонет на ухо брату, на бедрах тоже будут синяки от пальцев. Хрипит Мадара уже почти рыча, прогибается под Изуной, почти дерёт пальцами пол. От голоса на ухо он вздрагивает и жмурится. Ещё чуть-чуть — и он просто кончит от ощущений. От брата внутри, от саднящего чувства на шее. Изуна толкается резче, снова шепчет имя брата, одной рукой перехватывает его ладонь, сплетает с ним пальцы, второй обхватывает его член, даже не ласкает, просто сжимает. Это даже скорее мешает, чем помогает, но оргазм неизбежно накатывает изнутри, с того места, где они с братом соприкасаются, становятся одним целым. Так и оседает, бьющимся мелкой дрожью. Изуна тихо падает сверху, сжимая зубы на загривке брата. Он дышит мерно, не открывая глаз, и скорее всего они так и уснут. Рядом, вместе, в тепле. — Брат, — низко и благодарно выдыхает Мадара. Шевелиться он ещё не может, слишком хорошо ему сейчас. По шее сбегает струйка крови, и от лёгкой щекотки он снова довольно стонет. — Братик, — отзывается Изуна, целует его в макушку. — Отдыхай, братик. У нас впереди много трудностей. — О, я их ебал, — концептуально намечает план действий Мадара. Подумав, добавляет, — некоторые буквально. Иди сюда, родной мой. Перекладываться сил нет, разве что попозже. Изуна скатывается с него, ложится рядом, обнимая брата и утыкаясь ему в плечо. Так и засыпают, обнявшись, так и не перекладываясь с пола. На улице достаточно жарко, чтоб не простыть, сквозняков изначально не было, а хороший секс всегда был лучшим снотворным. Ленивая нега абсолютно довольных людей будет с ними утром и ещё долго. Сон в кошачьем учишачьем клубке вселяет уверенность в будущем и в том, что они договорятся и справятся, куда лучше многословных уверений и строгих договоров на море пунктов.***
Это было зря. Это было очень зря, понимает Изуна, но переиграть уже никак. Тобирама действительно не так хорош в переговорах, как и Хаширама. Поодиночке они вообще не смогут что-либо конкретное предложить, или доказать… как Мадара. Вариантов «кто идёт к даймё и строит глазки чиновникам, подмигивая и подсовывая прайсы с новыми услугами и расценками» у Учих вообще не было. Подмигивающий Мадара мог ненароком заставить мигрировать весь двор даймё куда-нибудь под Воду. Ну так, а вдруг катон? Гражданские переговоры. Сенджу Хаширама-доно, Учиха Изуна-сама и улыбаться. Максимально мило, максимально открыто, ловить партнёра, чтоб на самом действе не путаться и подхватывать чужие начинания. Маска Курамы делала своё дело, приступы паники не поднимались на поверхность сознания, мысли текли ровно и связно, слова тоже. Дьявол, как всегда, был в нюансах. Контроль над речью требовал держать основную личность близко к поверхности, а приступы паники усиливались с каждым разом. Пока недостаточно, чтобы проявиться на лице или в речи, но ощутимо. Они обсуждали территориальные вопросы. В обоих кланах нашлись бумаги и дарственные, в том числе на землю и право охоты. И, вот это был номер, нашлись противоречащие друг другу факты, подписанные одним человеком. И не только два, три, четыре документа! Факт подлога исключался. Это были подлинные документы, просто кому-то в своё время показалось забавно, если два клана столкнутся на клочке земли, за право рыбачить в реке, за шанс осесть удобно, за право единственным вести деятельность по взятию на себя обязательств по исполнению миссий. И таких клочков было множество. Теперь, когда был заключён союз, несмотря на все конфликты, этих «кого-то» следовало прижать и под шумок выбить больше земель во владение строящейся деревне. Чиновников же на фоне союза перспектива отдать шиноби ещё больше, чем владения двух сильнейших кланов, не радовала, и они изощрялись, желая заставить шиноби согласиться на иную компенсацию. Ну, а вдруг те и правда смогут пристроить к делу флотилию утлых рыболовных судёнышек, пару складов тканей качества «рогожа» или маленький заводик-мануфактурку по производству матрасиков на другом конце Страны Огня? Престижные же вещи! На второй же альтернативе Изуна очень чётко понял, что это стоило переиграть. И Мадара и Тобирама на такие заманухи в какой-то момент не отказались бы выдать слащаво улыбающимся чиновникам что-нибудь соответствующее. В силу общей мерзости характера. Он сам, будь без маски, смог бы, но без маски он в присутствии Хаширамы и в отсутствие брата и слова бы не сказал внятно. Курама же не могла. Вынырнуть основной личностью на поверхность, высказать возражение, максимально соответствующее предложению, удержать лицо и нырнуть назад. Улыбка все равно перекосилась, но, кажется, это приняли за реакцию на предложение. Получилось очень похоже на правду, Хаширама засмеялся и сходу предложил от чистого сердца в ответ чуть изменить условия договора. И на полном серьёзе впаял две фразы с таким количеством трактований, что маска вместе с основной личностью восторженно присвистнули. То, как поставить весь двор в неприличную позу и получить от этого удовольствие не двигая даже бровью, Хаширама знал более чем. И мог. А то, что никто даже не засомневался в том, что Сенджу мог такое и предложить, и сделать на самом деле, говорило само за себя. Если бы Изуна сам предложил бы поставить всех шиноби на довольство за посильную мирную помощь, это сочли бы оскорблением. В случае Сенджу — просто добротой, которой воспользовался бы его младший подлый брат. Идиоты. Впрочем, шиноби это было только на пользу, и лично Изуне в том числе. В одиночку он мог говорить за клан, но не более. А Учиха при дворе не любили достаточно сильно. Так что он улыбался, покивал Сенджу, подхватил мысль в крайне вежливой форме, чем лишний раз напомнил, что Учиха умеют не только выжигать все в радиусе зрения. Раз они забывают, что Хаширама и сам в разрушении не слабее Мадары, то и про него забудут. И Изуна улыбается, балансируя меж маской и личностью, ловя на обаянии и симпатии, располагая к себе. В паре с действительно жутким Сенджу это получается совсем легко, отчего страшнее вдвойне. Кунай в лицо всегда предпочтительнее куная в спину. А кунай в спину предпочтительнее иллюзии в лицо, что так и накладывается — с открытым взглядом и ласковой улыбкой. И каждый, кто забудет, что Учиха — это не только пламя и ярость, будет очень удивлен Изуной. За широкой спиной лохматого и внушительного Мадары очень удобно прятаться лжецам, иллюзионистам, шпионам, диверсантам и ворам. Шаринган не Мокутон, его спрятать легко, и Изуна и всё-таки впихивает в договор слово «помощь». Понимающе переглядывается с Хаширамой и вздрагивает. Едва заметно — гражданские не могли отследить. А вот от Сенджу наверняка не ускользнуло. Плохо. Изуна уходит в маску глубже. Нужно дотянуть до конца переговоров. Очередной приступ проходится по восприятию дуновением холодного ветра, но не выдать его вполне удается. Он выдержит, он должен. Переговоры идут плавно, размеренно, шиноби подкладывают бумаги, пьют сакэ. Хаширама улыбается и пьёт. С каждым лично, такая честь, такой человек, выпейте с Сенджу-доно! Пить с Хаширамой нельзя. Он трезвеет быстрее, чем его собутыльники пьянеют, понимает Изуна, и понимающе ставит ближе ещё вина. Изуне знакомы техники очистки крови на базе Катона, старая Саяко учила его всему, что нужно хорошему шпиону, но ими не стоит злоупотреблять. Он пьет мало, больше делая вид, чем реально глотая алкоголь. И аккуратно подыгрывает Хашираме. Союзники должны доверять друг другу, не так ли? Он не может доверять Хашираме, но может подыграть. Эта деревня им нужна, и чуть лжи, улыбается как Курама Изуна. Будь у него личность, в глазах были бы алые искры шарингана, но с сыновней почтительностью тарелочки с лакомствами двигает милая подруга-друг таю, сам немало хлебнувший того же. Хаширама следит за Изуной с самого начала переговоров не меньше, чем за уважаемыми чиновниками. Не знает, что конкретно с тем происходит, но поведение узнает. Слишком благожелательная улыбка, слишком мягкие жесты. Так Изуна смотрел на них с Мадарой на втором этаже той биджевой забегаловки, где Сенджу был готов отдать свою жизнь ради мира. Реакции Изуны далеки от обычных человеческих, он слишком хороший менталист, но эта эмоция Сенджу знакома. Это страх. И тут есть ровно один человек, которого Учиха мог бы бояться — он сам. И это, на самом деле, чертовски плохо. Потому что Хаширама не уверен в том, на что может толкнуть Учиху этот страх. Насколько он подконтролен Изуне, насколько тот думает, что страх ему подконтролен? Очень разные вещи. И он старается, изо всех сил старается. Вот он весь, как на ладони. Такой, как есть. Будь тут Тобирама, наверняка бы узнал модель поведения, но смеяться не стал бы. Пугать и так испуганных некрасиво, особенно когда ты сильнее. Но только когда у тебя нет того, что должно бы пугать. Как ни удивительно, оба Сенджу не чурались наслаждения чужим страхом. Непохоже, чтобы страх хоть как-то сказывался на умении младшего Учихи вести переговоры — и Хаширама прекрасно понимает, почему Изуна пошел сам. Мадара, при всех его положительных качествах, не смог бы так протаскивать нужные пункты и формулировки в договор незаметно для чиновников. Смог бы добиться своего угрозами, но обострять отношения с гражданскими рано. Изуна же очень мягко и незаметно подводил тех к нужным пунктам. Так, что они считали, что сами всё выбрали и были готовы отстаивать эти пункты. И без гендзюцу. О том, что Учиха были бы безопаснее без Изуны, мысль у Хаширамы всё-таки мелькает. Впрочем, без Изуны Мадара не пошел бы на мир — или это не был бы тот мир, к которому Хаширама стремился долгие годы. Не добровольный союз, а нечто вынужденное. И это вынужденное не продержалось бы долго. К тому же, этот опасный человек сейчас на их стороне — и о, как это грело! Мадара упоминал, бегло и неохотно, что именно брат убедил его согласиться, наконец, на мир, а не просто прервать круг мести. Непростой, очень непростой человек Учиха Изуна, вечный враг его брата. Хаширама рад, что он на их стороне. Вдвоём у них может даже получится отвертеться от банкета и трёх дней празднования в честь договора От банкета они отбрехиваются не сговариваясь, ни один не горит желанием провести тут ещё три дня. Остаётся только потратить полсуток на дорогу назад в деревню. Хаширама доволен, они обо всем договорились, и осталось самую малость — достроить деревню и пригласить на выборы правителя даймё лично. Тот придёт, не сможет не прийти. И он делится идеей с Изуной, и уже тот рассчитывает, что если они обернут всё в три дня некоторые… «неофициальные» новости об устранении одной проблемы шиноби на юге Огня не успеют дойти до официальных лиц. А значит, это не будет важным аргументом в сторону дайме. А это возможно, если туда-обратно метнуться с максимально доступной им скоростью. Шиноби банально быстрее людских гонцов, а на чакро-связь кое-кто всегда жмотится. Изуна соглашается со всё той же неправильно-мягкой улыбкой, но в то, что он не решился бы возразить, будь что действительно не так, Хаширама не верит. Учиха не глуп, и избытком гордости вот именно этот Учиха не страдает. Физически тот должен выдержать — будь он слабее, Тобирама продавил бы того на чистой выносливости. А если он сражался с Тобирамой на равных, то и относиться к нему можно соответствующе, решает Хаширама. Уходят тайком, оставив все роскошные переговорные одежды, напоминая самим себе тени, Сенджу сразу берёт свой рабочий темп, чтоб вписаться во временные рамки. Изуна гораздо легче, и за счет этого легко держит темп, тратя меньше чакры на каждый длинный прыжок. С каждым прыжком он кажется всё спокойнее, Хаширама уже почти успокаивается и решает, что тот справился со страхом. А потом они останавливаются на привал. Могли бы и бежать дальше, но зачем, если можно позволить пару минут спокойно поесть? Кусочничать на ходу они всегда успеют, так почему бы и нет? — Изуна-кун, еда есть? У меня с запасом, — дружелюбно предлагает Хаширама. Дружеские связи надо налаживать. — Да, конечно у меня есть, — улыбается тот, и в первый момент Хаширама решает, что ему послышалось женское местоимение. С чего бы? Учиха, конечно, миловидный, но совсем не девка, и без одежды его Хаширама видел. — Изуна-кун? — осторожно переспрашивает. — М? — Учиха, похоже, не заметил ничего необычного. Неужели и впрямь послышалось? Да запросто, учитывая тему их самых первых встреч. Хаширама всё-таки мужчина, а Изуна ему нравится. С собой Сенджу честен, и пусть в его жизни основное место занимают мужчины, он не становится от этого менее подвержен обществу. А Изуна само обаяние и очарование, вот он и повёлся. — Будем разогревать, м? — Костер или не тратить время, просто чакрой? — уточняет Учиха. — Я могу и так, и так, — и на этот раз местоимение точно правильное, и Хаширама решает, что ему и впрямь послышалось. Глупые ошибки восприятия, бывает же. — Лучше таки костёр, — чуть натужно смеётся Хаширама, — а то чакры что-то достаточно. Он выпил на несколько порядков больше, чем Изуна, вот и не удивительно, что даже некоторое время спустя оно может дать знать о себе. Чакра могуча, но даже она — не всесильна. Изуна кивает, не теряя улыбки, быстро и аккуратно устраивает небольшой костерок, на котором они греют перекус. Поев, продолжают путь, а Сенджу про себя решает, что ему точно надо меньше пить в следующий раз. Добегают быстро, хотя пару раз Хашираме кажется, что Изуна неуловимо менялся. Темп, пластика, чакра, словно вместо сильного шиноби тут оказывался полуистощенный ребёнок, что не в силах поддерживать такой темп. И вот уже это списать на алкоголь не получилось бы. Спрашивать самого Изуну об этом пока было бесполезно. Показалось? Помолись Ками, чтоб больше духи не мерещились. Да и не принято у вчерашних врагов друг о друге трястись. Дело тоже было сделано споро, без проблем и задержек. Сенджу это порадовало более чем, так что он даже озвучил похвалу, довольно улыбаясь. И теперь не мог списать на то, что ослышался — благодарность в форме «похвала благородного господина радует недостойную», более подошедшая бы девке лёгкого поведения, чем шиноби великого клана — не то, что можно списать на остаточное опьянение или дурной слух. Это было не странно. Это было как если бы Хаширама бросил карьеру шиноби и пошёл в токари. А Тобирама — в няньки, в ясли. В общем, не было и не могло быть такого, никак, нигде и никогда! Картина мира рухнула, осыпавшись осколками, оставив одно недоумение. Это что за пиздец он только что услышал? К сожалению, построение фразы сомнений не оставляло. Благодарность нижестоящей женщины господину с предложением перехода в горизонталь. При этом хвост, балахон и чакра орали, что нихуя. Учиха Изуна был, он же и остался. Едва сумев облечь изумление в хоть сколько нибудь приемлемую форму, Хаширама и озвучил. И чуть не передёрнулся, увидев на лице Учихи стопроцентно женскую мимику. Вопрос «куда едет крыша у брата Мадары» отошёл на второй план перед вопросом «а почему у него вообще ТАК едет крыша, и не присутствие ли Сенджу в этом виновато?» Сам Изуна же в это время ушёл в маску слишком глубоко. Защита, выстроенная вокруг стены, трещала по швам, и концентрации едва хватало, чтобы удерживать её. Наверху же осталась маска Курамы, которая, как ему казалось, должна была справиться со всем. Но воспринимать происходящее он всё-таки продолжал, а потому крайнее удивление Сенджу через отстраненность основной личности всё-таки пробилось. Изуна перебрал воспоминания Курамы, поймал, что ухитрилась ляпнуть маска, и скривился, как сожравший ведро лимонов. Вот же! И нужно было срочно чем-то отмазаться. Но вытаскивать основную личность — это выдать, что что-то не так. А Хаширама не дурак, и всё это будет подставой всей сети разведки. Маска в панике, страшный Сенджу, и Курама улыбается улыбкой Саяко, загадочно, чуть мечтательно и уверяет, что всё-де в порядке. Хаширама ему не верит. Учиха лжёт, и одеть того в женское — не отличишь от девки мимикой и поведением. Но это не он. Не его суть, не его поведение. Хаширама вздыхает и решает: как вернутся в деревню — отвести Изуну к Мадаре и расспросить, что это за чертовщина. Что происходит, что это за изъян? Это совершенно точно не здоровое поведение. И Мадара должен об этом узнать. О том, что у шиноби бывает разное, Хаширама знает. Ещё больше знает Тобирама, учившийся у их кланового мастера пыток и дознаний. И тот делился с братом, что если что-то случилось, рано или поздно оно затронет всё. При этом, что бы ни случилось, почти всегда можно если не поправить, то собрать обратно, и тем больше шансы, чем раньше забеспокоились. До деревни он ещё больше ускоряет темп, чтобы точно успеть. И невзирая на попытки возмутиться, за руку тащит Учиху к старшему брату. Мадара на это посмотрел, посмотрел на злобно зашипевшего «аташи» младшего и длинно выругался. Хаширама, вообще удивившийся тому, что Учиха позволил себя вести за ручку, не особенно сопротивляясь, только требовательно переводил взгляд с побелевшего друга на сжавшегося в комочек Изуну. Руку тот, что характерно, не вытащил. Мадара несколькими длинными фразами заставил Изуну выдать какие-то явно ключевые слова, после чего тот пришел в себя, мягко вывернул руку и шагнул за спину брата. — Что это было? — потребовал ответа Хаширама. — Изуна… довели гражданские, вот чуть и тормозил боевые рефлексы, со стороны кажется, что подвисал, — невозмутимо откинул за плечо чёлку Мадара, — а тут я, известность, дом, безопасность. Попустило. У тебя же по идее тоже должны быть те же проблемы? За спиной Мадары слышно тихое шуршание. Изуна так и не решился скрыться в доме. — Непохоже, — тихо качает головой Хаширама. — После переговоров мы успели выполнить боевую миссию на юге. И там это и началось. Дело не в гражданских, Мадара… И не в переговорах. Что с твоим братом? Я могу помочь? Учиха мигом расправляет плечи, загораживает собой проход, словно Хаширама враг, что рвётся к самому ценному, самому беззащитному. И видно, что это всё инстинктивно. — Всё как обычно, Хаширама. Что ты, переработавших шиноби не видел? Для нас с братом был трудный год, — качает головой Мадара, досадуя сам на себя. Сказал правду, не может врать другу. — «Аташи», женская речь, формулировка благодарности… — Сенджу дословно цитирует сказанное тогда маской, и Мадара совсем выцветает. — Переработал? Кем работал твой брат, что это у него такое «переработал»? — Шаринган, — мигом находится Мадара, чувствуя, что за спиной маленькое и хрупкое. Его любимый, младший братик и слова о том, что его не осталось, что его надо убить ради него же. Это. Его. Брат!!! — Копирование. Остатки, видимо, готовился к переговорам, — и есть они, остатки скопированного, у всех в голове, и готовился Изуна наверняка, а вот Саяко Сенджу знает вряд ли… — Допустим, — Хаширама чувствует ложь, слишком яркая реакция, слишком болезненная. — Но женская-то почему? Изуна-кун? Изуна чувствует, что ещё немного — и он свалится в маску обратно. И как бы тогда не случилось чего непоправимого. Для него быть маской — нормально, но становиться ей навсегда он не хочет. — Хаширама-сан, вам лучше уйти. Это исключительно моё… Наше с братом дело. — Это явно касается твоего здоровья, Изуна-кун. Я прав в предположении, что моё присутствие так влияет на тебя? — Мадара-данна, — еле слышно зовёт брата Изуна и тот совсем сереет. Брат… ему совсем плохо. — Хаширама, у-хо-ди, — шипит Мадара. — Я… ладно, кс-со, если брат согласится, я потом всё объясню, а сейчас убирайся, твоё присутствие убивает его. Осознавший всю серьёзность ситуации, Сенджу кивнул и всё-таки ушёл, а Мадара, подхватив брата на руки, утащил в дом. Успокаивать и вытаскивать из маски. У себя в комнате Мадара осторожно опустил Изуну на футон, стянул верхнюю одежду, медленно расстегнул снаряжение, оставив его так, чтобы младший мог дотянутся. И первым делом обнял, повторяя то, что уже сказал: — Ты дома. Ты в безопасности. Я рядом. Младшего трясло. Четыре дня наедине со старшим Сенджу, в балансе между личностью и маской, с непрекращающимися приступами паники стали несколько перебором для и так расшатанной психики. Он жмурился, цеплялся за брата, мелко дышал, позволяя себе наконец почувствовать страх. — Тихо, тихо, я тут. Только я, больше ничего, больше никого. Всё в порядке, всё хорошо, — тихо и ровно повторял Мадара, крепко обнимая брата. Того било дрожью, он пытался одновременно и свернутся в клубок и вытянувшись прижаться к брату, — И-зу-на, тихо, мой хороший, мой любимый. Выдохнуть тот смог далеко не сразу, но через полчаса пришел в себя достаточно, чтобы связно говорить и объяснить, что случилось — Четыре дня. Три из них наедине в лесу. Вот там я и начал срываться, — тихо пояснил он. — На переговорах было терпимо, всё в норме. — Это Хаширама? — тихо уточнил Мадара, расплетая хвост Изуны. — Он что-то делал? По недомыслию, не со зла — иначе бы не притащил обратно. Но благими намерениями… — Ничего, — качает головой Изуна, — спокоен, дружелюбен, взаимодействия подхватывает легко. Маска, судя по реакции, его удивила и… Он беспокоился за меня? Или за твою реакцию, не уверен. — Изуна. Ты как? — тихо уточняет Мадара. Хотел бы Хаширама скрыть, волнуясь за реакцию Мадары, не привёл бы брата за руку. Почему-то привычного ощущения катастрофы не было. Казалось, всё наладится. — Буду в норме. Мадара, я запомнил, что ты обещал ему рассказать. Может плюнуть и гонять на переговоры Кураму? Показать её Хашираме, представить как отдельную личность. В ответ Мадара только шипит, злобно, отчаянно, стискивает младшего в объятиях. — Мы справимся, Изуна. Если хочешь рассказать — расскажем, но никакой отдельной личности! Даже я помню уроки ка-сан, это же сделает только хуже! — Рассказывать я не хочу, — кривится младший, — но это не последние переговоры и не последняя необходимость длительного взаимодействия с ним. Я не позволю Кураме стать отдельной, но вот солгать о таком Хашираме — почему нет? — Потому что он будет вести себя с маской как с личностью, — резко обрубает Мадара, — и не мне тебе говорить, к чему оно может привести. Я не буду рисковать твоим здоровьем, Изуна, — тихо добавляет он, прижимая брата к себе крепче. — Допустим. И что ты ему скажешь, когда он придёт за ответом? Представления о понятии «не твоё дело» у него весьма смутные. Предпочтёшь, чтобы он гадал сам и черт знает что нагадал? — Правду. Сказать Хашираме правду и проинструктировать, Изу-нэ. И это вообще если я решу, что вам можно пересекаться. Ты мне дороже. — «Не пересекаться» не решит проблему, только усугубит, — отрезает Изуна. — Я не намерен всю жизнь от него бегать. Подобное находила постыдным даже исключительно аморальная Курама. — Мы всегда можем просто уйти, — тихо целует брата в висок Мадара, — ты и я. И возвращаться по случаю, потому что гуляющие где-то могущественные Учиха Кьедай много полезнее их же, но двинутых и под боком. А без тебя, Изуна, я не смогу. — Я не стану убегать, — качает головой Изуна. — Если ты считаешь, что ему можно знать всю правду… Что ж. Попробуем объяснить. Если что — в два мангекью сотрём память. — Убьём, — поправляет Мадара, — это Хаширама. Даже в два мангекью не поможет — он устойчив к гендзюцу, потому я не стёр ему память сразу. Брату лучше. Он строит планы, думает, осознаёт, и это значит, что не всё плохо. Но вот трястись над ними придется долго. На следующий день они приглашают Хашираму к себе. Сенджу насторожен и обеспокоен, и Мадара только хмыкает мрачно. — Ты хотел знать, что ты видел. Что ж, знакомься, — кивает старший Учиха на сидящую рядом с ним девушку в кимоно с клановым моном Учиха, изящной причёской с множеством шпилек и полным макияжем. — Изуми-сан, маска. Девушка кланяется, подхватывает речь Мадары. — Изуми не является полноценной личностью, хотя и предпочитает, в целях сохранения тайны, носить отдельное от основной личности имя. Хаширама, при виде девушки начавший галантно улыбаться, резко сходит с лица, как понимает. — Это Изуна? Отменная маскировка. Но… — Да, Изуна — моя основная личность, — мягко поясняет девушка. Чакра ветра, мимика, пластика — совсем не тот Учиха, которого Хаширама наблюдал раньше. — И в случаях тяжёлого длительного стресса — а так же в некоторых иных целях — он превращается в меня. Обратимо, но только в определенных рамках. И я хотела бы попросить господина Сенджу-доно не переступать рамок. Клану Учиха навредить так он не сможет, поскольку Изуми — отличный дипломат и иллюзионист, но Мадара-данна огорчится потере брата. Лицо Сенджу за пару ударов сердца теряет всякое выражение, он смотрит на красавицу в дорогих украшениях и молчит. Думает, за непроницаемым взглядом происходят непонятные никому процессы, и от чуждости этого зрелища даже у Курамы ползут мурашки по спине. — Мадара? — ровно спрашивает Хаширама. — Что? — хмурится старший Учиха. — Рамки. Не считать отдельной личностью, не вестись на провокации, не давить. Если не может выйти из маски сам — тащить ко мне. — Это вообще что и как? Я верно понимаю, так быть не должно? — склоняет голову Хаширама, и волосы скользят гладкой волной по плечам. — Провокации и давление? Это огромное доверие, что ему рассказали о подобном. Но какого плана доверие? Слишком большой ком всего. И не разобраться сходу. Женщина глядит снизу вверх, тёмные густые ресницы, глаза правильной формы, мягкие линии. Образец женственности и изящества, которая одним своим присутствием влияет, отвлекая, даже если не воспринимается потенциальным партнёром. — Так, — кивает Мадара на маску, — быть допустимо исключительно в рамках маскировки. Не на переговорах от лица Изуны и тем более не на боевых миссиях. А что до провокаций… — Изуми — ученица бывшей таю Огня, — чуть снисходительно поясняет красавица. — Это накладывает свой отпечаток на поведение Изуми, который не стоит воспринимать излишне серьёзно, основная личность свои намерения не выражает через Изуми. Это касательно того, что Мадара-данна именует провокациями. А давление… Вы пугаете основную личность, Сенджу-доно. Он не может долго находиться рядом с вами. — Заметно, ученица-таю, — задумчиво кивает Хаширама, сам не зная, насколько точно попал во внутреннюю классификацию весёлых кварталов. Вечная ученица-таю, лёгкий образ, мягкая улыбка. Юный цветок, соблазнительный и искушённый, тронутый свободой, но не раскрывшийся в удушливо пахнущий плод. — А страх… я ничего не сделаю, обещаю. Слово его — крепко, даже если для самого Сенджу будет казаться неподъёмным. Просто так он никогда и ничего не сделает. — Конечно, — легко кивает Изуми, — вам и не надо ничего делать. Человеческая память — отличная вещь, она всё сделает за вас. Основная личность полагает, что вы не причиняли ему вреда. Просто продемонстрировали возможность, о которой сами и не подозреваете. Иногда тычок пальцем в небо попадает в болевую точку. — А… — теряется Хаширама, — это Изуна? В маске Изуми, так? Они отличаются, да, Мадара? Мне… надо что-то знать или предпринимать… помимо того, что иметь в виду, что это не нормально, и помнить, что всё — игра? — А я не знаю, я не менталист, — мрачно вздыхает старший Учиха. — Я знаю признаки, на которые надо реагировать и вытаскивать брата, пока он не эволюционировал в сестру окончательно. — А сам Изуна, он же менталист, если я правильно понял по результатам лечения брата? — нервно косится на Изуми Хаширама. Чем ласковее та улыбается, тем больше хочется ему спрятаться за Мадару. — Мы менталисты, — кивает Изуми, — без ложной скромности, лучшие в клане. Мы знаем, что происходит в нашем «я», но вот беда, для нас быть Изуми — это нормально. — Мне надо выпить, — честно признается Хаширама, — и подумать. А вам, помимо прочего, поговорить с Тобирамой, — вздыхает Хаширама и кланяется, — благодарю за оказанное доверие, я постараюсь его оправдать. Красавица-Курама улыбается Хашираме, и тот только вздрагивает. Это могло быть с каждым из них. И это было бы самое страшное, что случалось бы с миром. — Мы считаем, что об этой нашей особенности вашему брату знать в данный момент излишне, — и в тоне Изуми мягкое предупреждение, — может быть позже. Надеемся, что вы оправдаете наше доверие, Сенджу-доно. — Бррр, «мы», Изуна-кун, звучит особенно жутко. А вот вываливать всё Тобираме точно было бы плохой идеей. А вот просто с ним пообщаться — хорошей. Он мой брат, — взгляд Сенджу тяжелеет, — и это просто совет… со стороны. Младший Учиха медленно выдыхает, стягивает маску и даже Хаширама видит, как он меняется. Фраза про «не отдельную личность» кажется неправдоподобной отговоркой. Изуна — не Изуми — выглядит просто накрашенным мужчиной. Не бесконечно соблазнительной девушкой. — Я обдумаю ваш совет. Благодарю, Хаширама-сан. Откровенно говоря, он не хочет подходить к младшему Сенджу до того, как разберётся со своими проблемами в голове. Чистейшее озеро не должно пачкать тьмой его страхов. — Выпить. Надо выпить, — конкретизирует Хаширама, и чуть пожимая плечами предлагает, — можно вместе. Но сейчас. Изуна рукавом, по-мужски, стирает с лица краску, размазывая многослойный, тончайший макияж, пачкает ткань так небрежно, словно не он пару минут назад ловил капельки чая, что должны были упасть рядом с цветистым рукавом. Рукав, впрочем, напитан чакрой, и косметики на лице не остаётся. Он переглядывается с братом, перебрасывается иллюзиями: «Пойдёшь со мной?» — «Зачем идти?» — «Привыкать не бояться самому. С тобой проще». — Пойдём, — кивает Мадара, — но только чур без экспериментов с выпивкой. Особенно цветной, — фыркает, сдувая прядь, и косится на Изуну. — Никаких экспериментов, нии-сан, — фыркает тот, — идите, я вас догоню через пару минут. Я ещё не настолько ёбнулся, чтобы по деревне в женском кимоно гулять. — Угу, ты бы обошёлся массовым гендзюцу, — фыркает Мадара и треплет брата по голове, — куда пойдём? Хаширама предлагает заведение, Учиха соглашаются. И Хаширама с Мадарой идут вперед, как и попросил Изуна. Он догоняет их быстро, пару минут он брал на переодеться и выглядит совсем-совсем как обычно. Только отчего-то это не очень-то успокаивает. Сенджу как всегда шутит, чуть не виснет на Мадаре, машет руками. Хочет обнять всю деревню, но не знает, как подступиться к Изуне. Они с братом на фоне Хаширамы выглядят двумя серьёзными, взъерошенными птицами, и большая всё время обеспокоенно и незаметно из-за лохматости косится на меньшую. Изуна незаметно цепляется за брата, улыбается, кажется исключительно довольным жизнью. Шутит обо всём, подхватывая шутки Хаширамы и выдавая свои, но иногда тихо замирает, прячется за брата. А потом снова улыбается, справившись с собой. И между ним и Хаширамой всегда Мадара, незаметно, но ощутимо мешающий прямому взгляду. Он не сомневается в том, что брат сможет, справится, окажется сильнее страха. Но не сразу. Травмы не лечатся за пару разговоров, происходят рецидивы, срывы и торопить время — не стоит. Хаширама явно нацелен надраться, Изуна доказать что-то самому себе, а Мадара просто не даст им натворить глупостей. Со стороны кажется, будто они и в самом деле веселятся втроём. Но в какой-то момент Изуна тихо извиняется и уходит, перед тем шепнув брату, что это было полезно, но пока хватит. Если он не хочет всю жизнь бегать от страха, значит с ним нужно бороться. И не только изнутри укреплять барьеры. Вот так посидеть в обществе того, кто напоминает о кошмаре, в малых дозах поможет привыкнуть, в больших — усугубит проблему. Домой идёт Изуна в тишине, и, наверное, довольстве. Он действительно может. И контролировать это по чуть-чуть, и не скатиться в маску. Курама всё ещё маска, и, честно говоря, Изуна довольно и успокоенно вздыхает. Брат остался с Хаширамой, они всё-таки друзья. Так может стоит всё-таки присмотреться к младшему Сенджу? В глубине сознания блестит озеро, чьи воды манят прохладой и покоем. «Может быть, завтра», — решает Изуна, этот вечер стоит посвятить укреплению стены. Чтобы точно никаких казусов не произошло и ничто не помешало спокойно вытянуть младшего Сенджу на разговор. Но завтра, как и почти всю неделю, не получается. Их с Хаширамой миссия увенчалась успехом, вот и навалилось дел. Хаширама с Мадарой, как ответственные лица, заливались сами, но и всем остальным прилетало. В нагруженности «это было нужно ещё вчера» времени и сил заниматься чем-то помимо основной деятельности не было, разве вечером приползти к братику и чуть полежать в обнимку, смотря на звёздное небо и цветущий сад. Работа до упаду — это хорошо, в ней нет места сторонним мыслям и эмоциям. А потом стало чуть полегче и вместо того, чтоб торопиться вызывать на разговор, Изуна сперва присматривается. Наблюдает за тем, как ведет дела Тобирама, как на кого реагирует. В этом много чего любопытного. Младший Сенджу на проверку оказывается мягеньким, пушистым и совершенно милейшим созданием. Если всё сделано хорошо — то и слава Ками. Как при этом туда же укладываются страшнейшая паранойя и резкость, и привычка бить первым, и видеть везде сначала плохое — отдельный разговор. А ещё Тобирама смотрит на Изуну. Так, украдкой, издалека, словно хочет подойти, но почему-то не делает этого. Изуна даже проверяет украдкой воды озера в своём мире. Те, к его умилению, стали тёплыми, отражая узнанную новую черту младшего Сенджу. Тёплая вода, толстый лёд, мягкий пушистый снег вокруг. Но почему, интересно, он не решается подойти сам? Изуна не демонстрирует ничем своей опасности. Просто тоже — смотрит. И чуть-чуть опережает Сенджу. Это почти как игра Изуны с беленьким и ласковым Сенджу, о которой тот не знает. Раздразнить охотничий инстинкт, повести за собой и спровоцировать. Ночью ему наконец-то снится что-то хорошее. Тобирама, у него дома, видит свой воротник — и сам на нём согласно раскладывается, длинный, красивый, голый. Просыпаться на этом моменте было немножко обидно, зато отрезвляюще. «Размечтался», — смеется над собой Изуна, ласково гладит воротник и встаёт. Хватит с них наделанных глупостей. Осторожно вызвать на разговор — предел дозволенного. К счастью, всё случается на следующий день. Сенсоры чувствуют друг друга, и Изуна не обманывается, когда Тобирама на что-то таки решается.
