Охотники и жертвы

      Тобирама выглядит привычно бесстрастным, но Изуна замечает чуть бегающий взгляд, закрытую позу — и понимает: тот чего-то стесняется. Но просто улыбается неожиданно ждавшему его у выхода с полигона Сенджу.       — Привет! Ты на полигон или поговорить?       — Поговорить, — коротко роняет тот, быстро оглядывается — и глазами, и сенсорикой. — Я хотел сказать спасибо. За брата.       Тобирама не знает, почему Изуна не просто не дал его брату себя убить, но освободил его, пытался успокоить — тогда Тобирама этого толком не заметил, но после — вспомнил. Не понимает ни мотивов младшего Учихи, ни его реакцию на то гендзюцу — Тобирама был слепым, и это определённо не настолько страшно. Даже с учетом того, что мангекью — не обычные глаза. Иллюзия развеялась бы быстро, но Изуна всё равно нервно вздрагивает при виде Хаширамы. И отчего-то совсем не боится его самого.       Тобирама не знал и не понимал. Но хотел узнать. Только не знал, как о таком говорить, как идти на контакт, когда не по делу, а просто так. С братом-то едва научился, и то получалось не всегда, а тут Учиха.       — Я не мог иначе, — серьёзно отвечает Изуна. — Я же видел, что и брату, и тебе без него было бы очень плохо и больно. Я же обещал тебе, что он будет жить.       — А как же ты? — вопрос срывается с губ сам, до того, как Тобирама успевает его осмыслить и тормознуться. Он сам просил за Изуну и Мадару, то, что они сделали с ним, помогло ему наконец-то узнать, что брату он не безразличен, что брат — не отец, и любит его, хоть и не умеет выражать. Может быть, тот опыт чем-то помог Изуне?       — А я справлюсь со страхом. Не первый плен, не первые попытки вырвать глаза, не первые кошмары, — Учиха спокоен и улыбчив, в его глазах — ни тени страха, ни тени жертвенности. Он говорит об этом, как Тобирама говорил бы о ране — заживёт, мол. Вылечу. И дополняет, улыбаясь Тобираме тепло-тепло — всем богатством учишачьей мимики: — Но мне приятно, что ты побеспокоился и обо мне.       От этого тепла Тобирама не краснеет только чудом. В тот раз любовь, что меж Изуной и Мадарой просто перехлёстывала через все края, краешком досталась и ему — и ему хватило, чтобы впечатлиться до самых печенок и уйти в чёрное отчаяние, что у него такого нет и не будет. Но здесь нет Мадары, и эта улыбка — ему. Для него. Он часто видит Изуну в деревне и знает — тот всем подряд так не улыбается.       Но так страшно даже допустить мысль, что он для Изуны — не «все».       — Я хотел спросить, — продолжает Учиха, — как раз о… том, как вы поймали меня. Можно?       Тобирама напрягается сразу. Резко, рывком.       — Смотря что. Спрашивай.       — Твой брат, насколько я понимаю, местью удовлетворён. А ты?       Что?       Что-что-что у него спросили?       Вопрос Учихи у Тобирамы в голове не укладывается. Совсем. Никак. Тобирама не может придумать ни единой причины, по которой Изуна мог бы задать этот вопрос. Это изумление настолько явно читается на лице Тобирамы, что Изуна поясняет:       — Ты толком ничего мне не сделал — просто не успел, я отключился раньше. Но по восстановленным воспоминаниям мне показалось, что что-то ты сделать всё-таки хотел. Мы с братом озвучили, что не имеем к вам претензий. Я хотел бы, чтобы между нами не осталось ничего, что бросало бы тень прошлого на настоящее. Если всё ещё хочешь — действуй, — и опускается на колени. Спокойно, уверенно, не опуская взгляда.       Он не боится. Это его враг, близкий и знакомый, тут нечего бояться.       А сам Тобирама просто не понимает, чего от него хотят. Удивленно смотрит на Учиху, пытается вспомнить, какие у того перед ним долги, и не находит. Странная, непривычная ситуация. Лучше всего вернуть её в привычные рамки, слишком странно то, что Изуна стоит на коленях и что-то говорит о вине. Всё связанное с Учихами кончается только через много лет и не так, как ожидается, это Тобирама твёрдо знает.       — Была война, я благодарен, что не убили, — чётко формулирует Тобирама. Стоило бы по примеру брата тут улыбнуться и протянуть руку, предложить спарринг. Но он не брат, и это не страшно. Он всё равно остаётся собой. — Никаких претензий, — заверяет Тобирама, — это было всего лишь желание поменять местами, показать, как это, когда слабее именно ты. Тоже попытка взаимопонимания. И я благодарю, что этот круг мести разорван, — вежливый и благодарный церемонный поклон. Тобирама, конечно, не Хаширама. Но человек перед ним спас брата. Не дал всему снова продолжиться. И в конце концов не вызывал неприязни. Опасен, как все шиноби. Но на каждого шиноби есть свой ошейник и поводок, увидев которые, всё легко строить дальше. Нет, Тобирама не помешан на контроле. Просто он такой, какой есть.       Руку Изуне он протягивает без сомнений, помогает подняться и совершенно неожиданно даже для себя пальцы скользят по чужой коже, чувственно оглаживая запястье.       Он не знает, но это жест Мадары. Но всё равно смущается. Зачем он это сделал и какого хрена опять выставил себя идиотом?       Учиха улыбается, поднимаясь на ноги, и с некоторым усилием сдерживает внешнее проявление смущения от прошедшихся по запястью чужих пальцев. Жест в точности как у брата, и даже удивительно, откуда он у Тобирамы. И хотел ли тот что-то этим сказать?       — Я тоже рад, что между нами больше не будет вражды, и что она больше не будет мешать понимать друг друга, — озвучивает Изуна, не торопясь отпускать чужую руку. Он с интересом улавливает в собственном смущении оттенки чужого. Чего же смутился Тобирама? Случайности ласкового жеста или того, что рискнул как-то выразить что-то более личное или желанное?       — Кхм, прошу прощения, — судорожно извиняется Тобирама, отпуская чужую руку, которую продолжал оглаживать. Это было приятно, оправдывается он сам перед собой.       И злится, что ведёт себя как романтичная тринадцатилетняя пустоголовая гражданская. Руку жжёт прикосновением, тенью ласки.       — За что ты извиняешься? — Изуна смотрит удивлённо, пытается сообразить, что это за перепад эмоций такой он чувствует от Сенджу. Тобирама — не Хаширама, его эмоции понятны и человечны, но эмпатия передаёт только эмоции, а не мысли, их породившие. — Что-то не так, Тобирама? — Изуна очень, очень осторожно делает полшага вперёд, ближе.       — В порядке, — ровно отвечает Тобирама, делая полшага назад. Ровно столько же, сколько сделал вперёд Изуна, ни пяди дальше, — я пойду.       И нет, это не вопросительная интонация. Правда.       Изуна смотрит на это и его мимика отчётливо выражает непонимание. Вот как разобраться в логике этих Сенджу, а? На ласку поехать крышей, от жеста, который легко обернуть случайностью, — смутиться до попытки сбежать…       — Я бы хотел, чтобы ты остался. Или тебе неприятно моё общество? — и, в общем-то, Изуна вполне готов услышать «да, неприятно». Нежелание мстить ещё не означает симпатии.       — Остаться? — непритворно удивляется Тобирама. — Зачем?       В голосе нет отвращения или нежелания. Недоумение, но такое, детское. Делиться? Зачем?       И не только в голосе — в эмоциях тоже.       — Потому что ты интересный человек и собеседник, мне было бы приятно общаться с тобой без тени клановой вражды, — Изуна отвечает максимально искренне.       — Общаться? — Тобирама удивлённо приподнимает брови. — Это по вопросу о чём-то? Надо что-то сделать?       Мысль, что люди иногда вообще-то просто говорят ни о чём, приходит в голову слишком поздно. Общие пустые разговоры, съеденная в обед порция лапши, выпитая в пятницу вечером порция саке.       Приятельство? Дружба? Общение? Заманчиво, конечно, но слишком уж непривычно. Изуна Учиха? Тот самый Учиха, с кем у них не просто на личную месть, на кровную наберётся. Просто общаться, без вражды? Сенджу склоняет голову к плечу и задумчиво смотрит на Изуну. Что же он хотел этим сказать?       Логика буксует, данных недостаточно.       — Не о делах, — Изуна улыбается, качая головой. Серьёзный, деловой Тобирама. — Просто. О том, что интересно, что увлекает, что нравится. Мы больше не враги, но нас многое связывало, и мне не хотелось бы терять эту связь с тобой, — на последнее слово он делает акцент интонацией. Ему действительно интересен Тобирама — не часть клана Сенджу, не брат Хаширамы, а тот человек, что так долго был его врагом, что стал почти другом.       — А как? — и тут же поправился, на этот раз сохранив лицо: — То есть, когда и где?       У Изуны перед глазами отчётливо встал образ девятилетнего Мадары: «Отото, ну зачем мне идти к Такео-сану, я и сам могу хроники почитать или потренирова-а-а-а, куда ты меня тащишь!»       Тобираму так нагло тащить куда-то не стоило, но тем не менее:       — Когда у нас обоих будет время, в которое не будет срочных дел, требующих немедленного внимания. Сейчас у меня есть ещё несколько часов, а у тебя? А чтобы решить, где, стоит определиться, что ты считаешь комфортной обстановкой. Я бы сходил к водопаду на реке, там красиво и тихо. И люди туда не заходят.       — О, прямо сейчас? — удивляется резвости Тобирама, но пожимает спокойно плечами. — Да, время есть. Тихое место — отличная идея.       — Отчего нет? — улыбается Изуна. — Идём?       Тихое место в таких тонких вещах — важно. Изуна по пути препарирует то, что видит и чувствует от Тобирамы, и всё-таки его это радует. Сенджу смущается, прячется в раковину доспеха и нового воротника, но не отказывается от общения.       Значит, какая-то хотя бы мелкая и подавленная, но симпатия к Изуне в нем есть. А значит, есть, что искать и растить заботливо. Потому что Тобирама — важен. Всегда был важен. В крайнем случае он просто отберёт у него воротник. Поменяет на старый, который пропах Изуной. Мысль, что кутаться Тобирама будет в кусок меха, на протяжение года с лишним служивший ему подушкой, выглядит восхитительной шалостью, и Изуна косится на воротник Тобирамы.       На этот взгляд Сенджу вопросительно приподнимает бровь, и Учиха солнечно улыбается в ответ. Хорошо же!       До водопада они доходят быстро. Изуна любит стоять выше по течению, у самой воды, бурной даже у берега, смотреть, как она течет и бурлит в камнях, как рвётся вперёд к обрыву и всё равно течёт дальше в глубокой пропасти. Шум воды — мерный, но недостаточно громкий, чтобы мешать разговору.       — Я люблю это место, — говорит Изуна. — Оно напоминает мне о течении жизни. О том, что жизнь всегда продолжается.       Тобирама осматривает место. Когда-то он был тут с Хаширамой, ещё до того, как в жизни брата появился Учиха. Итама тоже первой стихией хотел развивать суйтон и тянулся к воде, Тобирама же оценил жест. Вода, рядом с которой водник-Сенджу чувствует себя увереннее Учиха, как минимум — спокойнее.       И камень — на месте. Забраться бы на него с ногами, вспомнить, как когда-то сидели, мечтали, сетовали на глупых взрослых.       — Как говорил один из древних философов — «и это пройдёт», — кивает Тобирама, прислоняясь спиной к дереву и скрещивая руки на груди.       Самая спокойная поза, удобная и привычная.       Изуна стоит на шатком камешке, омываемом бурным потоком. Вода брызгается, но не касается его сандалий. Он не думает о том, кому здесь уверенней в бою, а только о красоте этого места и о Тобираме, которому тут — спокойно.       — А ещё тут красиво в любое время года. А тебя влечет красота природного цикла или ты чаще видишь красоту в ином?       Тобирама смотрит на мелкие капельки, на то, как перемещался Учиха, легко шагнул на камень, вестибулярный аппарат отменный, никакой чакры. Стоит, чуть покачиваясь, совсем незаметно, и вспоминает.       Красивое?       Бой брата и Мадары. Взблеск клинка. Галечное побережье северных морей и старуха с острыми зубами и глазами шинигами, учащая сына плести сети. Белые откосы гор и тёмные скалы.       — Огонь не сильно подвержен сменам времён года. Красиво оружие, в своей направленности, море, что необъятно, — честно делится Тобирама. Странно, но… приятно? Говорить о том, что нравится. Таком неважном. И даже вопроса «зачем» не хочется задать.       — Я бывал у морей страны Мороза, — рассказывает Изуна. — Холодные камни берегов, толстый лёд, а под ним бездонные глубины прозрачной, тёмной от глубины воды. Это красиво. И завораживает настолько, что холода не ощущается. Даже в том суровом и строгом месте в этих водах есть жизнь, я видел рыб в толще вод, тонкие нити водорослей, и белый пух снега на поверхности… — он делает паузу, неуверенный, но всё же говорит:       — Те места напоминали мне о тебе.       И это не неприятные воспоминания. Изуна не возвращался туда, но шаринган хранил память.       — Не сочти за грубость или за оскорбление — это им не является, но зачем тебе всё это? — настороженно интересуется Тобирама. Тон смягчил как мог, но всё равно настороженный. Когда мечтательным голосом рисуют такие картины, а потом просто говорят, что оно вот как ты сам, то оно подозрительно. Когда проявляют слишком много внимания, хотят либо выебать, либо наебать, это Тобирама усвоил хорошо. Но Изуна? Чего тот может хотеть от него, зачем? Он предположил бы, что его хотят снова унизить, добить — но тогда тот не стал бы делать столько для мира и союза. Или стал бы?       — Просто честно озвучил, что вижу я при слове «море», — легко улыбается Изуна. Он понимает эту настороженность, но не хочет торопить события. Секс — это просто секс, а вот чувства — это иное. — Это ни к чему тебя не обязывает и не призывает, кроме, разве что, ответной честности — но только если захочешь. Принуждений с нас всех хватит за глаза.       Ответная честность? По мнению Тобирамы, это звучит странно, ведь он — профессиональный лжец. По профессии, по заданиям. И потому просто не понимает, зачем лгать там, где ему за это не платят, где это не надо. По правде говоря, Тобираме вообще никогда не приходилось лгать о личном или о себе вне заданий. Если дело дошло до такой близости, что лицо, привычки, прошлое на виду, то как же можно тут быть не честным?       Тобирама склоняет голову к плечу птичьим жестом и выжидательно смотрит на Изуну, может, что скажет или сделает, что всё прояснит. Изуна видит это непонимание и выжидательный взгляд. Причин не понимает, но переформулировать мысль — несложно. Вдруг станет понятнее?       — Я рассказал тебе о своей ассоциации. Мне было бы интересно услышать про твои — но если не хочешь говорить, то не надо, — и отражает жест со склонённой головой почти зеркально, улыбается с выжидающим любопытством: откажет, не откажет?       — Ассоциации? Ртуть. И не из-за глаз, но и они тоже, — подбирает первое же Тобирама. Блескучий, порывистый, рассыпающийся на капельки и мгновенно сливающийся в гладкое зеркало, ядовитый и смертельный Учиха.       И очень красивый, серебряный.       — Это же о тебе ассоциации, почему о них может не хотеться говорить? — сказать Изуне, что он похож на капельку ртути и совсем чуть-чуть на зимний хвойный лес, как сказать, что у него неровно стриженный хвост. Это же просто факт.       Изуна на мгновение задумывается над формулировкой ответа.       — Для нас ассоциации, восприятие — это достаточно личная информация. Как и факт наличия ассоциации. Это то, что у каждого своё, то, что может меняться в течение жизни и зависеть от многих факторов. Поэтому о них вполне может не хотеться говорить. У нас вообще сознание и восприятие определяют личное, а не тело, границы на тактильный контакт определяются разве что степенью паранойи. У вас иначе?       — Шаринган, — с интересом подбирается Тобирама, — то есть, фокусировка на визуальном восприятии настолько влияет? А тут очевидно же. Личное — кеккай генкай, ассоциации у вас, я так понимаю, визуальные? И восприятие у вас завязано на то, как видит додзюцу, верно? И ключевой страх перед потерей кеккей-генкая, так? И смотри в чём разница, — терпеливо и с тщательно скрытым огоньком энтузиазма поясняет Тобирама, — секрет Мокутона в теле Хаширамы. Во всём теле. В его волосах, жидкостях, костях, коже. И его тело — хранилище этого. Получив шаринган, его можно приживить человеку, он его может даже освоить. А приживи Мокутон — а по генам найти подобных носителей в нашем же клане можно — и у всех потомков будет мокутон. Шаринган, насколько я знаю, таким образом не передаётся, так? А вот тела — наши тела — это то, что они делают. И личное — это то, что остаётся помимо всего остального.       Тобирама вздыхает и ворошит волосы рукой.       — И то, что воспринимается как ассоциации, — оно просто есть. Как факты. Как то, что у ани-чана мокутон, а у меня нет.       Изуна слушает внимательно, с любопытством.       — Да, визуальное восприятие влияет настолько сильно. У меня вторичным восприятием идет эмпатия пополам с сенсорикой, а всё остальное — тело это только тело. Да, пересаженный шаринган не наследуется, но его наличие — это тоже наследное. В браках меж Учиха и не-Учиха шанс наследования глаз, в зависимости от совместимости геномов, до девяноста процентов. Бывает даже так, что склонность к катону не унаследована, а шаринган — пробуждён. Потеря додзюцу — да, это страшно, для меня — особенно, ввиду некоторых отличий мангекью от обычного шарингана. Но ассоциации — это иное. Ты знаком с понятием внутреннего мира?       — Совокупность эмоциональных реакций и моральных установок. Да, я знаком с теорией менталистики и допросной практикой. Стержень личности человека, его основные качества, — кивает Тобирама.       — Да, в общих чертах, — кивает Изуна. — Так вот, у нас эти реакции и установки во внутреннем мире визуализированы в виде ассоциаций-образов. Восприятие себя, восприятие близких, восприятие страхов. Например, страх — это густая тьма, близкий — яркий костёр, который разгоняет тьму, воля — светящаяся тропа во тьме, ментальные барьеры — стена, ограждающая сознание от тьмы. Чёткие визуальные образы. И если вы — это ваше тело, то мы — это внутренний мир.       — И озвучивание этих ассоциаций — если ими же и говорить — как публичное обнажение в близком физиологическом контакте? — уточняет Сенджу.       — Видимо, да, — после паузы говорит Изуна, потому что вот для него описанное — сущая ерунда, и нервно фыркает, когда до него наконец-то доходит, почему-то насилие больше года назад оказалось для Тобирамы настолько болезненным опытом, — а вот так не разберешь — и не поймешь, что не желая задел по больному. Удивительно, а? Вроде шиноби и шиноби, а насколько же все разные! Сколько в мире неизвестного, сколько того, что кажется простым и понятным всем — а оказывается совсем неочевидным…       — Исследование природы чакры, — мрачно говорит Тобирама и вздыхает. Всё, что ему есть добавить к «неизвестно» помимо мата.       — И не говори, — вздыхает Изуна в ответ. — Что чакра, у нас собственный кеккей-генкай не исследован и наполовину. И ведь всем плевать! Уперлись в старые свитки, как в аксиому, фактов против и слышать не хотят…       — Как работает мозг. Химически. Ты в курсе что порядка СОРОКА процентов анализов и классификаций работы просто мозга во ВСЕХ научных исследованиях и пониманиях работы этого органа сделаны Хаширамой? И ему чуть за двадцать, он воин и глава клана, — вроде ровно соглашается с Изуной Тобирама. Уровень мрачности при этом у него зашкаливающий. Ну как так можно? И он молчит о том, что иногда Хаширама уничтожает молча, а пепел откладывает в шкаф «не повторять». Три четверти этого шкафа — исследования самого Тобирамы на тему жизни и смерти, души, духа и Чистого Мира.       — Тобирама, мне двадцать четыре, три четверти исследований шарингана в клановых архивах сейчас — соавторство, я и глава нашей разведки, девушка с одним томоэ. А про твои модификации техник я просто молчу. Молчу, шаринганю и разбираю по кусочкам, потому что настолько гениальных в своей нестандартности решений ещё поискать. И ведь знают же, знают, молчат, не делятся, не структурируют. Среди медовых куноичи пробуждение додзюцу небоевыми методами тянется пятое поколение — думаешь, хоть слово об этом в архиве было, пока я не докопался? — он резко машет рукой. — Раздражает. Сидят на своих мелких секретиках, даже не понимая, как это усилит каждого в клане! А потом меня ещё и спрашивают, что я в детях нашел и начерта их учу. Чтобы идиоты не вырастали!       — Это вопрос выживания, — удивлённо изгибает бровь Тобирама, — ведь каждый развивается в свою сторону, и это нормально. Открытость и общедоступность основополагающей информации? Ты думаешь, это вообще возможно?       А капли воды по-прежнему бьются радугой. Просто излучение определённого вида через энергию конкретной формы и разлетающиеся от их соприкосновения побочные результаты.       Радуга на камнях. Это всего лишь материя или нечто большее? В этом облаке стоит Изуна, и Тобирама смотрит на него бесконечно печальным взглядом.       — Потому и нужно это объединение. Сбор мелких знаний в общую базу. Что-то общее уже сейчас можно будет выдать на общедоступные носители, для обучения. Контакт с другими кланами — близкий настолько — усилит информационный оборот потоков внутри кланов. Когда появится кто-то третий, а он появится, поверь мне на слово, Хаширама с Мадарой сделают ещё шаг навстречу большему сближению кланов. А там и внешний враг появится… Дальше рассказывать? — ухмыляется резко, самодовольно. Оно шло бы само, конечно, медленно, уверенно и естественно. Бежало бы от пинка Тобирамы. А если об этом задумаются Учихи — хоть внутри их же клана — то полетит.       А результатами грамотно воспользоваться сможет и сам Тобирама.       — Я полагаю, что общедоступность и открытость основ сделает для выживания в разы больше! — возмущенно фыркает Учиха. — Исследования не должны лежать мертвым грузом и усиливать только владельцев. А что дальше будет, и так понятно. Но только в одном случае: если новое поколение не замкнётся в своих тайнах. Кстати о третьих, не успели мы объявить о союзе, как к нам Шимура и Сарутоби начали приглядываться и почву прощупывать. Так что главное — не упустить момент.       Изуна эмоционален, он очень рад, что Тобирама понимает его стремления:       — И про методики обучения молодежи я тебе потом ещё расскажу. Дети — это будущее, не вырастет братьям достойной смены — всё развалится.       — Для выживания тебя или врага, который поспешит всё это узнать и применить против тебя же? — искренне удивляется Тобирама. Не мог не думать об этом Учиха, — ведь лучше мёртвый груз, чем собственные мёртвые дети. Тут простейшая же гонка — чем больше знаний, тем больше опасность. Чем ты сильнее — тем больше можешь узнать. И то что ты должен параллельно сам взять-достать знания, что достал враг. Чтобы выдать основу, надо убедиться, что она не пойдёт потом нам во вред или боком. Потому что фактор братьев — это та защита, под которой мы можем попытаться достаточно продуктивно что-то развить, воспитать, если так думаешь о личностных факторах.       Изуна не сразу понимает, где разница в оценке ситуации, а после фыркает.       — Я говорю больше про внутриклановый обмен информацией. И в случае наших двух кланов — и про межклановый. Когда каждый третий Учиха вообще не в курсе, как работают его глаза — куда ещё скрывать? А что до Сенджу… Знаешь, тот мирный договор, который мы приносили как первичный, я нашел в вещах отца. И дорабатывал. А наша с Мадарой бабка по отцу ворчала, что ни одно поколение из последних пяти не обходилось без попыток объединиться. Важность личностного фактора ещё не очевидна, нэ?       — Я могу рассказать, куда, — хмыкает на «скатываться» Тобирама, — договор… выгодно слишком. Но внешние обстоятельства. Финансовые, экономические. И личные, да. Сейчас собралась критическая масса для реакции.       — Так или иначе, — вздыхает Изуна, — я хочу, чтобы союз наших кланов — устоял, а не распался стараниями потомков, что скатятся во взаимное недоверие. А для этого нужны усилия с обеих сторон. Да, есть вещи, которые обернуть во вред нам же — легче. Просто обернуть во вред можно вообще всё. Но есть вещи, которыми можно поделиться во имя общего блага деревни и союза.       — Я дам своей паранойе вас загрызть, если попробуете переборщить, — предупреждает Тобирама и дёргает уголком губ, намечая, что это была шутка. Возразить по факту ему нечего, но на самом деле — должен же кто-нибудь их тормозить и прикрывать? Не только Хашираму с Мадарой, судя по всему.       — Спасибо, — улыбается Учиха. Это действительно важно — чтобы чья-нибудь паранойя обгрызала их порывы рассказать всё и открыться. А ещё — ему действительно сложно сдерживаться именно в общении с Тобирамой. Ледяное бездонное озеро слишком давно появилось в его внутреннем мире.       — И опять-таки, это не оскорбление и не попытка это обидеть, и не отказ в сближении. Это просто предосторожность, — всё-таки поясняет Тобирама. Лучше показаться дураком, чем свести все положительные моменты сближения на нет, оттолкнув тем, что не было отстранением.       — Я понял, — Изуна кивает в ответ, протягивает Тобираме руку. Ничего не имея в виду, но желая увидеть реакцию. Оценить, как тот поймет этот жест.       И рискнет ли коснуться снова, если прикосновение для него значит много больше, чем для самого Изуны.       Сенджу отошёл от дерева, повёл, разминая, плечами и протянул руку в ответ, предлагая опереться. Изуна хотел сойти с камня, и Тобираме совсем не сложно проявить немного участия.       Тот легко опёрся о его ладонь, спрыгнул на берег. У обоих и быть не могло ни малейших сомнений в том, что необходимости в помощи у Учихи не было, но Изуне был важен сам факт — протянутую руку не проигнорировали. Мелочь, немножко участия, но знак, что не всё равно. И тихо смеётся — такой жест подошел бы скорее романтичному юноше, предлагающему помощь девушке, но это было даже мило. И выпускать тёплую ладонь нет ни малейшего желания. Шатнуть, не шатнуть Сенджу к границам личного?       Можно попробовать. Аккуратно. Так, чтобы легко обернуть шуткой.       — Как с девушкой, м? — улыбается, явно демонстрируя, что не в обиде.       И Тобирама его не разочаровывает — вспыхивает, быстро, тут же кожа вновь бледнеет, но тон её — как у его языка, вспоминает Изуна. А его руку так и не отпускают.       — Впрочем, не скажу что мне не нравится, — дополняет Учиха, отмечая и смущение, и руку, которую Тобирама не стал пока отпускать. Подкрадываться к границам личного стоило осторожно. Он ещё не уверен, что не напугает, сказав прямо. Растерянный Сенджу, какая прелесть! Тобираму поймали на поведении. И будь тут не Учиха, было бы проще. Отвешивать Изуне ледяной взгляд, посылающий далеко и надолго, не хотелось. Всё-таки было что-то в таких обсуждениях. Перспективы, возможности.       Понимание.       Не только банальное «как они думают» и налаживание связей, но и успокаивание паранойи, ведь если ты изучил — не страшно, можешь контролировать. А если открываются сами — не чувствуя, как смыкаются на глотке когти чужого цепкого разума — то желания и необходимости их сжимать не получается.       Принцип лавины. Она накроет с головой.       — Кхм, прошу прощения. Задумался, красиво.       И прикусывает язык. Ну что он несёт-то, почему опять — не туда? Вот обсуждали знания, кеккей-геккай, исследования…       Изуна смущается — едва заметно, но взгляда не опускает. Тобирама — сам Тобирама! — засмотрелся на красоту.       — За что мне тебя прощать? Думать — это хорошо… — но иногда бы лучше не думать. Иначе можно совсем смутиться. Изуна подозревает, что взгляд у него сейчас — как у той пресловутой девочки, и ни разу не наигранный. Это же Тобирама!       Они стоят держась за руки, только опустили их, и Сенджу не краснеет только потому, что ирьенин и удерживает себя в определённых собой же рамках.       — Значит, всё нормально? — неловко уточняет Тобирама и думает, что пора бы отпускать руку Изуны. Чего, естественно, не делает.       — Да, всё нормально, — подтверждает Изуна, рискует подкрасться ещё на полшага ближе, и они едва не касаются друг друга. Изуна смотрит на Тобираму почти завороженно, его смущение заметно и без красных щек.       «Ресницы длинные», — отмечает Тобирама и нерешительно выдыхает, только чтоб что-то сказать.       — Точно? — получается тихо, тише чем они говорили до этого, и неосознанно Тобирама облизывает пересохшие губы. Ситуация как мгновение перед срабатыванием взрывпечати.       Изуна обнимает его, тянет вниз на траву. Они садятся рядом, смотрят на воду. Тобирама стесняется, но не уходит. Осваивается рядом с Учихой, привыкает к тому, что он рядом. Они немало времени провели вместе с давних печальных событий, работали вместе, разносили свалившихся старших, решавших в режиме нон-стоп резко возникающие вопросы уровня «ЧП вчера».       А сейчас впервые говорят не о деле, а друг о друге, о себе, о своём и надо привыкнуть, каково это — вместе.       Изуна тоже привыкает, именно к тишине и спокойствию рядом с Тобирамой, к тому, как Сенджу успокаивается рядом. Торопиться не стоит, стоит дать им время привыкнуть. Убедиться, что насилия им всем хватило, что больше не будет никому вреда друг от друга.       Осознать в другом качестве, протянув руку — найти другую в ответ.       Изуна и протягивает вслепую ладонь, коснуться, убедиться в реальности происходящего. И вместо рукава накрывает пальцами ладонь Тобирамы. Того мига, что ему потребовался, чтобы понять, что это не рукав, хватает Сенджу, чтобы перехватить ладонь Изуны и сжать её в руке. Изуна тоже сжимает пальцы, держит Тобираму за руку. Состояние его психики порой заставляет сомневаться, что он различает иллюзии и реальность точно, слишком реалистичные иллюзии творит его разум.       Но это реальность. Эта мысль обнадёживает достаточно, чтобы успокоиться. Чтобы получить свой кусочек надежды.       Краем глаза Тобирама замечает, что Изуна тоже чуть покраснел, самыми кончиками ушей, и чуть улыбается. У самого у него пылают скулы, и он осторожно гладит пальцы Изуны. Держать того за руку неожиданно приятно, а лёгкие прикосновения как блики в реке.       Какое-то время они сидят в тишине, слушают воду, а потом накатившая волна окатывает их ноги. Изуна фыркает, тут же поджимая ноги под себя, чуть облокачиваясь на Тобираму, совсем сворачивается в клубок и пытается быстро просушить огненной чакрой все намокшее.       — Ай-ай-ай, — прижавшись от той же волны Тобирама вздрагивает, — ты колешься!       — Извини, — тут же реагирует Изуна, досушиться он не успел и остаётся только прижаться ближе и греться так, без чакры.       — Колючий, — бурчит обиженно Тобирама, чуть разминая ногу, — пошли на солнышко, погреемся, быстрее высохнем? — уходить с тенька не хочется, но ветерок явно холодит теплокровного Учиху. И да, собственное превосходство там присутствовало.       — Такая острая реакция на чужую чакру? — уточняет Изуна. — Прости. Привык греться своим огнем. Пойдём на солнышко, там будет лучше.       — Да я б и так посидел, — признается Тобирама, — а чужая чакра — она в зависимости от человека. У твоего брата, например, тягучая, у Хаширамы как упругая зелень.       — А я по запаху различаю, — делится Изуна, не торопясь шевелиться. — Твой брат пахнет мхом, мой — пеплом и дымом, ты — грозой и дождём. Свою я ощущаю как запах костра.       — А я всегда думал, у тебя как-то связано со зрением, — признается Тобирама, ерзая так, чтобы обоим было удобнее, — и это не одно ощущение, а несколько. Сейчас у ноги закололо чем-то острым и так…вот как на фестивалях порох пахнет в огоньках-фонариках. На вкус тоже, но оно если совсем близко пробовать.       — Ну, у меня тоже не одно, — делится Учиха, — по запаху именно чакру ощущаю и людей, и техники, шаринган чакру различает цветом, с учётом стихийной трансформации, эмпатия, завязанная на мангекью, позволяет чувствовать эмоции как шиноби, так и гражданских. По сумме всего я лучший сенсор в клане, остальные даже не близко, и поэтому же лучший дипломат. Точно знать, что чувствуют другие, бесценно в переговорах.       — Брр, я в курсе, мы вместе разговаривали с теми мудаками, когда братьев задержали, — передёргивается Тобирама, — но вообще к биджу серьёзные вопросы.       Изуна кивает согласно, тихо склоняет голову ему на плечо.       — К биджу. Хотя что тут несерьёзно… — смеется тихо.       — Вода! — тихо фыркает Тобирама и вместе с водоворотом закручивает пару фонтанчиков. — Никакой политики, логики или чего-то ещё. Можно ещё подумать о мороженом.       — Или о фейерверках, — улыбается Учиха. — На последнем зимнем фестивале в столице были особенно красивые.       — Ага. Я там тоже был, — понимающе фыркает Тобирама. Обсуждать фейерверки с Изуной на удивление приятно. Спокойно и естественно, улыбается и жмурится на солнечные зайчики Сенджу, — цветы красивые, но птицы мне понравились больше.       — И драконы с позапрошлого весеннего, — добавляет Изуна. — Я тогда даже удивился, что такое можно сотворить без чакры. Гражданские тоже порой творят чудеса.       — Эм-м, — смущённо отводит взгляд Тобирама, — там была чакра, такое… жульничество.       Вспоминать о собственном романтично-долбоебичном прошлом было не особенно приятно. С какого-то перепуга он тогда решил, что дракон в небе и драконий воротник впечатлят одну особу… С чего и как та должна была это узнать, розовый разум Тобирамы в тот момент даже не подумал. И слава Ками, что такие дела он предпочитал скрывать!       Изуна тихо смеется.       — Тоже жульничал? Я тоже баловался, было дело. Летом, в прошлом году. Цветочные фонтаны и капелька иллюзий, больше цвета и четкости рисунка.       Признаваться в том, зачем он жульничал, Изуна не собирался. И вообще это была Курама. Ну и что, что он с ней в этом согласен!       — А я в прошлом году не смог увидеть, — тихо вздыхает Тобирама, — меня тогда в печень пырнули прямо перед фейерверком, пришлось срочно догонять, убивать, лечиться… ни с кем не попрощался, — грустно вздыхает.       Изуна только тихо вздыхает в тон. Вот это и правда досадно, ну да ладно. Можно будет и повторить, и проследить, чтоб Сенджу никто не отвлёк.       — Даже интересно, есть ли у тебя при дворе те, кого можно назвать друзьями. У меня есть, хоть и не так много, хотя и не все из них знают именно меня.       — Я бы тебя знал, скорее всего, — усмехается Тобирама.       Не всегда, отнюдь не всегда он был послушной жертвой, тихой и сломленной, которой понадобился год на то, чтоб выкарабкаться. Сенджу Тэцуо всегда был уверенным и спокойно-ироничным, без извечного яда и обиженности.       — Ты меня знал, но не узнал, — мягко улыбается Изуна. — Потому что это, в сущности, не совсем я. Почти полноценное раздвоение личности. Со стороны, говорят, выглядит жутко, если знать.       — Учитывая, что Сенджу при дворе один, логично, что ты в курсе, кто маска, — задумчиво качает головой Сенджу, — а вот кто твоя личность…       «Лечить не пробовал» он удерживает при себе. Это не шутки, и лезть туда он не хочет, задевать и травмировать. Но интересно же!       Как иллюзиониста Учиху так угораздило при их профессии, к сожалению, очевидно.       — Попробуешь угадать? — улыбается Изуна. — Или могу просто показать. Она мирная.       Всё равно Хаширама её знает. Можно и в самом деле показать, раз спросили.       — Я даже не представляю, — честно качает головой Тобирама, — хотя «она»… А что с этим вообще?       — Личность. Со своим мнением, своим воспитанием, своими реакциями, полностью осознающая, что она только часть меня, — делится Изуна. — В этом один минус, однажды она может стать основной. Мадара расстроится, если так случится, — он пожимает плечами. — Но, в некотором роде, это всё равно я.       — А обратный процесс чего не инициируете, или маска всё ещё нужна? — интересуется Тобирама, перебирая знакомых дам. Слишком сильно отличаться от Изуны не должна, но подозрения всё равно были хаотичны, — раз это ты, то она отжирает твои ресурсы, раз откололась, может вернутся обратно, со всем опытом и мнениями.       — Она регулярно используется, — пожимает плечами Изуна, — приёмы, шпионаж, страховка, защита — там, где для основного разума передоз стресса, выходит она, позволяя мне действовать дальше. Да и раскол слишком давний, я слишком привык, что нас двое.       — Ну, или просто не хочешь, да, — улыбается Тобирама и на тяжёлый взгляд Учихи пожимает плечами, — а я вот над трупами эксперименты ставил, что, это плохо? Вообще каждый имеет свои странности, но никто не переплюнул брата с бонсаями и мороженым, намазываемым на острое мясо и посыпаемым солёным сыром.       — Бонсаи? — удивляется Изуна. — Ему идёт такое хобби. А я немного нервно реагирую на попытки предложить мне избавиться от маски. Больная тема, — он улыбается, извиняясь. — А эксперименты вообще нормально, кто их не ставит. Как иначе изучать врагов?       — Аморально же! Я вообще чудовище, — серьезно предупреждает Изуну Тобирама, — а маска… ты сам сказал часть тебя, не?       — Да, часть, — кивает Изуна, — ну и не мне упрекать кого бы то ни было в аморальности. И кстати, что аморального в экспериментах?       — Ммм-ммм, вот ты когда видел последний раз блюющего шиноби нашего с тобой уровня силы, примерно, и старше лет на двадцать? Ну, я вот регулярно. И да, я не осуждаю аморальность, я ей наслаждаюсь! — и вместо привычной ехидной ухмылки выходит чуть спущенное признание. Да что с ним сегодня такое!       — Я тоже регулярно вижу, — хмыкает Изуна, — каждый раз, как новое гендзюцу проверяю. Не люблю на слабых целях тестировать, бесполезно же. И моя аморальность тебе не понравится, — чуть грустно вздыхает Изуна.       — Я обычно не блюю, — с затаенной гордостью признаётся Тобирама. Он, правда, почти дохнет, но это совсем другое дело, — а чего не понравится? Твоя маска тоже пыталась меня убить?       — С моей аморальностью ты познакомился почти два года назад, и тебе не понравилось, — качает головой Изуна. — Это не была маска, но один из побочных эффектов её образования — очень… вольное отношение к сексуальным связям.       — Эм… за последние два года мне девушки нравились, некоторые очень… — удивлённо начинает Тобирама и примолкает. Некоторые… сексуальные связи, «это не была маска»… В самом деле, не понравилось. Тот случай он вообще предпочитал не вспоминать. Получается, для Учихи подобное — нормально?       — То есть, для тебя это… нормально? — приподнимает бровь Сенджу.       — Для меня случайные связи в количествах, более подошедших бы юдзё, — норма жизни, пополам с законченным обучением у таю, — дергает плечом Изуна.       — А в качествах? — тихо уточняет Тобирама. Это ж ёбнуться можно.       — А в качестве — два постоянных партнёра, — просто признаётся тот, — и один из них — это брат. К нему я пришёл сам, в тринадцать, как раз перед отправкой в бордель. Хотел, чтобы первым у меня был действительно близкий человек.       Буквально год назад Тобирама обозвал бы его блядским извращенцем и конченным мудаком, но сейчас не мог ни словом возразить.       — Если бы не Хаширама, я бы не оправился, — признается в ответ Тобирама, зная, что поймут его верно.       — После года в борделе меня взяли в плен в маске. Неделя наедине с тремя шиноби, очень огорчёнными тем, что при попытке меня поймать, я убил семерых их товарищей в одиночку. Даже намёк на последствия того случая до сих пор пугает брата. Если бы не он, я был бы мёртв ещё тогда, — откровение за откровение.       Хотя узнать, что Тобирама так близок с братом — тоже любопытно.       — Ты сильный, — уважительно признаёт Тобирама. Страшно представить, каково это. Неделя с обозлёнными шиноби, чьих товарищей и друзей ты убил. Бордельный мальчик, показавший зубки. Неудивительно что Мадара так перепугался. Да и страх за Хашираму он свой помнит. А вот Изуну понять не может — и слава Ками! Дали же боги кошмаров.       Учиха только улыбается мягко, в глазах — призраки кошмаров. После того в его иллюзиях стали умирать шиноби, опытные и матёрые.       — Я часто забываю, что другие могут ценить своё тело. Но это не значит, что я не ценю эмоциональную составляющую действительно близких связей.       — Не только тело, но эмоции, что оно вызывает. И обычно это так тесно связано, что не расплести. Ведь та же близость — верх эмоциональной взаимности, — предполагает Тобирама. Он пережил насилие так тяжело не потому, что нежная душа, а потому, что как раз контрастом нежности и близости Учих и собственным положением его ломали, и ломали по самому больному, самому страшному.       — Обычно. У нормальных людей и шиноби, — кивает Изуна. — Эмоциональное — в голове и внутреннем мире, а тело… Просто тело. Я ценю только глаза, и то потому, что однажды должен отдать их.       — Можно совсем личный вопрос? — осторожно уточняет Тобирама. Он не чтец душ, но кое-что знает и умеет, и не удержаться. Такой тонкий момент, и жжёт желание узнать, прав ли он.       — Спрашивай, — кивает Изуна. Говорить о себе легко, Тобираме сейчас уже можно знать почти всю правду. О паре деталей он предпочтёт умолчать.       — А маске не всё равно? В рамках шиноби конечно же похуй, но в целом от той же близости она получает удовольствие по иному, и восприятие у неё словно шире?       — У неё есть свои предпочтения, несколько отличающиеся от моих собственных. Восприятие не шире, просто другое, — поясняет Изуна. — Как у разных людей.       — Звучит интересно, — смущённо признаёт Тобирама, — органы чувств-то одни и те же.       Изуна смотрит на него задумчиво, чуя подвох.       — Так ведь… Хм. А много ль у тебя собственного опыта? Не хочешь — не отвечай, но интересно.       — Собственного опыта? — удивляется Тобирама, — маска есть собственная, но это я же под другим именем       — Я не про маску, я про постель, — качает головой Изуна. — На яркость ощущений и ощущение удовольствия от происходящего гораздо больше влияет не физиологическая сторона взаимодействия, а личное восприятие именно, хм, головой.       — Поверю тебе на слово, — обтекаемо соглашается Тобирама, — но дело же и в отзывчивости, и в физической восприимчивости запаха, тактильности?       — То, что ты думаешь о происходящем, всегда важнее. Маске всё равно, с кем, поэтому она не получает особенного удовольствия, но и не чувствует отторжения. А вот мне… Не всё равно, — он чуть криво улыбается, думая, что тему лучше бы закрыть. Не потому, что слишком личное, а потому что… Ну, как тут рассказать?       — Ты же говорил, что тебя оно не трогает? — мигом улавливает недосказанность Тобирама, любопытство высовывается и с интересом обнюхивает предоставленную информацию. И обязательно спросит, маска же тоже по словам Учихи имеет связи с людьми.       Изуна чуть прикрывает глаза, долго молчит, и Тобирама уже думает, что спросил нечто не то, и Учиха не станет отвечать, когда тот всё же озвучивает.       — «Всё равно» бывает не только на насилие. Маске всё равно и на тех, кого я люблю. Мне же — нет. От тех, чьё отражение есть во внутреннем мире, удовольствием воспринимается всё.       После такого откровения Тобирама чувствует себя неловко. Как гайдзин, нарушивший таинство, что-то сокровенное увидевший, что недоступно простым людям. И сейчас смотрит, вылупив глаза, и не знает, остаться или уйти с извинениями. Он остаётся, осторожно подбирая слова, будучи не полностью уверенным о чём вообще говорить.       — Как… брат?       — И не только брат. В моей душе отражены три человека, и это нетипично много. Обычно — одно-два отражения, — Изуна говорит об этом очень буднично, и это единственная причина, по которой он сам постарается не допустить смены доминирующей личности.       Забыть чувства к тем, кого любишь — действительно страшно.       — Три — много? — удивляется Тобирама, но, подумав, принимает эту логику. Обычно это друг или подруга, спутник жизни и один из родителей. Почти никогда дети, не воспринимаются они равными, часто не родители, которые слишком на пьедестале. Кто-то, с кем ты рос, кто-то сознательно во взрослом возрасте, и кто-то за защитой. Обычно родители, но чаще учителя и старшие товарищи. Те, с кем достаточно близки, те, кто неимоверно дороги. И да, чаще всего это число сокращается до одного-двух и понять Учиху легко.       Так думает Тобирама, примерно прикидывая, кто подходит под этот список. Учитывая характер взаимоотношений с Мадарой — брат, сенсей из борделя и «второй постоянный партнёр». Три вида любви? Или одна, и это только выражения? Слишком общая информация. Слишком много деталей.       — Три человека, которым можно всё, главное, чтоб они были рядом? — тихо предполагает Тобирама.       Изуна только кивает.       — Да. Именно так. Впрочем, понятие «рядом» трактуется широко. Но смерть даже одного убьёт меня практически гарантированно. Впрочем, об этом риске я знал всегда.       — Убьёт? Такая плотная зависимость? — присвистывает Тобирама. Если у Мадары с братом то же самое…       Им всем третий десяток лет. Они порят хуйню до сих пор. Кажется, они все в каком-то плане ебанаты, думает Сенджу, осторожно сжимая в ладони руку Изуны. С ним редко бывают так откровенны, да и, оказывается, говорить о таком интересно. Возможно, дело именно в Изуне.       — Нас учили с этим жить, — улыбается Изуна. — Девять лет, пробуждение додзюцу, первый взгляд на свою душу изнутри. Тогда отражений было два. И нас учили жить с этой зависимостью, в том числе и широко трактовать это самое «рядом». До степени «где-то живой», да.       — Но разве не хочется… не что угодно, а вполне конкретное от связей? — недоумевает Тобирама. — Так же «где-то живой» может неожиданно кончиться, а так подгрести поближе и трактовать как ближе всего, нэ?       — Хочется. Только связь не обязательно двусторонняя, — пожимает плечами Изуна.       Когда от попытки «подгрести поближе» даже «где-то живой» едва не кончилось, пытаться снова… Страшно. Просто страшно. Не то чтоб это заставило его отказаться, разве что проявить осторожность.       — С твоим-то опытом и талантом не притащить ближе? — смеётся Тобирама. — Вообще я всегда думал, что как раз у тебя проблем с социальноманипулируемым расчетом проблем нет, как и у ани-чана. Вы вообще кажетесь мне похожими, — признаёт Сенджу. Хаширама тоже улыбчивая няка. Вот только массовых техник на уничтожение живой силы противника это не отменяет. И ключевое тут массовой.       — Ты тоже кажешься мне во многом похожим на моего брата, — тихо улыбается Изуна, — хотя и не во всём. А к касательно «ближе»… Одна связь — это брат. Вторая — глава разведки, и как бы я ни хотел привести её женой в дом, как бы ни хотела этого она сама, она слишком нужна клану на своём месте. Третье отражение… — Изуна только качает головой. — Слишком много факторов и влияний.       Говорить прямо сейчас — рано, слишком рано. Может, и сработало бы, но Изуна не хочет манипулировать этим фактом. Мог бы, но ловит себя на полуслове, заставляя себя смолчать пока что.       — Вся верхушка клана в связях, — усмехается Тобирама, — крепко всё. А со вторым, может, со временем всё получится, нэ? — старается он приободрить Учиху, старательно игнорируя лёгкую шероховатость.       — Все мы шиноби. Если все доживут, да. Впрочем, не будем о грустном, — Изуна качает головой. — Это сила и это же слабость. Умрёт один — потянет за собой всех, но пока все живы, выжить после чего бы то ни было — проще.       — Связи, — улыбается Тобираме, — пойдём?       Вот и поговорили. Разобрались и даже, кажется, стали чуть-чуть ближе друг другу       — Пойдём, — кивает тот, улыбается в сторону. У них ещё будет время поговорить, стать ближе.

***

      Пока Изуна с Хаширамой ушли на очередные переговоры — прослышав о союзе Учиха и Сенджу, многие кланы Огня взволновались и постарались сразу же прибиться к этому союзу, пока союз не пришёл за ними на своих условиях — Мадара и Тобирама занимались внутридеревенскими вопросами.       В частности, встал вопрос делёжки миссий между кланами, и, недолго думая, они решили создать общий список миссий, и исполнителей подбирать по навыкам, а не по клановым монам.       Количество недовольных воплей зашкалило моментально. Не говоря уж о том, что каждый вполне естественно хотел оставить самые вкусные заказы своему клану или себе. А уж при поднятии вопроса о том, что часть дохода с каждой миссии будет отходить деревне в общий бюджет, причём в размере зависящем от оплаты миссии…       За мелкую отдаешь пять процентов, за крупную пятьдесят! Как представлять это народу — страшно представить.       Раньше этот налог шёл в клановую казну, из которой финансировались те, кто по разным причинам на миссии не ходил. Ирьенины, менталисты, сироты. Теперь он пойдёт деревне, по сути — на те же цели.       Мадара это понимал, Тобирама это понимал, но донести до соклановцев своё понимание оказалось неожиданно проблематично. Начальственному рявку те подчинялись, но вот понимания ситуации заметно не было.       А ещё были боевые миссии.       Разумное, логичное решение слать смешанный отряд с иллюзионистами и мастерами меча от Учих и стихийниками и медиками от Сенджу даже у самых адекватных вызвало массу сомнений.       Комплектовать отряд только представителями одного клана казалось хоть каким-то решением до того, как стало понятно, что это только увеличивает дистанцию между кланами. Да и явление Учих, бряцавших мечами и доспехами, туда, где заказ был отправлен Сенджу, тоже оказалось не лучшим решением по итогу.       Надо было решать, как прекратить разделение кланов. Как поделить миссии, придумать, как с этих миссий получить выгоду и прозрачно показать, на что тратятся эти деньги.       Начальственный приказ был решением, но очень временным и ненадёжным. И если Учиха ещё хоть как-то были готовы послушаться главу клана, то Сенджу слушаться Тобираму по большей части отказывались.       Собрав в команду тех, кто был готов работать вместе, и выгнав на миссию, Мадара молча закрыл лицо рукой. По боевику с каждой стороны, иллюзионистка от Сенджу, ирьенин от Учих. Какая бредятина, Ками-сама!       И от того как косилась иллюзионистка на боевика-Учиху, а на неё Учиха же ирьенин, легче не становилось. Возможно, потому что второй боевик-Сенджу был её братом.       Докатились. Все дружно, и как бы от этого не было бы ещё больших проблем.       — Ёбаный пиздец, — донеслось из-за соседнего стола. Там, чуть скрытый стропилами и неубранными строительными лесами, тем же занимался Тобирама. То есть сидел и перечитывал задание и состав отправленной команды, которую, как пример межклановой кооперации, они отправляли лично.       Мадара был с ним согласен и по форме, и по сути высказывания. Именно ёбаным пиздецом это всё и было. Хорошо ещё, что вообще нашли тех, кто готов был бы пойти на миссию вместе. Иначе пришлось бы идти самим. Наглядно подавать пример. То, что они который день сидели с Сенджу Тобирамой почти в обнимку и пилили общий бюджет, никого не волновало.       — Мамору и Мейуми — хорошие шиноби. Спокойные.       — Да верю, верю, — вздыхает Тобирама. — Всё равно пиздец.       — Пиздец, — согласился Мадара, с громким хлопком об стол отложив стопку бумаг. Стены уже начали ощутимо давить на нервы. — Пошли разомнемся?       — Проверить патрули? — душераздирающе зевает Тобирама. Воздух тут, конечно, есть, но вентиляция к хуям забита с тех пор, как туда провалился мелкий шинобийский ребёнок, сбежавший до того, как определили, чьё оно несчастье.       — Там тоже сплошные долбоёбы, — вздыхает Мадара. — На полигон. Спарринг, м?       — Со мной? — удивляется Тобирама. Хотя желание не видеть идиотов понятно и близко.       — А ты тут кого-то ещё видишь? — фыркает Мадара. — Да не бойся, случайно не убью. Ведь это оставит меня один на один со всей толпой идиотов!       — Убьёт он меня, — высокомерно фыркает Тобирама, — размечтался. Хотя оставить тебя на сжирание сегодняшнему вечернему сборищу-совету «джонинов», хм-м.       — Какой коварный план, мне уже страшно, — фыркнул в тон ему Мадара. — Но это всяко лучше, чем задохнуться в бумажках прямо здесь и сейчас.       — Меня прямо-таки подталкивают закончить технику управления бумагой и атаковать ничего не подозревающих шиноби бумажками. Да-да, в честном бою, — с отчётливым треском потягивается Тобирама.       — Время на это сначала найди, — фыркает Мадара, — и учти, что я за тебя общаться с удвоенной порцией идиотов не стану, а Хашираму скоро порвут желающие примазаться к союзу. Так на полигон пойдешь?       — Поползу, — фыркает Тобирама, — а общаться будете, куда вы все с деревни денетесь… Куда идти-то?       — Который меж клановыми кварталами у края деревни, — предлагает Учиха. Нейтральное место, шансы напугать там кого — минимальные.       — Который ровно между скалой и долиной, — мигом вносит коррективы Тобирама. Если за их спаррингом будут наблюдать, а они не сорвуться в убийство, это тоже в копилку мира. А чтобы поверили, надо раздразнить интерес, но при этом и самим не выставиться напоказ.       — Тоже хорошо, — соглашается Мадара, поднимаясь на ноги. — Пошли уже, пока меня не одолело искушение сжечь эти бумажки ко всем биджу.       — И написать все заново? — ехидничает Тобирама. В отличие от Мадары и брата, ему копание в бесконечных листах и формах было не в тягость.       — Всё равно я всё помню, что мы тут писали, — хмыкает Учиха, направляясь к выходу. Зрительная память шарингана ему в помощь, может, и правда потом сжечь пару ненужных бумажек и переписать.       — А ту гору в углу? — разминая шею, из-за стола выбрался Сенджу, легко пристраиваясь в кильватер.       — Мусор же, — не оборачиваясь хмыкает Мадара.       — Мусор вынесли три часа назад. Два часа назад его заменили на гору не просмотренных бумаг. Их ты даже не знаешь.       — Пидорасы, — грустно вздыхает Мадара. — И почему от двух кланов впятеро больше всякой макулатуры?       — Потому что трое гражданских сортируют претензии и требования сатисфакций, а так было бы вдесятеро? — невинно интересуется Тобирама       — Вот вернётся Хаширама, и я его таки уговорю решать претензии самым простым методом — засовывая их в задницу тому, кто их выдвигает, — бурчит в ответ доведённый до крайней степени недовольства Мадара.       Да, примерно так он и решал большую часть претензий в родном клане, что по большей части были испытывающим его весьма краткое терпение нытьём на тему косых взглядов.       Тобирама на это только ржёт. Нет, его кирпич вместо лица по-прежнему невозмутим, но Мадара может кусок печени проставить на то, что Сенджу ржет конём. Слишком характерное у него выражение глаз.       — А в случае претензий с обоих сторон и требования разобраться?       — А какая разница? — ехидно приподнимает бровь Мадара. — У нас завелись шиноби без жопы?       — А особо отличившихся шиноби мы будем лишать жопы. А то никаких свитков не хватит столько переводить, — важно кивает Тобирама, и, одинаково улыбаясь, они с Мадарой выходят наконец на улицу.       На улице светит солнышко, шляются люди, свежий воздух. Мадара глубоко вдыхает. Настроение от свежего воздуха резко повышается, и даже убивать уже не хочется, хватит и просто хорошей драки, чтобы сбросить стресс.       Они всю дорогу нервно посмеиваются, но их явно отпускает. Просто размяться, они без доспехов и оружия, значит тай и нин. Кунаи-мелочевка то есть, но ни меча, ни камы. Мадара даже прикидывает, что хорошо бы потом Сенджу и с оружием вытащить.       Легко разминаются после долгого сидения в одной позе по отдельности, потягиваются, встряхиваются, разгоняя кровь по телу. И сходятся, прощупывают друг друга — поначалу никаких ударов в полную силу и скорость, больше похоже на неспешное знакомство. Или синхронное отрабатывание ката. Наметить удар, наметить уход, перетечь в другую позу, кружить вокруг, тщательно присматриваясь и так же тщательно отводя взгляд от ещё чёрных глаз.       Они сражались друг с другом считаные разы за все годы, и то мимолётно, и практически не знают стилей друг друга. Вот и изучают неспешно, ускоряя движения плавно, переходя от простых парных ката к тому, что уже можно назвать поединком.       К их общему удивлению, в тайдзюцу Тобирама пробивает Мадару. Привыкший к манере боя Хаширамы и Изуны, Сенджу становится для него неприятной неожиданностью, и Учиха сходу, почти без печатей, выплёвывает огненный шар.       На уровне рефлекса Тобирама отплёвывается струёй воды, стремится сократить дистанцию. Удивление от нежданной удачи в тай моментально заставляет собраться, подстёгивает.       Не то чтоб он всерьёз считал, что спарринг с Мадарой будет избиением младенцев в его лице, но своя способность оказать достойное сопротивление более чем радует.       И отмахиваться уже не так грустно, когда изредка получается провести контратаку или вообще поймать Мадару в луже, по которой можно пустить райтон.       Старые трюки, давно не срабатывающие на Изуне, неожиданно частью удаются, но и сам Мадара — не тонкий и хрупкий его братец, его полновесный удар приходится принимать как удары брата, на скользящие блоки, и не вестись на обманки, которых множество.       И не только суйтон, против Мадары хорошо и с любимой тобирамовой молнией, и дотон в тему. Пользуясь преимуществом в количестве чакры, Сенджу раз за разом пробует свой арсенал, с явно видимым удовольствием. Мадара сильный как брат, но совершенно незнакомый в бою.       Сила Тобирамы в разнообразном арсенале, Мадара в этом плане консервативен, сплошной катон и никаких других стихий, но зато пламя в его руках мощнее, чем у Изуны, и сами техники изощрённее. Но видно, видно, что он слишком привык давить мощью и одной стихией.       Он всё равно сильнее — но вот подловить и задеть его вполне реально. Что с огромным удовольствием и делает Тобирама. Вечное состязание в скорости с Изуной дают ему шанс увернуться, хотя вокруг горит даже воздух. Его техники не такие сокрушающие, но он всё равно ими давит почти без перерыва, со всех сторон, кажется, даже разделившись.       Пробить пламя Мадары, как и поймать самого Учиху, которого его огонь не жжёт — непросто, но и молнией его уже задевало, и пара пропущенных ударов была. Самому Тобираме спалило рукав и обожгло руку, от пропущенного удара чуть треснула кость, но ничего критичного.       Залечить внутри себя он сумеет. Брат натаскивал его именно на то, чтоб в бою суметь выжить, подлечив самое страшное, людей Тобирама лечит много хуже. Это не оправданно с точки зрения выгоды для клана, но в детстве о клане заботился отец, а о Тобираме — Хаширама.       Останавливаются они, только основательно разгромив полигон — силы у обоих ещё есть, да и азарта довольно, но вот расколотое и засыпанное пеплом пространство уже как-то не очень вдохновляет драться дальше.       — Тай? Полный контакт? — азаратно предлагает Мадара, сдувая с лица прядь волос. Запыхавшийся Тобирама только кивает.       Вначале они не шли на полный близкий контакт. А сейчас…почему нет? Он уже представляет что и как с Мадарой. Наблюдатели вокруг полигона понемногу появляются, Тобирама чует их, но те не подходят близко, и он игнорирует это, концентрируясь на поединке с Мадарой. Как и недавний разговор с Изуной, спарринг получается почти чересчур личным. Сенджу выкладывется по полной, бьёт, не стесняясь и не жалея. Такой отдачи Мадара давно не видел, Хаширама не любил тренировки, младший братик вёл себя чуть по-другому, Тобирама слабее, чуть-чуть не дотягивает в силе, чуть в скорости, немного расходятся удары, и Учиха явно управляет боем, не стесняясь ни бить в ответ, ни подставлять коварные блоки.       За время боя Мадара уже успел прикинуть и просчитать, насколько необходимо дозировать силу, так что не опасается случайно навредить сильнее, чем можно быстро и без последствий залечить, и он исключительно доволен всем этим.       Шаг назад делают одновременно. Тяжёлое дыхание, мокрая одежда, синяки, ссадины, трещины в костях.       — Заебись, — восторженно одними губами шепчет Тобирама, прежде чем уважительно поклониться партнёру.       Учиха улыбается, кланяясь в ответ как равному, думает примерно о том же. Отличный отдых от бумажной рутины и идиотов, яркая реакция и отдача от спарринга — сплошная радость же!       Идиоты спешно рассасываются. Ну подрались, бывает. А вот что дальше будет, когда два первых лица в деревне стоят с _такими_ довольными мордами и улыбаются, никто не знает. То ли ловить пойдут народ, то ли трахаться.       А психика у шиноби хрупкая, и так покалеченная.       Идут они к ближайшему уцелевшему дереву, падают в тенёк рядышком. Мадара откидывается спиной на ствол, чуть прикрывает глаза, не теряя довольной улыбки. Приятная усталость, редкое спокойствие, тенёк, птички поют — и ни единого идиота в радиусе сенсорики!       — Эй, Тобирама, хорошо же было? — тихо интересуется он. Ответа не следует и Мадара обеспокоенно оглядывается. Вдруг он его ранил, не заметил, и тот сейчас скончается?       Тобирама просто уснул. Спокойное лицо, расслабленное, беззаботное — совсем ещё мальчишка.       Мадара только выдыхает успокоенно, совсем закрывает глаза и не вздрагивает, когда задремав чуть глубже, Тобирама медленно сползает ему на плечо.       Это ведь верный знак, что всё наладится.       А подремать — хорошая идея, ухмыляется про себя Мадара и опускает голову на затылок Тобирамы. Тепло, хорошо и на удивление спокойно. И, судя по всему, никаких мудаков даже в сенсорике Сенджу!