кислотное небо

Брюс Уэйн слишком давно привык прятаться за маской. И дело даже не в тайне личности или будущих покушениях на собственную жизнь помимо тех, что случаются каждую ночь. Бэтмен — символ силы и тёмной ночи, скрывающей в подоле своего бесконечно длинного плаща чужую боль и реки крови. Бэтмен сильный, Бэтмен способен почти на всё, и не важно, насколько велика вероятность разбиться при прыжке с высотного здания без парашюта. Бэтмен никогда не разобьётся при падении. Брюс Уэйн мечтает разбиться каждый раз. Разбивается лишь об реальность. И вновь прячется за маской в надежде спрятать всёвсёвсё, замыть разбитыми кулаками собственную боль, стереть разбитыми стенами и кучей с идиотской мотивацией злодеев собственные мысли. Забыться. Бэтмен для Готэма символ всего, что способно придумать человеческое воображение в закоулках с грязью города. Для Брюса Уэйна лишь способ сбежать. Над головой Брюса небо какое-то жёлтое, будто прожжённое кислотой, с огромными бесцветными дырами на жёлтом холсте. Над головой Бэтмена неба нет; лишь бессчётные высотки и готовые рассыпаться в пыль кирпичные стены брошенных домов. Брюс знает, что Бэтмен не герой и никогда им не станет; просто иди вперёд и не смей считать вдохи и удары сердца. Математика создана не для счёта, математика создана для машин, которые при помощи неё и создаются, и Бэтмен не машина. Брюс — возможно. У Бэтмена случаются промахи — и не стоит рисковать напоминать, что куда чаще, чем удачные исходы с полным решением. Брюс не имеет права ошибаться, потому что боль ни капли не весело и близко не приятно. Боль всегда больно, выматывающе больно, словно внутренности сжигают, сжирают, растирают в пыль, заменяют трухой из тряпья на столе в морге. Никто из них двоих больше не хочет на нём оказаться. Всегда найдутся те, кто захотят. И кто воспользуется промахами мыши. Джокер, например. Или Крейн. Или Бэйн. Список бесконечен, нельзя считать имена. Нельзя считать имена, нельзя считать вдохи, нельзя считать сломанные кости. Кости срастутся, вдохи вернутся и разорвут своим бесшумным гулом тело, имена останутся на надгробных плитах или табличках в Аркхеме. На надгробных плитах остаются лишь имена безымянного множества людей. И родителей Уэйна. Не Бэтмена. У Бэтмена из родственников никого, кроме тьмы и кастетов внутри перчаток. Новомодных примочек. Маленьких мальчиков в коротких шортиках. Иногда девочек. Бэтмен не трясётся за их жизни, не трясётся ни за чьи жизни, кроме городской — ебучая метафора, Бэтмену ведь важен Готэм, а не люди вокруг него. Брюс Уэйн просыпается с кошмарами наяву после смерти Дика. После смерти Джейсона. Тима. Все умрут, один он останется. В боли, захлебнётся ей и потеряется в жизни. Его вытащит Бэтмен, потому что детей вокруг миллионы, ткни наугад и заведи себе нового Робина. Найди новую цель, избей до потери пульса — собственного, — поцелуй смерть и — уже Брюс — вложи миллионы в содержание Аркхема. Аркхем — кладбище для людей, колыбель жизни для психов. Аркхем не лечит, не исцеляет, даже не пытается; лишь стучит засовами за спинами, железными прутьями за дверьми, обрамляющих стены призрачными прямоугольниками; лишь сгибает нормальность, кромсает адекватность; лишь является матерью страшной революции — революции безумия, льющегося из глотки, словно рвота после таблеток, трясущегося целиком, словно после ударов тока по мозгу в надеждах умертвить нейронные реакции в подкорках. Аркхем не близко символ надежды. Восстановления. Нормальности. Аркхем рождает психов, как боль родила Бэтмена, и от этого Готэм не избавится никогда. Аркхем рождает Крейна, рождает наверняка и Джокера, рождает Харли Квин и миллион других безумцев, несущих свою мнимую истину в массы. Бэтмен давно не уверен, что истина мнимая. Брюс Уэйн сгибается пополам от боли. Между Бэтменом и Брюсом Уэйном стальной лист толщиной в несколько метров. Изначально. Сейчас несколько метров стремятся к нулю, утончаясь с каждым днём. Бэтмен боится, что Брюс уничтожит всё то, что он сделал. Брюс боится, что Бэтмен врастёт в него каждой клеткой и уничтожит его. — Думаешь, Аркхем удержит хоть кого-то за своими дверьми? Двери ломаются, Бэтс, всё имеет свойство ломаться. Даже ты. Аркхем научил нас всему, что мы знаем, он вселил в нас безумие, с которым мы устраиваем танцы на улицах Готэма. Готэм никогда не очистится, потому что судьба Готэма — быть грязным, тонуть в темноте и смердящей надежде. Ты ещё надеешься, Бэтмен? Надеешься? На то, что сможешь что-то сделать? Что-то исправить? Отчистить, исцелить, зашить кровоточащие раны? Чьи? Людские или свои собственные? Города? Аркхем не удержит никого, он существует, чтобы с аплодисментами выпускать нас за свои двери. Со свистом делать дыры в собственных стенах, чтобы родить нового безумца. Собрать новых с улиц, из домов, из дорогих особняков за чертой города. Чтобы повторить всё это. Чтобы сломать всех, и, Бэтмен, поверь, сломать всех не потребует много сил и времени. Готэм сломает их, но только с нашей помощью. С твоей помощью. Брюс просыпается в середине дня, и ему хочется заплакать. Хочется так сильно, что чувствуется влага на щеках. Но Бэтмен никогда не плачет. Утирает слёзы Брюса, стирает с щёк, втирает влагу в собственные пальцы. Больная забота, как и они сами. Брюс теряется в ощущениях, потому что Бэтмен говорит заткнуться и терпеть. Боль бывает, боль будет всегда, от боли захочется умереть, но ты должен зажать себя в тисках из собственных рук и мыслей и ни за что не сломаться. Бэтмен просто не понимает, что Брюс Уэйн сломан слишком давно. Брюс не понимает даже сам, что порвался с треском по швам ещё при рождении, при первом вдохе, при появлении Готэма на свет сотни лет назад, потому что продолжает Бэтмену позволять существовать. Или Бэтмен позволяет существовать Брюсу. В стальном листе уже с пару дыр. Они оба боятся потерять себя. Крейн тусуется уже вторую неделю на улицах. Как и говорил Джокер, Аркхем не способен удержать безумие. Крейн пока никого не убил, Бэтмен следит за этим. Торгует наркотой в тёмных переулках, умалчивая о своих любимых добавках. Им будет плохо. Можно посчитать призом, что людям плохо от наркоты. Люди бегут в наркоту, прячутся в приходе и надеются, что всё будет нормально. Никто не ожидает словить от кокаина сердечный приступ. Крейн, кажется, даже хороший парень. Пугало. Чучело. Он отбивает у людей желание кидать снова, или ширяться, или курить. Только вот всё равно он парень плохой. Злодеи не бывают хорошими. Брюс знает, что не бывает злодеев или героев. Они все одинаковые, только в масштабах различаются цветами. Совсем незаметно. Но для общества — клинически опасно. На оттенок темнее, и ты списан со счетов. Приходится подыгрывать роли безумных идиотов, которым нечем больше заняться. Бэтмен видит оттенки очень ярко, обострённое зрение подыгрывает ему, как злодеи обществу. Он знает, кого бить. Кого ударить. Не осмеливается кого-то убить, чтобы что-то спасти. Брюс считает его слабаком. Бэтмен считает себя морально достаточным. Ложь. Джокер говорил, что всё вокруг ложь. Брюсу страшно, потому что он понимает. Бэтмен просто твердолоб. Он всё равно находит Пугало. Сегодня он без маски, он просто Джонатан Крейн, обычный психолог. Пытается спрятать, что сидел в Аркхеме. Что работал там, что вообще знает об её существовании. Он улыбается слишком безумно и держит в карманах шприцы с наркотиками. Вызывающими галлюцинации. Твой самый главный страх. У Бэтмена это Брюс. У Брюса — Бэтмен. После дыр в стальном листе они не боятся друг друга, они боятся стать друг другом. Крейн сегодня на порядок спокойнее. Не швыряется сразу своими шприцами, просто сидит на облезлом бордюре и улыбается, глядя в небо. Для Брюса оно кислотно-жёлтое. Для Бэтмена его нет и вовсе. — Что-то ты задержался в этот раз, — его голос звучит глухо, натурально тоскливо, но улыбка не сходит с его лица, в пальцах, заляпанных чем-то белым, почти догоревшая сигарета. Он знает, что все боятся. Все-все-все боятся, и никто на самом деле не бесстрашен. Даже он, творец страха, боится. — Забоялся что ли? — Не мог выбрать маску. Джонатан усмехается. Затягивается слишком глубоко — одиннадцать секунд, Брюс считает, — и чуть ли не закашливается. Продолжает сидеть, не подавая и намёка на затёкшую спину и саднящие бёдра. — Сразу в Аркхем или, как в старые-добрые, философский диалог? — сейчас за маской пробивается в дыры Брюс Уэйн. Бэтмен будет, когда окажется в Аркхеме. Брюс просто хочет отвести душу, он устал в одиночестве грызть собственные кости и кашлять болью. — Не с кем поговорить, пока твой дружок, — Крейн стирает улыбку с лица, бросает серьёзный взгляд на Бэтмена и пытается не показывать страха; он боится Джокера так же, как его боятся все остальные, он слишком безумен даже для цитадели безумства, — не вышел с тобой в салочки играть? Брюс садится рядом с Крейном, прижимая колени к себе. Не боится, что Джон всадит ему парочку шприцов. Потому что он так не сделает. Ему скучно здесь, где всё обыденно и серо, он боится остаться на улицах, когда из Аркхема сбежит Джокер, боится оставаться в Готэме. Хочет спрятаться. Бэтмен — его путёвка в один конец, и плевать, что в два на бесконечности. — Он, кстати, просил передать сообщение. Сбежит через неделю, план у него какой-то заумный. Всё по минутам расписано, как он сказал. Не соскучишься, в общем. — Можешь передать ему, что жду и готов дарить объятия ножами. — Думаешь, опять что-то взорвёт? — Джонатан снова смотрит в небо с небывалой грустью на лице, и Брюсу даже страшно, что Крейн поломается под весом своих мыслей и собственных страхов. Брюсу будет жаль. Пугало один из тех, кто даёт Бэтмену работу. Кто слепил его как личность. Не хотелось бы терять часть себя из-за нелепой чепухи. — Надеюсь, своё лицо. Опять. Когда вернёшься, всё же скажи ему, от меня, что взрывы — слишком примитивно. Если планирует снова что-то взорвать, пусть даже не сбегает, никому не будет весело. Брюс хочет, чтобы Джокер был рядом. Снова. Бэтмен боится, что он уничтожит город. Крейн видит черту между Бэтменом и человеком под маской. Джокеру было плевать на черту, он слепил обоих в одно, сделал то, чего боятся они сами. Они не хотят признавать, что хотят перестать бояться стать одним целым. И чтобы небо было, и не кислотно-жёлтое, а обычно синее. Вообще было. — Ты ещё не устал с ним играться? Пол-Аркхема мечтает, чтобы ты убил его наконец. — Я не убиваю. — Ха, я помню. Боишься. Боишься пересечь черту и оказаться в числе плохишей. Боишься потерять себя, стереть грань между цветами, спутать оттенки. Брюс лишь усмехается. Они оба этого боятся. Они знают об этом. Знает и Крейн. — Джокер тоже знает, знаешь ли. Он хоть и безумный, но не тупой. Может, даже умнее, чем мы с тобой. Может даже показаться, что он заботится о вас. Ну, о Бэтмене и человеке под маской. По-больному, по-особенному, но заботится. Хочет стереть эту грань между вами, чтобы ты пострадал-пострадал чуть-чуть и стал наконец цельным. Ты разве не хочешь этого? Хочет. Хотят. Но боится. Боятся до дрожи в коленях, до трясущихся в треморе рук. — Я хочу. Но мне никто не поможет. Есть Крейн, а есть Пугало, и этого никто не пытается исправить. Я сам себе не помогу в этом. Зато тебе — помогут. Не упускай шанса, Бэтс. Станешь сильнее. Отчистишь Готэм. Может, даже спасёшь его. Да и себя заодно. Крейн поднимается на ноги и протягивает выпрямленные руки вперёд. — Ну, тащи меня в свою больницу. Передам послание твоему дружку. Брюс просыпается около полудня. Шторы задвинуты, но жёлтые линии разбивают приятную тьму вокруг. Как Бэтмен втекает в Брюса сквозь щели. Брюс хочет потеряться. Ему хочется настолько сильно, что он теряется. Бэтмен его не ищет, Бэтмен слишком давно потерялся сам в ожидании. Альфред как обычно желает доброго утра и с интонациями диктора с телевидения говорит, что Джокер сбежал. Бэтмен тут же находится, чтобы найти Брюса. Брюс находится за кружкой кофе в попытках размешать сахар. Он не мешается, оседает на дне белыми камнями. Брюс заливает кипятком в кружку и на руки. Брюс находит себя корчащимся от слабой боли. Боль была всегда, боль будет, боль никуда не денется, ты не сможешь в ней раствориться. Боль как кислота, но слишком слабой концентрации, чтобы поглотить в себя кого-то, похожего на Бэтмена. Брюса прожигает за секунды. Кем же ты был, Брюс. Кем вы стали. Джокер ничего не взрывает. Неожиданно до Бэтмена доходит, что прошло почти два месяца. Крейн передал. Джокер наверняка смеялся несколько минут, обливал своим хохотом стены и взрывал лампы на потолках, но всё же послушался. Ничего не взорвал. Ничего вообще не сделал. Нет ни парадных видео по телевизору, есть только застывший в ожидании город. Уэйн тоже ждёт, замирает в ожидании и почти теряется. Находит себя. Закрытым в костюм. Он не ощущает себя Бэтменом, но за спиной развевается на ветру плащ, а боль не режет лёгкие, пытаясь пробраться к сердцу. Брюс либо умер морально либо потерялся в боли настолько, что прекратил её ощущать. Ему впервые за несколько десятков лет не страшно и не больно и вообще никак. Он ничего не ощущает, видя перед глазами картинку с мёртвым Диком. С мёртвым Джейсоном. С окровавленным шестом — единственным, что осталось от Тима. Относительно хорошо. Хорошо так, что почти больно от осознания, что он всё ещё жив и, может, сломлен не совсем до конца. Он считает вдохи, считает удары сердца в минуту по мыслям, и их всё больше с каждой минутой; считает литры крови, вытекающих из ран, что оставили люди. Джокер. Его лицо ровно перед ним, снова размалёвано и снова в цветах слишком ярких для ночи. Он безумно улыбается, но Брюс случайно смотрит в глаза безумию чуть дольше пары секунд и замечает тень красной тоски. Джокер. Тоска. — Грустишь из-за того, что ещё ничего не взорвал? — Готэм подождёт. Бэтси, ты не заболел? — Брюс не хватает его за руку, когда он касается тыльной стороной ладони щеки — островка Брюса Уэйна в образе Бэтмена. Не пытается вырваться, когда Джокер касается раскрашенными яркой красной помадой губами щеки, почти не ломается. — Температуры нет, хороший Бэтси, следишь за своим здоровьем. Бэтмен отстраняется, когда Брюс остаётся максимально близко, потому что ему снова больно и его снова прожигает кислота и ему слишком неуютно, ему слишком хочется тепла, а губы Джокера тёплые, хоть и оставляют на щеках похожие на кровавые разводы. — Для тебя стараюсь. — Ты сегодня какой-то не такой, Бэтси. Не успел щёлкнуть выключателем, чтобы включить Бэтмена, да, Брюси? — Откуда ты... — Брюс затыкает Бэтмена. Бэтмен всегда толстолобый, он слишком давно раскрыл свой главный секрет главному врагу. Бэтмен радуется, что Джокер этим не пользуется. Брюсу больно, что Джокеру важен только Бэтмен, а Брюс так, как дешёвый бонус, как акция "купи один товар и получи второй в подарок". Ему снова больно, плохо и относительно уже никак не хорошо. — Думаешь, я не способен отличить брутальную мышь в костюме, только и ждущую как помахаться на кулаках, от маленького мальчика, пытающегося жить в боли? Брюс не знает, что ответить. Бэтмен тянется к бэтарангам, но Джокер просто цокает, и Бэтмен находит себя в замешательстве. — Я, конечно, не психиатр, но это нехило так попахивает шизофренией или расщеплением личности, солнышко. Не хочешь провериться у психиатра? Даже дам номерок одной красавицы, тебе понравится её огромный молоток! — Не думаю, что у Харли найдётся для меня минутка. — Дай мне пару часов, и она будет стоять рядом со мной. — Сложно живётся без твоей главной фанатки, и теперь ищешь поводы достать её? — Разве моя главная фанатка не ты? Брюсу хочется плакать, потому что он попадает в точку. Бэтмену хочется смеяться, потому что Джокер не умеет смешно шутить. — Маленькие мальчики ищут себе кумиров, а, Брюси? А Бэтси пытается уберечь тебя от ошибок дешёвой юности? Джокер заливается хохотом. Бьёт по стенам своим "хаха" и по вискам и Бэтмену, и Брюсу. Огромная дыра в стальном листе, которую выгрыз Джокер собственными зубами, не забывая улыбаться так, словно делает что-то невероятно важное и героическое. Брюс почти плачет. Бэтмен не может зарычать, потому что эта часть уже вплетена в Брюса Уэйна.