The biology of universal cruelty 36

Реклама:
Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Исторические личности, Видеоблогеры (кроссовер)

Пэйринг и персонажи:
Дмитрий Ларин/Юрий Хованский, Адольф Гитлер /Иосиф Сталин
Рейтинг:
R
Размер:
Мини, 7 страниц, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: AU Songfic Ангст Драма Исторические эпохи Любовь/Ненависть ООС

Награды от читателей:
 
Описание:
AU, где Хованский - Сталин, а Ларин - Гитлер.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Услышав это сравнение, не могла прогнать навязчивый образ из своей головы. Наверное, это несколько странно, но что-то цепляющее в этом есть. Надеюсь, я смогла хоть немного передать то, что ощутила сама.
5 октября 2017, 21:26
Примечания:
Плейлист для атмосферы: http://hypster.com/playlists/userid/5436572?7247532
Список трэков:
Desire-Meg Myers
Following Wires-TonyModi, Lola
A Wonderful Nightmare-TonyModi
Tear Garden-IAMX
Впервые он увидел его в кинофильме. То ли симпатия, то ли уважение, то ли оба этих чувства тут же возникли в его груди. Гитлер минимализировал проявление чувств симпатии, однако его ближайший соратник, Геббельс, еще тогда отметил, что фюрер был заинтересован в Сталине. Но несмотря на это, когда в 35-м Сталин тайно предложил пакт о ненападении, Гитлер ответил отказом. Ему не нужна была дружба, нет. Ему хотелось завладеть противником, а не примириться с ним. Он был жаден до информации о СССР, что никогда не вызвало подозрений. И мысли о его скрытых мотивах быть не могло. Но мотив был. Сталин притягивал его, пусть и скорее вызывал желание растоптать и уничтожить. Он видел в нем равного по силе, того, кто достоин его внимания. Несмотря на различии в идеологии, их методы правления были похожи. Два тирана, два деспота, установившие режимы, определившие ход истории — вот кем они были. Фюрер осознавал это, а потому он не сомневался, что они все равно столкнутся, внутренне готовился и предвкушал эту встречу. Однако мыслям о собственном отношении к Сталину он не предавался — не считал это настолько важным. Просто где-то глубоко внутри себя принял, что Джугашвили для него является особенным. В 39-м, уже по политическим соображениям, Адольфу приходится все же заключить договор с СССР. Несмотря на некоторую скрытность, все приближенные видят, что Сталиным он восхищается. О Черчилле или Рузвельте он всегда отзывался с издевкой, усмешкой. Здесь же было иное, совсем отличное чувство. Гитлер не уставал корить себя за то, что однажды назвал его гениальным. После договора о ненападении началась активная торговля, были разговоры даже о совместных парадах. — Я считаю Сталина выдающейся исторической личностью. Да я и сам рассчитываю войти в историю. Поэтому естественно, чтобы два таких политических деятеля, как мы, встретились, — эти слова фюрер не смог сдержать. Молотов, которому они были сказаны, обещал передать их главе СССР. Немое возбуждение охватило тогда канцлера Германии. Оставаясь внешне холодным, он ожидал встречи с безумным нетерпением. Встреча была назначена в Белостоке, бывшим раннее территорией Польши. Маленький дом, но большая секретность. Гитлер прибыл за день до назначенной даты и лично проследил за приготовлениями. Ожидание было нестерпимо. Чаще всего фюрер занимал себя чтением, но сейчас даже это занятие давалось ему с трудом. Незадолго до назначенного времени он стоял у окна, смотрел и ждал, словно дитя. Гитлер с одной стороны был неимоверно раздражен собственной реакцией, но с другой стороны он давно не чувствовал настолько большой спектр эмоций, и в этом было определенное блаженство. Как только кортеж приблизился к дому, он тут же отпрянул от окна, пытаясь унять чувства. Попытки взять под контроль эмоции не сразу возымели эффект, однако навык в итоге взял вверх. Он быстрым шагом прошел в фойе, где стоял длинный стол переговоров. Сев во главе, он принял холодный и сдержанный вид. Он слышал, как Сталин вместе со своими приближенными вошел в дом, слышал, как те переговаривались. Вскоре в комнату вошли Геббельс и Ганфштенгль. Чуть наклонив головы, они сели по две стороны от Адольфа. Через некоторое время послышались шаги и в фойе прошли Молотов, Ежов, а за ними и Сталин. Теперь Гитлер и не пытался сдерживать себя — он тут же встал и прошел ему на встречу. Иосиф спокойно и сдержано протянул руку. Адольфу стало не по себе от собственной эмоциональности, порывы чувств плохо влияли на него — он привык держать все под контролем. Обменявшись рукопожатием, они сели в разные концы стола. Переводчики с обоих сторон тут же вошли, но главы стран не начинали разговор. Гитлер вглядывался в лицо Сталина, тот делал то же самое. Рыжие волосы были уложены назад, но тем не менее было видно, что обыкновенно они кудрявы. Зеленые глаза были прозрачными, казалось, в них можно прочесть все об их обладателе, но чем больше вглядываешься, тем более ускользает суть. Крупный нос и тонкие губы также не остались без внимания Адольфа. В его чертах было что-то одновременно и тяжелое, простонародное, и изящное, почти аристократичное. Гитлер со свойственной ему педантичностью вглядывался в каждую черту оппонента, пытаясь извлечь как можно больше информации. Но вместо этого лишь отмечал про себя, что Сталин чертовски хорош. У Адольфа был опыт отношений с мужчинами. Хотя едва ли это можно было назвать отношениями — короткая интрижка и секс. Предметом его увлечения был, например, Эрнст Рем, которого он после сам же приказал убить. Ему было тошно от собственных мыслях о мужчинах, что сыграло немалую роль в борьбе с гомосексуалистами в Германии. И теперь, вновь ощущая с таким трудом подавляемое чувство, он хотел сбежать из комнаты как можно скорее, ему стало душно. Но это того не стоило. Он слишком долго ждал, чтобы испортить все сейчас. Сталин однако вскоре потерял терпение и что-то сказал переводчику, не отводя взгляда от Гитлера. Как оказалось, это было приветствие и выражение радости по поводу встречи. Гитлер почти дословно повторил его слова. И снова тишина. Обстановка накалялась. Напряжение и немое сражение были ощутимо в воздухе. Геббельс кашлянул и взял все в свои руки, за что Гитлер был ему благодарен, пусть тот никогда об этом и не узнал. Сказав несколько слов о состоянии дел в рейхе, он вежливо поинтересовался экономической обстановкой в СССР. Диалог завязался, но скорее между дипломатами стран, а не между их главами. Вставляя изредка малозначащие фразы, они ни на секунду не прерывали зрительный контакт. Казалось, этот немой диалог имеет куда большее значение, чем все то, что обсуждали Геббельс, Ганфштенгль, Молотов и Ежов. По прошествии минут двадцати, Сталин резко встал и прервал речь Молотова, который говорил, как хорошо советам удается бороться с противниками коммунистического режима. — Я хочу поговорить с Адольфом наедине. Фраза была тут же переведена, но Гитлер понял смысл и без этого. Представители обоих держав тут же вышли, Сталин же остался стоять, смотря в глаза сидящему Адольфу. — В вас нет необходимости, — не удостоив и взглядом бросил Джугашвили переводчикам. Скомкано и неловко, те вышли за дверь, аккуратно претворив ее. Гитлер встал. Тяжелый взгляд Сталина окинул его фигуру и вновь остановился на светло-зеленых глазах. Он не мог не обратить внимание на выступающую надбровную дугу, из-за чего взгляд канцлера Германии приобретал особый магнетизм. Немая сцена продолжалась недолго — Сталин медленно обошел стол и остановился напротив Гитлера. Адольф чувствовал, как сердце пропустило удар. Он вдруг вспомнил, что по утверждению Геббельса, Сталин мог вполне писать на английском и немецком. После действие опережало мысль. Он как будто со стороны наблюдал, как вплотную подошел к Иосифу. Как сдержанно кашлянул, прочищая горло. Как негромко, но уверено спросил на немецком: — Предпочитаете немецкий или английский? Обращение на «вы» далось фюреру тяжело, но на иначе прозвучало бы фамильярно, а фамильярности он не терпел. Сталин слегка наклонил голову. В его глазах промелькнула искра. Он спокойно ответил по-английски: — Говорить по-немецки означало бы уступить. Я не уступаю. Акцент был явным и грубым, и фюреру стоило определенного усилия не скривить лицо при этих звуках. Сама же фраза была категоричной, и в целом Адольф не терпел такого по отношению к себе, но данный случай был явным исключением, и он хоть и с трудом, но признавал это самому себе. Сталин продолжал: — Вы называли меня выдающейся личностью. Только увидев вас, я смог оценить эти слова по достоинству, — Иосиф говорил медленно, но благодаря этому его речь приобретала весомость, хоть и происходило это из-за малого опыта в употреблении языка. Гитлер вновь с трудом удержал маску непроницаемости, но теперь причиной послужил смысл слов. Сожаление о сказанном смешались с чувством польщенности. — Возможно вы оценили бы их еще более, если бы смогли узнать меня лучше, — после этих слов фюрер несколько замялся, боясь, что перешел некую границу. Но Сталин лишь усмехнулся этим словам, так что Гитлер поспешил продолжить, — Не думаю, что мои способности и мой опыт требует доказательств — за меня говорит рейх. Но мне доставляет удовольствие факт того, что вам важно мое мнение. Иосиф смотрел некоторое время молча, пытаясь осмыслить сказанное и подготовить ответ. Атмосфера изменилась, стала чуть менее напряженной, но это все еще ощущалось неким боем, пусть теперь он и перестал казаться боем на смерть. — Полагаю, наше знакомство может продолжится в менее формальной обстановке, — говоря это, Джугашвили наклонился, заглядывая в глаза Адольфу и почти касаясь носом его переносицы. Выдержав паузу, он отодвинулся и завершил фразу, — это будет полезно обеим странам. Гитлер сдержанно кивнул, боясь голосом выдать возбуждение, охватившее его. Какое-то время мужчины продолжали стоять друг напротив друга, не отходя и не говоря ни слова. То, что происходило между ними сложно было назвать искрой — куда больше это походило на пожар, перед которым едва ли что-то устоит. Гитлер первым вышел из оцепенения: — Я проведу все необходимы приготовления. — Я не сомневался, — после этих слов Джугашвили повернулся и, не обернувшись, вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Тут же вошел Геббельс, желающий узнать результаты встречи. Однако Гитлер не дал начать ему говорить, махнув на него рукой и тоже поспешил покинуть комнату.

***

Последующие несколько дней переговоров привели к усовершенствованию уже имевшегося договора. Гитлер и Сталин все также принимали малозначительное участие в переговорах. С того дня они и вовсе не находились в одной комнате — на обсуждениях не присутствовал то Адольф, то Иосиф — оба предпочитали оставаться в комнате или прогуливаться по саду. Это было обоснованное и разумное решение, ибо напряжение, возникавшее между главами двух держав было почти осязаемое и отнюдь не способствовало принятию решений. Каждый из дипломатов гадал о назначении неформальной встрече, но никто не смел заговорить. Лишь после отъезда делегации Геббельс робко попытался спросить об этом, но получил резкий ответ. «Ни тебя, ни кого-либо еще кроме меня и Сталина это не касается. Не лезь в это, » — таков был вердикт фюрера. Канцлер Германии подошел к подготовке неформальной встрече с всей изобретательностью, на которую был способен. После личной встречи он, казалось, стал одержим Сталиным, хоть и прилагал все усилия для сокрытия этого факта. Но с этими чувствами пришла и ненависть. Ненависть к Джугашвили. Чувства — это всегда зависимость, а зависимость — это слабость. А он стремился к всемогуществу. Именно потому с желанием впечатлить соседствовало желание растоптать и уничтожить. Но с помощью недюжинной воли, которой он всегда обладал, фюрер подавлял эти эмоции. Он решил, что это интереснее воспринимать как игру, как вызов. Именно потому он создал незаурядную идею для встречи и отправил план Сталину, безумно надеясь на согласие. Через несколько дней ответ был получен. Краткое «да» заставило сползти маску безэмоциональности с лица Гитлера даже не смотря на наличие в комнате Геббельса.

***

Пятиэтажный дом на окраине Люблина, другого города в Польше. Двухкомнатная квартира, не отличающаяся от остальных в доме почти ничем, кроме того, что ее прошлых жильцов выставили на улицу с мешочком денег и обетом молчания на устах. Соседи, слишком сосредоточенные на своих бедах и несчастиях, лишь по привычке узнающие о новых жильцах. «Да вроде какие-то бродячие актеры, чудом сумевшие скопить достаточно денег на покупку жилья, » — этой информации всем более чем достаточно. Однако за ней крылось кое-что куда масштабнее. В понятие «неформальность» Гитлер вложил несколько иной смысл. В этой квартире царила атмосфера безысходности и уныния, пропитавшая, кажется, каждый миллиметр пространства. Фюрер оставил все неизменным. Все то, что составляло простой и несколько печальный быт предыдущих жильцов. Потрепанные обои, старая мебель и облупившаяся штукатурка на потолке — вот что ожидало глав двух могущественных держав. Только здесь они не были ими. Гитлер взял себе имя Дмитрия Ларина, умершего несколько лет назад на другом конце страны. Сталин выбрал имя Юрия Хованского — так звали одного из меньшевиков, которого он лично убил во время гражданской войны. Конечно, обойтись без поддержки соратников было сложно, потому Геббельс взял псевдоним Лиепа, а Молотов — Кузьма. Именно в таких условиях, через несколько месяцев после личного знакомства, встретились два самых влиятельных человека своего времени. Оба понимали — если здесь и будут решатся государственные вопросы, то отнюдь не привычными способами. — Значит, мне стоит называть тебя Лариным? — с усмешкой произнес Джугашвили. Фюрер про себя отметил, что его акцент стал менее очевидным — он явно работал над речью. Гитлер сидел в большом, потрепанном временем кресле, и улыбался. Это место создавало совсем иную атмосферу, нежели была в том загородном доме, где почти каждая вещь была сделана на заказ. Здесь он не ощущал огромной ответственности, лежащей на его плечах. Здесь он ощущал себя кем угодно, но уж точно не правителем одной из величайших держав в истории. — Да. Если мы начали игру, то нужно играть по правилам. Не так ли, Юрий? — Ларин предпринял безуспешную попытку произнести имя на русский манер, но звук «р» ему явно не удался. Хованский громко засмеялся, впритык подходя к креслу. Ларин поморщился от хохота — он не привык быть осмеянным. Его расслабленность исчезла, и он медленно поднялся, вопросительно изогнув бровь. Несмотря на разницу в росте, которая была отнюдь не в пользу Дмитрия, казалось, что он смотрит на Хованского сверху вниз. — Юрий Хованский, именно так, — невозмутимо сказал мужчина. На его губах все еще играла улыбка. — Но если это игра, то по каким правилам мы играем? «Мы» прозвучало столь обыденно, что Ларин на мгновение даже потерял свою внушительность, слегка смутившись. Смятение мелькнуло на его лице лишь на долю секунды, но Хованский заметил это, что сделало его улыбку лишь шире. — Я внес достаточный вклад, теперь твой черед, — Ларин приложил немало усилий, чтобы его голос звучал уверено. Его злость исчезла — улыбку Хованского сложно было назвать злобной. Юра стоял очень близко, и Ларина переполняли эмоции. Он был рад, что встретил достойного противника, но абсолютно обескуражен собственными чувствами к нему. Он чувствовал тягу к нему, и бороться с этим было сложнее, чем он предполагал. — Кажется, мы оба умеем внушать страх. Но что на счет других чувств? — Хованский наклонился, говоря это, и шею Ларина обожгло его дыханием. Только сейчас Дима понял, что Юра определенно ощущал двойственность его чувств, и был вовсе не прочь использовать это. — Чувства являются помехой. Их нужно держать в узде, ибо для таких как мы они смертельно опасны, — сказал Ларин куда-то в плечо Хованскому. — Значит, ты непоколебим, — с усмешкой сказал Хованский, отодвигаясь и заглядывая Ларину в глаза, — Однако я думаю, что могу заставить тебя не сдерживать некоторые чувства. Усмешка Юры заставила сердце Димы пропустить удар. Он промолчал, упорно смотря Хованскому в глаза. — Я не считаю эмоции и чувства слабостью. Их лишь нужно направлять в правильное русло, и тогда они будут служить достижению целей, — продолжил Хованский. — Ты ведь догадываешься, какие мои чувства и для каких целей могут служить? Ларин не привык молчать. Он давно отвык от чувства смущенности. Но сейчас он не мог заставить себя вымолвить и слова. Его захлестывала ненависть к Хованскому, однако он вместе с тем он чувствовал невольно восхищение. И желание. Желание подчинить себе человека, который так просто мог заставить его ощущать давно забытые эмоции. — Кажется, мы зря тратим время, — Юру утомило ожидание, пусть молчание Ларина и было во многом красноречивее слов. Он наклонился и дотронулся до губ Ларина. Дима вздрогнул, но не отодвинулся. Он не мог не ответить на поцелуй. Происходящее воспринималось им как нечто давно предрешенное. Кажется, они оба даже не были удивлены таким поворотом событий. Ларин углубил поцелуй, стараясь вернуть превосходство, утерянное им во время диалога. Он впился ногтями в плечи Хованского, заставив того сдавленно зарычать. Длинные пальцы Юры растрепали аккуратно уложенные волосы Димы. Он сильно потянул их назад, заставив Ларина отстраниться. В глазах последнего была видна с трудом сдерживаемая страсть. Усмешка исказила правильные губы Хованского. — Неужели тобой так легко можно… — Дима не дал ему закончить. Он толкнул его на кресло и сел сверху, целуя и ставя засосы на шее Хованского. — Я принимаю твои правила, — хрипло сказал Ларин. Хованский хотел было что-то сказать, но Дима сразу же укусил его нижнюю губу, заставляя его застонать. — Играй по правилам, — сказал Ларин. Смущенность и неуверенность остались для него в прошлом. Он был поглощен желанием. Все то, что он столь тщательно скрывал, вышло наружу и он не хотел даже пытаться сдерживать себя. Хованский был удивлен проявленной Лариным страстью. Он не любил, когда его заставляют замолчать, но сейчас все действия Димы воспринимались как некое откровение, так что он решил позволить ему руководить происходящим. Пока что. Через некоторое время Ларин увел Хованского в спальню, где тот уже перестал проявлять терпимость.

***

Они боролись. Схватка была как на политическом ринге, так и здесь, в маленькой душной квартире. Только здесь они были откровеннее. Страстнее. Для них обоих это было чем-то правильным и необходимым. Они боролись за первенство как в сексе, так и в словесных баталиях. Но бывали и другие минуты. Минуты, когда они растворялись друг в друге. Они понимали многое без слов. Им не нужно было касаться друг друга. Хватало просто нахождения в одной комнате. Здесь они были собой более, чем где-либо и с кем-либо. Однажды Ларин принес мольберт и кисти. Он не рисовал уже много лет, но почему-то решил, что здесь это станет возможным. Юра даже не выразил удивления — лишь усмехнулся. Когда в тот вечер Дима закончил эскиз, Хованский несколько минут внимательно рассматривал нарисованное, а после сдержано сказал, что выглядит в общем и целом неплохо. После этого Ларин каждый раз пытался завоевать похвалу выше этой, что, к его удивлению, оказалось вполне осуществимым. Комплекс, столь давно росший в нем, отступил. Хованский видел это и не мог отказать себе в удовольствии хвалить работы Ларина — улыбка Димы была слишком обаятельна. Хотя, конечно, себе он давал другое объяснение: Дима находился в определенной зависимости от его мнения, а это было некой победой для него. Часто они сидели друг напротив друга в абсолютной тишине. Ларин задумчиво смотрел на бокал вина, Хованский пил пиво (другие алкогольные напитки он считал излишком, показателем буржуазии) и наблюдал за Димой, улыбаясь, когда ловил его взгляд на себе. Атмосфера не была накаленной, она была скорее вязкой, словно болото. И обоих затянуло в эту трясину. В этой тишине, в этих продолжительных взглядах друг на друга была та степень интимности, которой ни у одного из них не было до этого и не будет после. Среди людей, которых они считали куда менее достойными, Хованский и Ларин нашли друг друга. Это нельзя было назвать любовью. Это была скорее зависимость. Зависимость, объясняющаяся очень просто — Ларин был единственным, кто мог понять Хованского, а Хованский был единственными, кто мог понять Ларина. Обо хотели подчинить друг друга, но оба не хотели проигрыша оппонента, ведь это означало бы, что он такой же, как остальные, также не был достоин внимания. Ларин продолжал считать это слабостью. Каждый раз, выходя из квартиры, он чувствовал, что ненавидит Хованского, что ненавидит свои чувства к нему. Но каждый раз возвращался. Каждый раз пытался высказать свою ненависть в колких словах, рваных поцелуях и грубых касаниях, похожих на удары. Однако после не мог не наслаждаться тишиной, в которой все было понятно без слов. Не мог не видеть отражение своих самых потаенных мыслей в глазах Хованского. Не мог не чувствовать связь, которая куда сильнее, чем все, что он знал прежде. И он возвращался. Каждый раз убеждая, что это ради борьбы. И каждый раз в глубине души понимая, что нет.

***

12. Ровно столько встреч видела квартира в Люблине. Лиепа и Кузьма, единственные люди, отдаленно понимающее происходящее, каждый раз думали, что эта встреча — последняя. Но главы стран находили время для свиданий. Однако естественно, что долго это продолжаться не могло. Более десяти дней, проведенных вместе, целый год тайных встреч — все это и так было непозволительной роскошью. И Хованский, и Ларин понимали это. В тот вечер они говорили куда меньше, нежели обычно. Оба предчувствовали, что эта встреча станет последней. Дороги их империй расходились. Назревало противостояние. Между тем в их отношениях впервые чувствовалась не столько борьба, сколько нечто иное, понятное лишь им. Пожалуй, это можно было назвать нежностью. Ни Дима, ни Юра не сказали этого тогда, но они были благодарны друг другу. Ларин впервые рисовал, отвернув мольберт от Хованского. Закончив, он позвал Юру. — Возьмешь на память? — Дима хотел, чтобы слова прозвучали грубо, но его голос сорвался. Он все еще пытался доказывать свое превосходство и именно этим мотивировать свои поступки. Но на сердце была тоска, которую сложно было объяснить. Вероятно, это послужило и вдохновением. На картине был набросок комнаты, которая стала для них убежищем. — Конечно, — Хованский улыбнулся. В отличии от Ларина, он и не пытался казаться безэмоциональным. Конечно, ему были неприятны собственные чувства к Диме, но Юра знал, что бороться с ними бессмысленно. Забирая картину, он невзначай коснулся пальцев Ларина и задержал руку в таком положении дольше положенного. Дима видел, как исказилось лицо Хованского при этом. — Кажется, в этой игре мы оба проиграли, — тихо сказал Ларин, — Но, полагаю, у тебя будет шанс доказать свое превосходство. Ты понимаешь ситуацию не хуже меня. Я буду оттягивать нападение так долго, как смогу. Но в случае войны пощады не будет, ты знаешь. Хованский не ответил. Его глаза, как и в самую первую их встречу, прожигали Диму. Молчаливый обмен взглядами, приносивший обычно удовлетворение, сейчас казался пыткой. Не выдержав, Хованский дотронулся до губ Ларина, но, даже не поцеловав, отпрянул. — Кажется, это перестало быть игрой, — скопировав тон Димы, сказал он. — Хватит, — Ларин положил руки на шею Хованского и поцеловал его. Так, словно вновь сражался. Кусая губы и царапая ногтями кожу. Словно хотел доказать, что ничего не изменилось. Но Хованский чувствовал, как дрожит его тело. Как судорожно он прижимается к нему. Юра разорвал поцелуй и, не глядя Ларину в глаза, обнял его. Этого они не позволяли себе никогда — объятия далеки от сражения, к которому они так стремились. Однако сейчас это ощущалось правильным. Ларин замер. Хованский сдавленно вздохнул. В таком положении они оставались довольно долго, хотя для них прошло лишь мгновение. Юра понимал, что нужно уходить. Понимал, что с каждой секундой сделать это все сложнее. Неимоверным усилием воли он отстранился. Перевел взгляд на картину, которую все еще держал в руке. — Спасибо, — голос Юры был непривычно глухим, — Спасибо. Хованский повернулся и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Ларин слышал, как нервно он отпирал замок. Слышал, как он медленно и тяжело шел по скрипучей лестнице. Слышал, как по-русски бросил что-то Кузьме, ожидавшему его внизу. Подъехала машина. С глухим рычанием она двинулась вперед, увозя Сталина. Ларин не двигался еще несколько минут, вслушиваясь в тишину. Он чувствовал, как глубоко ненавидит Джугашвили. И как зависим от Хованского. Дима окинул взглядом комнату. Знакомые стены начинали давить. Трещины, изученные Лариным столь тщательно, стали образовывать чудовищ, приближающихся с каждой секундой. Его руки дрожали. Дима все еще ощущал пальцы Хованского на своих плечах. Чувствуя, что дыхание сбивается, Дима пересилил себя и вышел из квартиры. — Хованского больше нет, — глубоко вздохнув, прошептал Гитлер. «И Ларин тоже не существует более, » — продолжил мысленно он.

***

У Сталина, как и у любого могущественного человека, было немало сейфов и секретных хранилищ. Однако, более всего он беспокоился о небольшом сундуке, который перевозил с собой постоянно. Молотов несколько раз замечал, как Джугашвили смотрит внутрь него подернутым дымкой взглядом. Только посмертно стало известно, что содержимое не было чем-то особенным — всего лишь картина. Гитлер по возвращению в Рейх никоим образом не изменился. Лишь поручил Карлу Вернету проведение опытов над гомосексуалистами. «Это определенно болезнь. Нация должна быть избавлена от нее как можно скорее, » — твердо говорил он.

***

Соседи почти не видели Хованского и Ларина. «Циркачи, что уж там. У них гастроли часто, должно быть,» — говорили они. Однако, исчезновение мужчин было замечено. Некто пустил прелюбопытный слух касательно этого. Будто бы они выступали дуэтом, но не были довольны этим. Оба хотели сольный номер. Каждый из них считал, что лучше напарника и всеми силами пытался это доказать. Привело это к тому, что они тронулись рассудком. Поговаривали, что между ними завязалась драка и они смертельно ранили друг друга. Тем и объяснялась их пропажа. Хованский и Ларин были мертвы.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Реклама: