Он улыбается

      Юкио — Юкио, у которого с детства эмоциональный спектр меньше, чем у кирпича! — улыбается. Улыбается непривычно много и искренне.       Улыбается Рину.       У Рина внутри всякий раз что-то лопается от восторга, и за ребрами разливается яркое и горячее. Ему нравится смотреть, как у Юкио сияют глаза, когда он забывает про осанку, расслабленно откинувшись на спинку стула, и небрежно откладывает очки на край стола, тихо что-нибудь рассказывая — иногда про работу, но чаще нет, и это тоже открытие. Иногда Рину кажется, что Юкио не оживший доспех, умеющий быть только серьезным и деловым, а обычный мальчишка, который любит фруктовый лед. Как Бон. Как сам Рин.       Если улучить момент, то можно спереть его очки со стола и натянуть себе на лоб, сунув дужки за оттопыренные кончики ушей и затаив дыхание: Юкио выше, голова у него шире, поэтому оправа Рину великовата и сползает. Когда Юкио решает, что сегодняшний лимит вечернего чая исчерпан, он растерянно шарит ладонью по столешнице, оборачивается на Рина и снова улыбается — почти незаметно, самыми уголками губ — за плечо пригибая его к себе. Он подслеповато щурится, и Рин перестает дышать на эти бесконечные несколько секунд, которые требуются Юкио, чтобы выпутать очки из его волос, потому что тот рассеянно — будто нарочно, на самом-то деле — задевает кончиками пальцев шею, скользит по щеке, мимолетом поглаживает край уха, примериваясь к дужке, и кожа от этого загорается. Рин почти уверен, что его шея под руками Юкио плюется родимым синим пламенем, серьезно.       Ему не хочется думать, сколько в этом всем сухого расчета.       Потому что для Юкио это работа. И если вечером и ночью Рин еще может сделать вид, что его это не волнует, то утром предательская мысль колет изнутри особенно остро и горько. Забыть не выходит ни на минуту.              Когда Юкио в темноте касается его губ, внутри щелкает, и Рин разрешает себе не думать. Он превращается в сплошной оголенный нерв, в единственное ощущение чужой кожи, весь Рин — ладонь Юкио у него на спине, весь Рин — его пальцы чуть выше колена, весь Рин — плавное скольжение руки по голому животу. Юкио прячет лицо у него в изгибе шеи, тычется носом под ухо, вжимается медленно и тяжело, и Рин закидывает голову назад, чуть не прокусывая себе губу выпирающими клыками. Юкио каждый раз это замечает — уже выучил и ждет, небось — и целует его так, что противиться невозможно. Да и не хочется, честно говоря.       Давным-давно не хочется.       Рин раскидывается по кровати, грудь ходит ходуном, гоняя воздух внутрь-наружу, очень жарко и тело не слушается — и Юкио зачем-то нависает сверху, слегка придавливая своим весом, вжимается лбом в лоб, скользя от испарины, целует его лицо: веки, скулы, кончик носа, линию челюсти. Когда он наконец-то прикасается к губам, Рин потерян уже настолько, что раскрывается навстречу сильнее, чем может — даже ребра, кажется, трескаются, распахиваясь до самого позвоночника. Единственная мысль — осторожнее с зубами. Юкио не любит, когда он кусается, хотя и молчит — Рин просто совершенно не выносит этой расстроенной укоризны в его глазах, пока тот отирает губы от темных капель.       У Рина голова идет кругом, темнота смешивается с темнотой, в ней можно различить черты лица Юкио, можно нащупать глазами контуры его руки, но проще всего — идти на тепло. Когда Юкио устраивается рядом, Рин подкатывается ему под бок почти машинально. Он все еще отключен от реальности и прежде, чем к нему возвращается возможность соображать, обычно успевает провалиться в короткую густую дремоту минут на двадцать, чувствуя тяжелую руку у себя на плече.       Рин открывает глаза, привыкшие к темноте. Он бережно накрыт одеялом по подбородок, сзади лежит Юкио и, кажется, спит. Рин вздыхает и спускает на пол одну ногу, собираясь идти к себе в кровать, но тут на живот ему ложится чужая ладонь, утягивая назад, ближе к стене, ближе к Юкио, под теплое одеяло, и сухие горячие губы тычутся в шею:       — Спи уже, сколько можно. — Рин зевает во всю пасть, чувствуя, как мышцы предательски наливаются расслабленной тяжестью. Юкио вздыхает полусонно ему в загривок — мурашки так и сыплют по коже — и строго продолжает: — Будешь опять вареный. Только попробуй потом заснуть у меня на фармакологии.       — Или что? — снова зевает Рин, сдаваясь и поворачиваясь на другой бок, к нему лицом, утыкаясь носом в плечо и глубоко вдыхая: тот по-особенному пахнет теплом и домом. — Ты мне ничего не сделаешь, а если будешь опять тыкать в меня пистолетом, я обижусь, — мямлит он неразборчиво, уже засыпая. Юкио молчит какое-то время, и Рину наверняка уже просто снится, что он признается:       — Да у меня рука не поднимется, дурак.              Рин просыпается один — Юкио всегда встает раньше и уходит куда-то по своим делам. Он бесцельно пялится в потолок, с почти философским спокойствием ожидая, когда его накроет: впору делать с самим собой ставки, из-за чего его подкосит сегодня.       Это оказывается чертова подушка.       Рин поворачивается на бок, попадая в нее носом, машинально вдыхает и… все. Подушка пахнет Юкио, отчетливо и неизбежно, и на Рина волнами накатывает все сразу: чужие очки на лбу, пальцы на бедрах, губы на шее… и абсолютное ощущение окутывающего ласкового тепла во сне, когда чувствуешь рядом другого человека, и не просто другого, а правильного. Родного.       Есть много слов, которые Рин может вписать в графу «первопричина». Работа. Обязанность. Долг. Совесть. Приказ. Договоренность. До тех пор, пока Юкио всем собой вышибает из Рина болезненную звонкую черноту, Рин вроде как должен стоять смирно и не жаловаться. Потому что, казалось бы, какая разница, почему именно Юкио это делает?       Разница есть, и это самое отвратительное.       Потому что Рин не хочет, чтобы это была работа-долг-обязанность-договоренность. Он хочет, чтобы это было просто желание — самое простое и обыкновенное желание прикасаться к близкому человеку, — но этого, понятно, не будет. Ни-ког-да.       Рин беспомощно пялится в потолок, теребя холодный кончик острого уха.       На кухне руки все делают сами — Рин даже не смотрит, что именно достает с полок, куда и сколько кладет, что ставит на огонь, и это хорошо, потому что если бы он в таком состоянии задумывался над процессом, то результат было бы невозможно есть, а ему нравится, когда Юкио хвалит его стряпню. Так и подмывает попробовать отвлечься готовкой, но Рин знает, что ничего не выйдет.       Он снимает сковороду с огня и прямо так, через бортик стряхивает содержимое на тарелку и только потом замирает на мгновение. Оказывается, он почему-то приготовил оладьи.       Да потому что Юкио любит оладьи, и это ясно, как божий день.       Рин подскакивает на месте и рычит раненым зверем, выворачиваясь и чуть не обжигаясь о еще не остывшую плиту, когда чувствует руки на поясе и прикосновение губ к виску. Юкио поправляет очки в недоумении, Рин следит, как его лицо постепенно застывает, принимая привычное выражение режима ожидания: «Я Юкио Окумура, и ты идешь в задницу, потому что у меня нет на тебя времени». Он медленно выдыхает, стараясь успокоиться: в конце концов, Юкио наверняка просто хочет сделать, как лучше. Может, он думает, что если поддерживать эту бесплодную иллюзию отношений круглые сутки, то необходимая часть будет даваться Рину легче.       — Не трогай меня, пожалуйста, — отчетливо просит Рин настолько спокойно, насколько это вообще возможно. Лицо Юкио слегка вытягивается.       — Тебе неприятно? — уточняет он почти деловито, таким тоном в столовке спрашивают, нет ли у вас аллергии на петрушку, и Рин медленно кивает. Это ложь, но, пожалуй, наиболее близкая к правде. И наиболее далекая от нее одновременно. Юкио отрывисто кивает сам себе и разворачивается спиной, нервно поправляя воротник рубашки.       Рин машинально берет с тарелки оладью и пихает ее в рот, но как только за Юкио захлопывается дверь, с неожиданно вскипевшей злостью вышвыривает остальные в мусорное ведро. Оладьи, сволочи, получились идеальные, и это почему-то обидно до слез.              — Я думал, вы уже выяснили отношения, — удивленно тянет Конекомару, глядя вслед прямой спине Юкио. Рин хмурится, поднимая на него глаза. Тот неопределенно пожимает плечами, крутит здоровенной головой на тонкой шейке: — А вы так смотрите, будто сейчас съедите друг друга живьем.       — А, не парься, разберемся как-то, — отмахивается Рин, собирая сумку, и Конекомару отходит к Бону.       — Так и пожираете друг друга глазами какую неделю, — сладко пропевает Шима вполголоса, и Рин подскакивает, глядя на него перепуганно. Шима смеется: — А, не парься, он не понял. Бон вот понял бы, но он не замечает — и не заметит, слишком на себе сосредоточен. А Конеко-сан не поймет. Он мог бы догадаться, но не захочет. Так он устроен: ему проще не замечать, чем потом расхлебывать.       Шима дергает Рина за руку, чтобы тот встал со стула и они могли, наконец, выйти из класса.       — А ты? — настороженно уточняет Рин, и Шима довольно склабится:       — Ха, да у меня нюх на такие вещи. Ну и как, голубки, потрахиваемся, а? — он многозначительно дергает бровью, и за ту театральную паузу в три секунды, что он выдерживает, Рин успевает решить, что треклятый недосуккуб уже стал достоянием общественности, но тут Шима хлопает его по плечу, хохоча, и у него наконец-то получается вдохнуть: пронесло.       Следом за этим очень хочется побиться об стену. А лучше свернуться клубочком и забиться к кому-нибудь под бок. Проблема в том, что единственная кандидатура — Юкио, но тут точно ничего не получится.              Вечер проходит в напряженном молчании, и Рин едва может дождаться ночи — и в то же время почему-то не хочет, чтобы она наступала. Будто предчувствие бьется о легкие: что-то пойдет не так.       И оно, черт, идет не так.       Юкио садится на свою кровать, и Рин, встав рядом, начинает ослаблять галстук, но Юкио останавливает его движением руки и лезет в карман плаща, перекинутого через спинку стула.       — Держи, — коротко говорит он и отдает Рину пузырек с настоем. — Это должно… сдерживать тебя. Попробуй продержаться на нем, сколько сможешь.       Рин выпивает безвкусную жидкость залпом и, развернувшись, отправляется к себе в постель. Внутри ширится звенящая чернота, придушенная, придавленная зельем, но все равно пожирающая его изнутри сотнями острых зубов. Обычно в груди было тепло и тихо, никакого эха, как пухом набито, и Рин уже отвык от этого оглушающего ощущения топящей мглы.       Утром нужно поговорить с Юкио.              Утром Юкио нет. Он не появляется на завтрак, Рин не может найти его в коридорах, переходах, на улице, в столовой — его просто нет. Рин уже готов идти к Мефисто, когда его неожиданно ловят за плечо:       — О, я тебя обыскалась! — радостно сообщает Шура.       — Где Юкио? — Шура моргает несколько раз и медленно открывает рот; Рин в своей голове уже успел ее убить за эти нескончаемые секунды:       — А он тебе не сказал? Он на миссии. Кажется… в Агре? Или Мумбаи? Забыла. — Рин чувствует, как внутренности уходят в пятки. Уехал. Как? Как вообще? Он его… бросил? — Так вот, он просил передать тебе это. Сказал, ты знаешь, что с этим делать.       Шура пихает ему звенящую коробку и, подозрительно на него глянув, скрывается за поворотом. Рин поднимает крышку: ну конечно же. Ровные ряды таких же пузырьков, как и тот, что дал ему Юкио вечером, а на внутренней стороне крышки — аккуратная надпись: «1 р/сутки», и Рин очень хочет думать, что Юкио, с оглядкой на его криворукость и манию ронять все бьющееся на пол, сделал с большим запасом, потому что в коробке двадцать восемь пузырьков, а за месяц без Юкио Рин попросту загнется. Уже послезавтра подохнет от тоски в темном углу, на самом-то деле.              Проходит две недели. Настой помогает держать себя в руках, но Рин все равно бродит, как в тумане, ни на что не реагируя и стараясь не смотреть ни на кого — он боится сорваться.       В начале третьей недели Рин перебирается на кровать Юкио — она вся пахнет им, можно уткнуться носом в подушку и раствориться в этом запахе, не думая ни о чем.       Рину хочется думать, что проблема в демоне, а не в нем самом.              Рин идет по аллее, опустив голову и загибая пальцы, пересчитывая в… какой раз? Пятый? Двадцатый? Стотысячный? Юкио нет уже две недели и три дня, две недели и четыре дня, две недели и…       — Рин!       Он едва успевает подставить руки: Юкио валится на него мешком так, что они оба чуть не падают, и Рин дышит заполошно, прижимая его к себе. Юкио вцепляется пальцами в его лопатки, и Рин осторожно гладит его по спине, глубоко вдыхая: он здесь. Все будет хорошо.       — Как ты? — тихо спрашивает он, и Юкио едва заметно дергает головой — молчи. Все потом. Все потом, — соглашается Рин, незаметно прикасаясь губами к его волосам, чувствуя, как сердце стучит в горле, рождая эхо в заполняющей грудную клетку черноте.       Юкио дрожит, мелко, Рин замечает, что он весь холодный и его едва держат ноги, и что-то сжимается у него внутри.       — Юкио, ты в порядке? Плохо выглядишь. Тебе бы к доктору, нет? Юкио? — взволнованно зовет он севшим голосом. Потерял сознание, — проскальзывает паническая мысль, но нет: Юкио продолжает цепляться напряженными пальцами за его спину.       — Я в норме, — выдавливает он, и Рин немного выдыхает — по крайней мере, он говорит связно и, в общем, уверенно. Юкио плотнее прижимается щекой к его шее и просит шепотом, как будто стыдится этого: — Дай мне постоять так немного. Я сейчас приду в себя.       Рин, прижимая его к себе одной рукой, воровато зарывается второй в волосы, перебирает, поглаживая затылок, и осторожно склоняет голову, касаясь их носом и неслышно вдыхая — почему-то сейчас можно все, за просто так, и он не может не.       Нос щиплет от острого свежего запаха святой воды, но за ней легко можно различить самого Юкио, и у Рина от этого предательски слабеют колени. Еще один такой выверт — и они оба на гравий повалятся, Боливар не вынесет двоих. Юкио медленно расслабляется, расцепляет пальцы, болезненно впивавшиеся едва не до синяков — Рин не удивится, если к утру у него на спине будут пятипалые крылышки, серьезно, — и мягко проводит по лопаткам раскрытыми холодными ладонями, будто извиняется. Рин задерживает дыхание, ожидая, что вот сейчас Юкио выпрямится и все закончится, но тот только обнимает его за пояс, и в животе разливается что-то теплое. Рин, не сдержавшись, трется щекой о волосы, гладит кончиками пальцев затылок, не соображая толком ничего — и это опасно, черт, смертельно опасно, он не объяснится и не рассчитается с Юкио никогда, если Юкио сейчас неожиданно придет в себя и задастся вопросом, а какого хрена, собственно, происходит.       — Еще минуту. Я сейчас, — обещает Юкио тем же прерывистым шепотом, и Рин снова незаметно скользит по его волосам губами — как крадет.       — Да хоть сто лет, — вырывается прежде, чем он успевает подумать, но Юкио не переспрашивает. Он наконец-то перестает наваливаться на Рина и встает ровнее — у того в животе скручивается холодный узел, потому что сейчас он выпрямится и уйдет, но Юкио медленно прижимается лбом ко лбу, не выпуская его из объятий, и внутри снова стремительно теплеет и поджимается к горлу. Он от этих перепадов температур сейчас в обморок упадет.       Одна рука Рина остается у Юкио на спине, вторая съезжает на шею под ухом, и он безотчетно поглаживает его щеку большим пальцем, заглядывая в расплывающиеся от близкого расстояния глаза.       В следующий момент Рин чувствует, как его губы касаются чужих, и панически вдыхает носом: да он же за это убьет себя сам, а потом Юкио убьет его тоже, потому что чертА, до которой можно было бы отбрехаться, только что была перед глазами — а теперь все, осталась где-то далеко за спиной, и дальше только допрос с лампой в лицо и смертный приговор.       Ему чудится какое-то ответное движение, и Рин испуганно дергается — Юкио, небось, ему сразу полморды отгрызть собрался за такие фокусы.       Юкио отшатывается мгновенно, отлетая от него, как от магнита с одинаковым полюсом, и где-то в груди трещит и ломается от того, как он смотрит: болезненно и дико. Рин где-то видел это выражение, только не помнит, где.       — До вечера, — выпаливает Юкио, резко разворачиваясь на каблуках, и Рин едва успевает ухватить его за руку. Тот шипит, и Рин только теперь замечает, что рукава плаща закатаны до локтей, а предплечья расцарапаны в кровавое говно; он как раз заехал пальцами в глубокую ссадину.       — Только попробуй сбежать, придурок, — почти с угрозой произносит Рин, машинально поднося чужую руку ко рту и дуя на задетую рану. Юкио пялится на него, приоткрыв рот. — Я тебя из-под земли достану, а сам не достану — Амаймона попрошу, земля — это по его части.       — Я думаю, мы обойдемся без третьих лиц, — откликается Юкио севшим голосом, все еще зачарованно глядя на то, как Рин, бережно удерживая его руку за запястье, увлеченно дует на предплечье, едва касаясь губами кожи. — Ты… понимаешь, как мы со стороны выглядим, да?       Рин поднимает на него недоуменный взгляд, хлопает глазами и поспешно выпускает его руку, смущенно отворачиваясь. Юкио исчезает почти мгновенно, будто боится посмотреть ему в лицо.       В зеркале он видел то выражение, — неожиданно понимает Рин. К чему бы это?              — Юкио, погоди, есть разговор, — неловко окликает Рин поздно вечером, когда тот встает из-за стола — у Юкио перебинтованы руки от локтей до запястий, и он снова главный. Как будто ничего не случилось — там, на узенькой аллейке в обход корпуса. Это почти обидно.       — Да? — Юкио смотрит на него настороженно, как будто один из них — тикающая бомба, но он пока не знает, кто именно.       — Я… — слова застревают в горле, царапаются, и Рин чувствует, как краснеют острые кончики ушей — позорище, пока они были круглые, за ним такого не водилось. — Я не хочу пить настойку. Если это возможно, конечно.       Юкио отворачивается, и его голос из-за болезненно прямой спины звучит глухо:       — Что, это даже хуже, чем спать со мной?       — Да что угодно хуже, чем спать с тобой! — вспыхивает Рин и тут же готовится провалиться под землю; Юкио снова разворачивается, всем корпусом, ошарашенный и какой-то растерянный. — А ну сядь на место, — глухо требует Рин, пиная ногой ближайший стул, и Юкио даже не возражает, послушно опускаясь на него и все еще пораженно растирая лицо ладонью. — Ну? Мне за лампой-допросницей идти?       — Подожди… Я… правильно тебя понял? — медленно переспрашивает Юкио, и Рин зло отворачивается: от обиды на себя хочется пойти и повбиваться кулаком в стену эдак с полчасика.       — Откуда я знаю, что ты там понял? — огрызается он и вздрагивает, когда Юкио осторожно притрагивается к его колену.       — У меня… не стыкуется одно с другим, — поясняет тот, запинаясь. — Я думал, тебе противно. В том смысле, что ты сам сказал, что тебе неприятно, тогда, утром на кухне, перед тем, как я уехал, и… А сейчас…       Рин подтягивает колено к себе, упираясь в него лбом. Отлично, супершпион из него никакой, если он так быстро колется.       — Это неправильное слово. Я вряд ли могу толком объяснить. Просто, понимаешь… это твоя обязанность, и я об этом знаю, но если вечером я как-то могу об этом не думать, то утром… Отвратительное ощущение, честно говоря. Все хорошо ровно до того момента, как я вспоминаю, что это, вообще-то, не по-настоящему. Отстой, не советую так вляпываться.       Он сидит, закрыв глаза и спрятав лицо в сгибе локтя, улегшись на стол. В созданной темноте слышится шорох ткани, и кто-то осторожно берет его свободную руку в свою — ладонь у «кого-то» на этот раз, слава Богу, теплая и сухая, потому что этот «кто-то» уже не выглядит, как смерть с разодранными руками, и идет на поправку, Господи, хоть что-то.       Юкио прислоняется к его ноге, кладет подбородок на колени — видимо, сидит перед ним на корточках, Рину не хочется проверять: если он откроет глаза и посмотрит Юкио в лицо, то точно сдохнет.       Он вздрагивает, когда Юкио целует его костяшки.       — Кто тебе вообще сказал, что это не по-настоящему? — тихо спрашивает Юкио, мягко гладя тыльную сторону ладони. В его голосе Рин все еще отчетливо слышит боязливое недоверие — а правда ли это происходит? — Назови мне имя, и я откручу сволочи голову.       — Ты сейчас серьезно или просто потому, что нужно… — начинает Рин, все-таки глядя ему в лицо и чувствуя себя ужасно глупо, и Юкио смотрит на него с укоризной:       — Я серьезно, поэтому если ты — нет, то сейчас самое время мне об этом сказать, пока я не наделал глупостей. — Юкио поднимается на ноги, осторожно сжимая его пальцы в своих и нависая над Рином.       — Я не могу опять это сказать, я и так загорюсь сейчас просто, — сипло сообщает Рин в ответ, и Юкио с улыбкой наклоняется к нему.       — Я надеюсь, на этот раз ты не будешь дергаться и вырываться? — выдыхает он Рину в губы, и тот, поплывший и уже плохо соображающий просто от этого, обнимает его за шею:       — Это когда это я дергался?       — Сегодня, — Юкио мягко скользит пальцами по его щеке, глаза у него сияют, и Рин отдал бы все что угодно, чтобы они горели так всегда. — Когда я тебя поцеловал.       — Это я тебя поцеловал, а ты сбежал, — фыркает Рин и давит на его шею, пригибая ближе к себе — хотя, кажется, куда уж ближе.       — Давай мы потом это выясним? — шепчет Юкио и наконец-то его целует.              Рин просыпается.       У него на животе лежит рука Юкио, он чувствует спиной его тепло, и от этого так хорошо, что шевелиться не хочется — он боится разрушить очарование момента. Кажется, это первый раз, когда они просыпаются вместе — и Рину хочется думать, что он не последний.       — Проснулся? — спрашивает Юкио шепотом, его горячие губы скользят по шее, и Рин, покрываясь мурашками, находит его руку под одеялом, переплетая пальцы. В груди щемит от непривычной нежности, Юкио неспешно целует его плечи, и Рин, кажется, сейчас расплавится и впитается в простыню.              Похоже, у Юкио какой-то пунктик, потому что ему явно нравится подходить сзади и класть руки Рину на живот, прижимаясь губами к волосам или виску, или обнимать его за плечи, целуя шею — и не то чтобы Рин был против, но он подозревает, что Юкио просто любит чувствовать, что он выше. Рин, на правах старшего, тоже не отказался бы быть высоким, зато так гораздо удобнее откидывать затылок Юкио на плечо, подставляя горло, или прижиматься к нему спиной, греясь в объятиях.       Остаточную неприязнь к оладьям нужно срочно ликвидировать, поэтому Рин берется за них с удовольствием. И даже не вздрагивает, чувствуя чужие руки у себя на поясе — дежа вю сильная штука, на самом-то деле.       Юкио зарывается носом в его волосы, обхватывая Рина за талию и переплетая пальцы, и тот чувствует себя совершенно неприлично счастливым — особенно на фоне того, что проблема суки-суккуба все еще не решена.              — Не чувствую в Вас активного присутствия, — замечает Мефисто, и Рин удивленно поднимает брови.       — Да ладно? — тянет он, неловко почесывая шею. Мефисто пожимает плечами:       — Пытались как-то бороться? — Рин задумчиво возводит глаза к потолку. Перерыв подходит к концу, а Юкио ждет его прямо под дверью, и это страшно отвлекает.       — Юкио настой какой-то давал, пока уезжал, а так — нет, не трогали мы его. — Мефисто кивает несколько раз и снова наклоняется к Рину вплотную — тот неуютно ежится от ощущения, что ему обнюхивают каждый капилляр.       — А, сидит, — сообщает Мефисто, отступая, что заставляет Рина выдохнуть с облегчением, — вы его сильно прижали. Сыт, измотан, безопасен. — Он оценивающе осматривает Рина и с намеком добавляет, очевидно, получая от этого удовольствие: — Ах, мо-ло-дость.       Рин угрюмо наклоняет голову, глядя исподлобья:       — Я…       — Без подробностей! — обрывает его Мефисто. — В любом случае, постарайтесь зафиксировать это состояние, так ликвидировать суккуба будет гораздо проще. Свободны.              Камики визжит, когда вызванная ею тень врезается в Рина с разгона, как скоростной поезд.       Рин приходит в себя на полу. Над ним склонился хмурый Нейгауз, Камики, вся бледная, стоит рядом, а Шиеми придерживает его голову на весу.       — Как ты? — участливо спрашивает она, закрывая бутылочку с резким запахом и отдавая ее Нейгаузу.       — Я-то нормально, а… этот? — Рин вопросительно смотрит на Нейгауза, чувствуя себя неуютно: он хоть и сын Сатаны, но тоже человек, и разводить в своем теле хостел для демонов что-то не хочется.       Нейгауз с неудовольствием ведет плечом.       — Убрался. Сам. Еще не знаю, как так получилось. — Рин откидывается обратно на пол с неожиданным облегчением:       — Скомпенсировался.              Юкио зажимает его в какой-то подсобке, не дотерпев до общежития, и целует взахлеб после того, как Мефисто подтверждает, что суккуба правда больше нет, и Рин только тогда чувствует, как ему было страшно все это время.       — Эй, чего ты боишься? — спрашивает Юкио шепотом, касаясь губами его уха.       — Не боюсь, — Рин безотчетно гладит его запястье, и Юкио хмыкает:       — Ну боялся. — Рин мнется, и Юкио неожиданно фыркает, раздраженно и вместе с тем — с непонятной нежностью в голосе: — Ничего не могло измениться, дурак.       — Да я понимаю, но… — начинает оправдываться Рин, но Юкио нетерпеливо целует его снова. Хорошо, — соглашается Рин, — без всяких «но».              Рин нарочито медленно обходит учительский стол и садится на край; Юкио смеривает его усталым взглядом, но замечания не делает.       — Ты тут жив вообще? Сколько ты спал? — Рин чувствует себя то ли женой, то ли заботливой мамашей, в общем, какой-то женщиной, и не переложить ответственность по привычке на суккуба не получается.       Юкио неожиданно улыбается, откладывая очки на стол и подпирая щеку рукой.       — Перестань. Не успел с утра тебе сказать, оладьи потрясающие.       Рин хохочет, запрокидывая голову и болтая ногами, и широко улыбается:       — Спасибо. Я пойду, а то мало ли, кто-нибудь начнет распускать грязные слухи, и они испортят твою драгоценную репутацию, — с придыханием завершает он. Юкио аж выпрямляется на стуле, глядя на него с веселым изумлением.       — Ты хочешь сказать, что я трясусь над своей репутацией?       — Репутацией сурового и непокобелимого*… — Юкио прыскает, — …властелина пробирок? — уточняет Рин, с самым невинным видом, не оставляющем сомнений в абсолютно намеренном издевательстве, склоняя голову к плечу. — Конечно.       — Да никогда такого не было, — уверенно заявляет Юкио, вставая со стула и складывая руки на груди.       — Хочешь сказать, тебе все равно, как мы выглядим? — Юкио кивает. — И кто и что подумает? — он снова кивает. Рин весело болтает ногой: — То есть, если бы мы вот прямо сейчас, с открытой дверью и сразу после конца урока, целовались бы у тебя на столе… — Юкио надоедает слушать быстрее, чем он успевает закончить предложение, и Рин, почувствовав, как его дергают вперед за шиворот, в следующее мгновение уже отвечает на требовательный поцелуй, с улыбкой отмечая, что Юкио придерживает его свободной рукой, не давая свалиться со стола.       Шима свистит и улюлюкает от двери, и Рин, хрюкнув, ржет, уткнувшись Юкио в шею.       — Я только сейчас понял, — медленно произносит Юкио полушепотом, и Рин поднимает на него смеющиеся глаза. Юкио снова наклоняется к его лицу, и Рин успевает коротко прихватить его губы поцелуем прежде, чем тот слегка отстраняется. — Ты, паршивец, что, попытался взять меня на слабо?       — Юкио, — нетерпеливо зовет Рин неожиданно низким голосом, притягивая его к себе за лацкан, и от приятно вибрирующего тембра у Юкио вдруг пропадает всякая охота сопротивляться.       — Ладно-ладно, ты победил, — сбивчиво соглашается он, и Рин с удовольствием зарывается пальцами ему в волосы.       Через какое-то время даже зевакам у двери надоедает считать, и они остаются одни.       — Ты опоздаешь на следующий урок, — шепчет Юкио, и Рин ухмыляется, слыша бессильную просьбу в голосе: несмотря на слова, Юкио беспорядочно касается губами его шеи, удерживая горячими руками за талию, и все вместе это звучит как «у меня не получается тебя отпустить, так что, может, у тебя уйти получится, ну пожалуйста?».       — Я бегаю быстро, — безжалостно отмахивается Рин, и Юкио судорожно выдыхает около его уха: ему нравится, когда так царапают затылок.       — Ты сведешь меня с ума, — безнадежно отзывается он, и Рин сладко вздрагивает от того, как его шепот жжет кожу. Кто бы ему год назад сказал, что ледышка-Юкио так умеет, — в жизни бы не поверил.       — Мне обязательно успеть с этим за перемену или ждет до вечера? — уточняет Рин каким-то чужим, хрипяще-обрывающимся голосом и накрывает его губы, не дожидаясь ответа. Юкио коротко стонет, обхватывая его лицо ладонями, и они отключаются, приходя в себя только со звонком.       — Черт, прости, — Юкио виновато отшатывается, и Рин мотает головой, целуя его в щеку:       — Плевать я хотел на Нейгауза. — Он проносится по классу, подхватывая с парты сумку, и на секунду оборачивается у двери, замирая: Юкио так и стоит около стола без очков, встрепанный, раскрасневшийся, с плывущим взглядом, и он не может не засмотреться, хотя бы ради того, чтобы запомнить его таким — на всякий случай. — Эй, Юкио. — Тот поднимает на него глаза, без очков взгляд у него абсолютно беззащитный, и Рин вдруг теряется. — Я…       Юкио неожиданно смеется:       — Я знаю. Я тоже тебя люблю. Беги давай.              Рин влетает в класс, обогнав Нейгауза на лестнице, и ничто не в силах испортить ему настроение — ни громкий шепот Шимы, ни смешки девчонок, ни пересуды за спиной, ни косые взгляды, ни дежурство за опоздание.       Ничто не в силах испортить ему настроение до тех пор, пока Юкио так ему улыбается.