Он улыбается

      Рин угрюмо смотрит в пол, пока Мефисто в свойственной ему бестактной манере объясняет суть произошедшего. Юкио рассеянно кивает, неотрывно глядя на Рина, и думает, что основная проблема — за исключением, конечно, самого суккуба — заключается в том, как объяснить ему, что проблемы-то как раз нет. Потому что Рин, очевидно, считает иначе.       — Эй, — зовет он, стоит им выйти из кабинета Мефисто. Рин угрюмо дергает плечом и отворачивается, зыркнув исподлобья. — Эй, — снова пробует Юкио, поймав его за локоть. Видно, что Рин делает над собой усилие, чтобы не выдрать руку, но вырываться не начинает.       — Ну что еще? — раздраженно спрашивает он, все еще глядя в пол. Юкио вздыхает.       — Ты можешь на меня посмотреть, или я не заслуживаю? — Рин поднимает на него глаза, и его лицо на мгновение принимает ужасно смешное виноватое выражение, но он тут же снова опускает голову. Юкио вздыхает еще раз и делает попытку заглянуть ему в лицо, нагнувшись; попытка проваливается, и он просто садится на корточки.       — Ты что делаешь, — шипит Рин, все еще отчаянно пряча глаза. — Это не может до комнаты потерпеть, нет, чокнутый ты очконафт?       — Может, — нехотя соглашается Юкио и встает, утягивая его за собой. Ладно, хорошо, по крайней мере сильно хуже за пять минут не сделается.       После непродолжительной игры в альтернативные гляделки Рин взлохмачивает собственные волосы отчаянным жестом и резко поворачивается к Юкио лицом.       — Что, ну что ты от меня хочешь?! — стонет он, разбрасывая руки в стороны, как будто отрывает что-то от груди и швыряет на пол. — Извинений? Прости меня, я знаю, что я придурок и не должен был тебя в это втягивать, ну поздно уже, я ничего не могу сделать, прости!       Юкио на мгновение теряется.       — Эй, погоди, — осторожно произносит он, неловко протягивая к нему руку — Рин отшатывается, и Юкио неуютно поводит плечами. — Погоди, я не это имел в виду. Успокойся, ладно? Я, наоборот, пытался тебе сказать, что все нормально. Все в порядке, поверь мне.       Рин бессильно опускается на стул и роняет голову на руки:       — Ну вот куда ты такой вежливый, серьезно? Что тут может быть нормально?       Юкио осторожно касается кончиками пальцев его предплечья, и на этот раз Рин не дергается — это обнадеживает. Он бережно ведет выше, к запястью, пробегает по тыльной стороне ладони и легко, едва касаясь, гладит его по волосам. Хочется… черт.       Это вообще нормально? Влюбиться в собственного брата?       Так вообще бывает?       А то, что они дети Сатаны, дает ему поблажку? Ну, там, склонность к греховной любви или что-то в этом роде.       Господи, как все сложно.       — Что ты делаешь? — безнадежно спрашивает Рин, из-за закрывающих лицо ладоней получается глухо и жалобно. Юкио справляется с тем, чтобы не отдернуть руку от неожиданности.       — Просто так. Нельзя? — Рин неопределенно ведет плечом, и это, видимо, разрешение. — Рин.       — А.       — На меня посмотри.       — Неа. — Юкио пододвигает второй стул и, присев на край, осторожно отводит руки от его лица — Рин даже не сопротивляется.       — Ты вообще слышишь, что я говорю? Все в порядке. Ничего ужасного не случилось.       — Не случилось?! — тут же взвивается Рин, но Юкио терпеливо удерживает его за запястья, не давая вскочить.       — Почему я? — ровно спрашивает он, и Рин стушевывается, ссутуливая плечи.       — Я… ну… не знаю. Помочь-то тут каждый согласится, это ясно, но… честно говоря, мне показалось, что ты поймешь.       — Вот видишь, — Юкио улыбается ему, и Рин замирает, как зачарованный уставившись на него. — Ты прав. Я правда понимаю. Так что ничего страшного действительно не случилось.       — Честно? — переспрашивает Рин с трогательной надеждой в голосе, и Юкио, не сдержавшись, целует его в лоб:       — Честнее не бывает.              Юкио приучается улыбаться (это несложно, стоит только себе разрешить), трепать Рина по волосам (еще проще), называть Рина Рином (чтобы не делать акцента на том, что они братья). И каждый день спрашивает себя, какого черта не делал этого раньше — потому что Рин сияет, как новенькая монетка, и улыбается в ответ, и смеется, и смотрит так, что у Юкио внутри все переворачивается.       Однокашники Рина подхихикивают, но это последнее, о чем он хотел бы думать.       Когда он впервые просыпается с Рином в одной постели, то несколько минут лежит, глядя в потолок, и пытается вместить это в свою реальность. Ощущение Рина под боком такое огромное и яркое, что получается не сразу.       Юкио неслышно вздыхает и осторожно, стараясь не разбудить, выбирается из постели (в которой хочется остаться подольше, чувствуя рядом живое тепло), тихо одевается, запрещая себе смотреть на кровать (на любую из двух), и выходит из комнаты. Чтобы, не сдержавшись, вернуться через минуту, поправить Рину одеяло и еще долго стоять, привалившись к косяку, глядя на него, впитывая картинку.       Как же он влип.              Юкио, наверное, сходит с ума. Или, по крайней мере, пытается выдать желаемое за действительное. Потому что ему настойчиво кажется, что Рин тоже... он не будет говорить, что именно. И еще более настойчиво кажется, что ему не кажется.       А пока что Рин задерживает дыхание по вечерам, стоит Юкио коснуться его шеи в поисках украденных очков, обнимает в ответ, стонет, запрокидывая голову, старается не кусаться в поцелуи (Юкио ничего ему не говорил, но тот все равно понял) и льнет к нему во сне, утыкаясь лбом в плечо.              Только многолетняя выдержка позволяет Юкио не подпрыгнуть, как ужаленному, и не вылететь из комнаты, когда Рин выворачивается из его рук с перекошенным лицом — внутри все обрывается.       У Рина сразу становится то досадливо-виноватое выражение, которое всегда бывало у него, когда он делал глупость или не мог толком сказать то, что хотел.       Юкио завтра рано утром отбывает на охоту в Бангалор и просто хотел провести с Рином чуть больше времени, прикоснуться к нему лишний раз, обнять. Рин, очевидно, был против. Ладно, хорошо.       Ладно.              — Я Раджаникант, — говорит высокий индус с сухим морщинистым лицом, протягивая ладонь для рукопожатия. — Можно Радж.              Они сидят в полумраке, луч тусклого оранжевого света, пробивающийся в щель между тяжелыми пыльными гардинами, падает на лицо Раджа, зажигая его темные умные глаза каким-то новым огнем.       Юкио вдыхает густой запах местных благовоний. Радж курит трубку.       Они знакомы чуть больше недели, но общий враг сплачивает людей: Радж рассказал про свою погибшую жену и двух дочерей, Юкио выболтал всю ситуацию с Рином — за исключением того, что они дети Сатаны, конечно.       — Ты сильно его любишь, — кивает Радж, затягиваясь трубкой. — Это хорошо. Это свет. Когда тяжело, свет спасает. Запомни это.       — Спасибо, — глухо фыркает Юкио. Радж пристально смотрит ему в глаза и, хотя Юкио, в отличие от него, сидит в самой темной части комнаты, кажется, что его видно, как под прожектором.       — Запомни, — повторяет Радж и отворачивается. Юкио опускает веки. И видит Рина.       Хочется завыть.              Юкио приходит в себя в оглушительной боли, не в состоянии разлепить глаза. Рядом слышится плеск воды, на грудь ложится мокрая тряпка. Остро пахнет травами и специями.       — Ты справился, — говорит над ухом голос Раджа. Юкио проваливается в темноту.              На пятый день он просит Раджа его не выхаживать: боль становится невыносимей день ото дня, он все реже приходит в сознание и явно не идет на поправку.       Радж выжимает над его головой тряпку, смоченную каким-то пахучим снадобьем.       — Это слабость, целитель, — строго говорит он, перекладывая руки Юкио. — Собери свою волю. Свой свет. Будь сильным.       — Зачем? — вырывается у Юкио, и Радж на какое-то время замолкает. Готовит что-то еще — Юкио слышит, как стучит пестик в ступке.       — Ради твоего, — хмуро отвечает Радж. — Ты нужен ему. Скажешь, нет?       — Нужен?.. — шепчет Юкио, не открывая глаз. Рин. Рин.       Господи, у него же скоро запас зелья кончится. При условии, что оно вообще помогает.       Нужен. Нужен.       Нужен.              Юкио встает на дрожащие ноги на восьмой день, восстанавливается поразительно быстро по сравнению с тем, что было до этого. Радж смотрит на него с одобрением:       — Свет все меняет.       Юкио с ним согласен.              Перед самым отправлением на него набрасывается пара адских гончих — единственная оставшаяся, он точно помнит, — и Юкио приканчивает их поразительно быстро. Радж улыбается, провожая его. Юкио знает, что он хочет сказать.       Пусть кто-нибудь только попробует помешать ему увидеть Рина.       Даже если Рин не хочет иметь с ним дела. Только бы увидеть.              Он влетает в Рина с разбега, повисая на нем совершенно неприлично и чувствуя, как растворяются силы, как будто собравшиеся только ради этого рывка.       «Только не отталкивай, — думает Юкио, утыкаясь лицом в его шею, — только не отталкивай, ничего не говори, дай мне постоять вот так, умоляю тебя».       Рин что-то спрашивает, и он коротко мотает головой — молчи, пожалуйста, просто помолчи, дай подышать. Тот соглашается неожиданно легко и — Господи — обнимает его в ответ, прижимая к себе.       — Юкио, ты в порядке? Плохо выглядишь. Тебе бы к доктору, нет? Юкио? — зовет он, и Юкио молчит еще немного, по крупинкам собирая силы для ответа:       — Я в норме. — Это сложно, но приходится попросить: — Дай мне постоять так немного. Я сейчас приду в себя.       Боже, боже-боже-боже, Рин почему-то гладит его по волосам и как будто бы не собирается не то что отталкивать, но и в принципе отпускать. Он чуть покачивается, и Юкио наконец замечает, что впивается пальцами ему в спину — это наверняка больно, поэтому он с усилием разжимает руки и кладет Рину на лопатки раскрытые ладони, мягко поглаживая, извиняясь, спускается ниже по спине, осторожно обнимая за пояс: интересно, Рин отстранится сразу же, как только поймет, что Юкио может стоять самостоятельно, или?..       Рин вдруг трется щекой о его волосы, гладит затылок, все еще прижимая его к себе другой рукой, и у Юкио внутри все закручивается в звенящий от напряжения морской узел. Потому что ему снова настойчиво кажется, что Рин… он не будет говорить, что именно. Этот звон, эта опасная безрассудная эйфория, для которой достаточно такой малости, бьет в голову, и не верить ей становится невозможно.       — Еще минуту. Я сейчас, — шепчет Юкио, думая совсем о другом, и едва не стонет с облегчением от ответа:       — Да хоть сто лет. — Теперь Юкио не страшно встать прямо и прижаться лбом ко лбу Рина, не размыкая рук. Рин гладит его лицо, заглядывая в глаза, и Юкио, дурея от его близости, физического истощения и собственных фантазий, решается поцеловать его.       Рин не двигается почти четыре секунды, но вдруг испуганно отшатывается, и Юкио мгновенно выпускает его, отступая. Узел внутри лопается, не выдержав напряжения.       У Рина на лице снова это виноватое выражение, но Юкио не хочет думать, почему. Он хочет сбежать. Как можно быстрее и как можно дальше.       — До вечера, — выпаливает он, но не успевает двинуться с места, остановленный рывком и неожиданной жгучей болью в руке, исцарапанной гончими. Он оборачивается: Рин мгновение выглядит растерянным, пялясь на его раны, а потом говорит:       — Только попробуй сбежать, придурок, — и тянет его руку ко рту.       Время для Юкио останавливается. Нет больше ни боли, ни стыда, ни горечи — только Рин, сосредоточенно дующий ему на руку (выходит откровенно плохо, потому что он слишком близко, даже задевает его руку губами, и воздух не успевает остыть, но он слишком близко и задевает его руку губами).       Прекрати, или я умру.       Не прекращай, или я умру.       — Я тебя из-под земли достану, а сам не достану — Амаймона попрошу, земля — это по его части, — слышит Юкио, как сквозь толстый слой воды, и точно так же слышит свой собственный голос:       — Я думаю, мы обойдемся без третьих лиц. Ты… понимаешь, как мы со стороны выглядим, да?       Рин поднимает на него глаза, выпускает руку, заливаясь краской и отворачиваясь, и волшебство лопается, как мыльный пузырь, выпуская остальной мир и непреодолимое желание Юкио убраться отсюда как можно скорее. И, желательно, не говорить с Рином как можно дольше.              Когда Рин вечером, краснея до корней волос вместе с острыми ушами, почти прямо признается ему в любви, у Юкио в голове не только ни одной связной мысли, но даже не «боже-боже-боже». В барабанных перепонках бьет сплошное «Рин-Рин-Рин».              Утром до него в полной мере доходит, что теперь можно все. Не сбегать до того, как Рин проснется. Не отводить глаза, когда Рин замечает, что на него смотрят. Не давать себе мысленно по рукам, запрещая лишний раз прикоснуться.       Рин стискивает его руку, пока Юкио целует его плечи, и к этому, кажется, можно привыкнуть.