Дорогой Джим!

«Дорогой Джим!»  — Доктор, это глупо! Что за письма к воображаемому другу?  — Из-за этого, как Вы выражаетесь, «воображаемого друга» Вы оказались здесь. К тому же он не выдуман, а всего лишь мёртв.  — Всего лишь мёртв… Итак, «Дорогой Джим! Я пишу тебе по настоятельной просьбе доктора Шнайдера, практикующего психотерапевта, у которого я вынужден наблюдаться последние несколько месяцев из-за усилившихся галлюцинаций и пары нервных срывов.»  — Пишите правду, мистер Холмс, иначе не будет никакого прогресса.  — А Вы прекратите заглядывать через плечо. И, вообще, можно я закончу в одиночестве и в своей палате?  — Как Вам будет угодно, только допишите. «Мы, наконец, вновь наедине и теперь можно говорить правду. О, Джим, теперь я могу говорить тебе всю правду!.. Уже почти год, как я нахожусь в частной психиатрической клинике доктора Шнайдера в Швейцарии, хотя здесь это место предпочитают называть пансионатом. Эту больницу выбрал для меня Майкрофт, но я не сопротивлялся, сознавая остатками рассудка, что погибаю. Пару лет после твоей смерти я умудрялся сохранять спокойствие, но потом… Стоило мне прикрыть глаза, как я видел твою лукавую улыбку, чёрные ресницы, насмешливый взгляд исподлобья… Дорогие ботинки, дорогие часы, дорогие костюмы и всего тебя — дорогого, дорогого, дорогого мне до боли! До дрожи в коленях и влажных ладоней! До плача и до крика! С ночных криков это всё и началось. Мои добрые друзья, конечно же не смогли удержаться от того, чтоб не сообщить Майкрофту о диких воплях, вырывающихся из моего горла каждую ночь… Хотя, постой, я не уверен, что было первым — увеличение доз кокаина или ночные кошмары? Не важно, причиной первого могло стать второе и наоборот, но мы оба знаем, что причина моего помутнения — ты! Ты, ты, ты! В клинику я согласился лечь после того, как меня практически поймали на краю крыши… Да, конечно же той самой крыши больницы Св. Варфоломея. В тот день я изображал выздоровление, т.к. безумно нуждался в дозе, а все ампулы в доме были либо надёжно спрятаны, либо уничтожены, до сих пор не знаю, что они сделали с моими сокровищами (ты бы не поступил так, правда?) Я вышел на улицу, якобы по неотложному делу (оно и в самом деле было, только ничуть меня не интересовало), слегка запутав следы, добрался до своего дилера и пустил по венам долгожданный морфий… Нет, в тот раз, это, кажется, был пошлейший героин. А потом мы стояли на крыше и ветер ласкал наши лица. Я любовался твоими глазами, так забавно меняющими цвет в зависимости от преломляющихся в них лучей солнца. Ты снова взял меня за руку и сказал:  — Тебе не обязательно делать это одному. Полетим вместе! Мне не нужно было спрашивать — куда, мы всегда прекрасно понимали друг друга. Ярость в твоих глазах была отражением моей собственной, когда меня скрутили чужие руки и поволокли прочь от края крыши, лишая надежды на освобождение. Теперь мне с каждым днём легче. Не лучше в медицинском плане (я ещё способен понимать такие простые вещи), а легче. Я вновь закрываю глаза, приняв вечернюю дозу кокаина (одна медсестричка снабжает) и вижу тебя. Только теперь я успеваю перехватить твою руку с пистолетом… В самый последний момент, когда он уже успел коснуться языка, поэтому, когда я целую тебя, крепко держа за запястья, то чувствую во рту привкус металла. Звук выстрела не так оглушителен, как биение сердца в груди. Я целую тебя долго, глубоко и страстно до тех пор, пока тебя не начинает отпускать нервное напряжение, сковавшее тело. Мои пальцы на твоих запястьях медленно разжимаются и ты обнимаешь меня, вместо того, чтобы оттолкнуть. Минуту спустя я уже стою перед тобой на коленях, дрожащими руками расстёгивая молнию на брюках. О, Джим, лишь ты способен понять, как велико наслаждение стоять на коленях для того, кто привык смотреть на всех свысока! Когда ты опускаешься рядом со мной, издав последний низкий стон и, отпустив мои волосы, всё, что я могу, лишь шептать:  — Люблю тебя! Люблю! До безумия, до изнеможения! До потери дара речи! Люблю тебя, Джим Мориарти. Прости меня! Прости меня! Будь живым! Пожалуйста, останься живым! Ну вот, доктор Шнайдер вновь не получит моего «домашнего задания», ведь то, что я могу сказать тебе не предназначено для других. Отдам ему, как обычно, дежурную почтовую открытку: Дорогой Джим! Люблю! Прости! Вернись!» ***  — Ну что, по-прежнему, без улучшений?  — Смотрите сами, мистер Холмс, вот последнее письмо, которое Шерлок наивно пытался спрятать под матрасом.  — А выдал Вам?  — Всё то же.  — Да, кажется мой братец окончательно лишился своего знаменитого дара, если не может сделать такую простую вещь, как надёжно припрятать любовное послание, — Майкрофт презрительно поморщился.  — Не спешите с выводами, возможно, он просто не считает это нужным. По крайней мере о скрытых камерах в палате он, как я заметил, прекрасно осведомлён.  — Вы полагаете, он может быть опасен?  — О, пока совершенно не опасен. Из его письма Вы сами можете видеть, насколько он зациклен на своём внутреннем мире, а из его неумелых попыток скрыть его, насколько ему пока наплевать на внешний…  — Пока… Сколько продлится это «пока»?  — Трудно сказать, но я бы посоветовал перевезти его куда-нибудь подальше от мисс Эвр…  — Мальчишка начинает приносить больше проблем, чем пользы, — Майкрофт озабоченно потёр переносицу, — Эти транквилизаторы, которые он принимает за кокаин… Может стоит отказаться от них?  — Без лекарств он не может спать.  — А Вам не кажется, доктор, что его сны приносят ему больше вреда, чем пользы? В них всё время один этот… Этот человек… Доктор Шнайдер позволил себе лишь лёгкую усмешку, вспомнив о том, как пять лет назад лечил зависимость Майкрофта от «этого человека». Впрочем, тогда всё прошло успешно.  — Что же Вы предлагаете, мистер Холмс?  — Вы наверняка знакомы с опытами Ваших коллег американцев по лечению отсутствием сна. Недоумение на лице доктора сменилось заинтересованностью с тенью испуга.  — Но Вам же не хуже, чем мне известно, к чему приводили эти опыты… Нормальные люди полностью теряли рассудок…  — Нормальные здесь ключевое слово. Бросьте, Шнайдер, разве Вам не хочется вновь поэкспериментировать над мозгом очередного Холмса? Пауза чуть затянулась, а затем доктор, спрятав руки в карманы халата и опустив глаза, сказал:  — Там проводились и другие эксперименты… Лицо Майкрофта на миг исказила гримаса боли, а затем он ответил:  — Делайте всё, что сочтёте нужным, только лечение необходимо изменить. Вы сами видите, что ваша мягкая терапия не даёт никакого эффекта, — выражение брезгливости на его лице достигло предела, а доктор сейчас очень напоминал плотоядного ящера, завидевшего добычу.  — Как же Вы его ненавидите… Может быть стоит возобновить и наши сеансы?  — Ну уж нет, — фыркнул Майкрофт, — И вовсе я его не ненавижу… А, кстати, почему он так упорно продолжает считать, что находится в Швейцарии, а не в Англии? Может быть кто-то вводит его в заблуждение?  — Никто, кроме его мозга и ассоциативного мышления.  — Не понимаю…  — Моя фамилия, мистер Холмс…  — Хм… О Джоне так и не спрашивал?  — Нет. Судите сами по последнему письму. Он даже не говорит о том, кто прятал его ампулы, кто сообщил о его состоянии, о том, кто стащил его с крыши…  — Всего доброго, доктор Шнайдер! Расположившись на заднем сидении Роллс-Ройса, Майкрофт ненадолго прикрыл глаза, а когда машина отъехала на милю от лечебницы, достал из кармана самое первое письмо Шерлока (скорее записку) «Дорогому Джиму». Лист бумаги почти разваливался от постоянного складывания и раскладывания, от неизменного нахождения в кармане. «Радость моя, моя боль, моё безумие, моя смерть, мой возлюбленный, мой смертный грех, мой сладкий оборвавшийся смех, моё наваждение… Люблю, люблю, люблю, отчаянно люблю тебя!» Затем он вынул очередную почтовую открытку и триста шестьдесят пятый раз прочёл: «Дорогой Джим, Люблю! Прости! Вернись!» P.S. «Мой бедный маленький принц, возомнивший себя королём в Большой игре!» P.P.S. «Милый Шерлок! Я польщён. Твоя откровенность добавила каплю виски к моему безумию. Почему ты не сказал этого прежде? Мне не пришлось бы умирать, а тебе не пришлось бы проходить через лечение электрошоком и бессонницей. Почему? Почему? Ну по-о-оче-е-е-ему ты не мог сойти с ума раньше? Люблю тебя. Твой ДМ.»