Не все нарративы одинаково полезны для информационного здоровья, Шерлок +5

Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Шерлок (BBC), Дойль Артур Конан «Шерлок Холмс» (кроссовер)

Основные персонажи:
Джон Хэмиш Ватсон, Шерлок Холмс, Джон Ватсон, Шерлок Холмс
Пэйринг:
Шерлок Холмс|Джон Уотсон (в некоторых нарративах)
Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Ангст, Юмор, Фантастика, Философия, Пародия, POV, Hurt/comfort, AU, Эксперимент, ER (Established Relationship), Дружба
Предупреждения:
OOC, Нехронологическое повествование, Смена сущности, Элементы слэша
Размер:
Мини, 8 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Доктор Джон Уотсон обнаруживал себя в сотнях самых различных историй со своим участием. Почти всегда - рядом с человеком, с которым его связали узы, куда более крепкие, чем дружеские или даже романтические: узы нарратива, сплетённого коллективным (бес)сознательным. Так было, так есть, так будет. Но он не ожидал того, что на сей раз придёт в себя в месте, совершенно для персонажа не предназначенном: на поверхности блюрей-диска, в узком тёмном кейсе, лицом к лицу с товарищем по несчастью.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
У меня нет комментариев по поводу написанного, либо их слишком много, чтобы они поместились сюда. :0
27 февраля 2017, 16:15
У доктора Джона Уотсона было много воплощений.

Первый раз он очнулся в истории конца девятнадцатого века и немедленно обнаружил у себя целую уйму неприятных воспоминаний о пережитых боевых действиях. О людях, которых он лечил. О ранении и возвращении на родину. Что делать с этими воспоминаниями, он не знал — но знает ли вообще кто-то, что делать с образами в голове, оставшимися после травмы, с фантомами пережитой боли, отпечатавшимися на теле и психике?

Так что в этом он, в общем-то, ничем не отличался от других, более настоящих, людей.

Он состоял из слов более чем наполовину — но был похож на более настоящих людей и в этом тоже. Разве реальные люди не состоят на большую часть из историй, которые они рассказывают себе и другим, сознательно и подсознательно?..

В этом доктор Джон Уотсон был совершенно обыкновенным человеком.

Совершенно необыкновенным человеком он был во всём другом.

Отчасти — именно настолько же необыкновенным, как любой другой человек, поскольку каждый да представляет собой нечто особенное; уникальное сочетание биологического фундамента и жизненного опыта, выстроившего на этом фундаменте нечто, абсолютно не похожее на другие аналогичные конструкции — которых сейчас на свете куда больше заявленных семи целых и трёх десятых миллиарда, если считать те личности, которые были выдуманы другими личностями, а не только собой.

Отчасти — необыкновенным по-своему.

В конце концов, далеко не каждому персонажу удавалось связать свою историю с героем, равным которому ещё не было никого в информационном поле за всё время, пока человечество придумывает сюжеты про не существующих во плоти людей. И не только людей, если уж на то пошло. С Шерлоком Холмсом не сравниться ни Гарри Поттеру, ни гномам, эльфам, людям и хоббитам Средиземья, ни Тарзану с Конаном-Варваром, ни Дракуле. Хотя бы исходя из объёма написанных про него рассказов и повестей.

Практически любой уважающий себя автор нет-нет да обмакнёт перо в коллективную, выставленную на стол Конан Дойлем (и им же брошенную на чужой произвол) чернильницу. И многие из не уважающих себя авторов — тоже. Авторы вообще частенько страдают тяжёлой формой самонеуважения. Ну, или сами для себя же благополучно маскируют под неё склонность к мании величия.

Но мы отвлеклись.

Непростой внутренний мир авторов нас сейчас не интересует; по крайней мере — сам по себе. Плоды, которые он приносит, нас интересуют чуть больше.

Когда-то доктор Джон Уотсон был таким плодом.

Но потом, как он хотел бы думать, он обрёл собственную жизнь. «Думаю — следовательно, существую». «Хочу думать» — тоже мыслительный процесс.

Первыми были истории о пёстрых лентах, карбункулах, пляшущих человечках и адских собаках (оказавшихся на поверку далеко не столь адскими). Истории о потерях и о возвращениях. О дружбе. О чём-то, возможно, большем. Болезненном и прекрасном, пульсирующем по бумажным венам, по чёрточкам типографской краски, по внешним и внутренним образам, по информационным контурам.

Потом был Джек-Потрошитель, и на существующе-несуществующих руках доктора Джона Уотсона отпечатывалась чужая кровь, картонная и плоская, потому что жертвы были не более чем болванчиками из папье-маше. К ним Джон всё равно чувствовал жалость, потому что не умел по-иному, потому что его не написали по-иному.

Потом его звали Джеймсом (его уже звали Джеймсом когда-то, но…)

Потом Шерлок Холмс стал ИскИном, и невозможность прикоснуться отзывалась нытьём в той части доктора, которую додумали за Конан Дойля.

Потом пришёл Ктулху, и всё, за что Шерлок Холмс боролся, потеряло всякий смысл. Рассудочность потеряла смысл. Здравый смысл потерял смысл, и оставшееся без него "здравый" потерялось тоже. Это были ужасные дни и ужасные истории, очень плохие времена, чтобы осознавать себя, чтобы понимать, сколько лежит в руинах, скольким было пожертвовано. Другие обитатели того тесного мирка не видели ничего и не ведали ничего, из них что-то значили только двое или трое, а остальные были не имевшей даже собственного имени массой, и автор сам не знал, что творил.

Плохие времена.

Таких времён потом было много. Иногда они сменялись временами получше. Ещё больше загадок, требующих раскрытия. Ещё больше «тонких запястий» и «длинных бледных пальцев», и неловких ночей, однообразных и сливающихся друг с другом после пятого десятка, и рук на обнажённой, покрытой испариной коже, и восхищения, и усталости, и усталого восхищения, и теней на потолке — на потолке комнаты в доме на Бейкер-стрит, на потолке каюты космического шаттла, на потолке многоэтажки, упирающейся в беззвёздное небо.

И сотни, сотни взглядов в пропасть — пропасть, в которую низвергается с рёвом бесконечная масса воды, пропасть за перилами над многолюдной улицей, пропасть над ночным океаном, над каналом у психлечебницы, над, над, над. Пропасть в никуда. Каждый раз — взгляд в бездну, каждый раз — она смотрит в ответ, и хотя доктор Джон Уотсон уже знал, чем всё закончится, чувство потери почему-то оставалось прежним.

Он не создавался для потери, но потом она стала его неотъемлемой частью. Пустое пространство внутри него, внутри его информационных контуров, в которое опасались встраивать что-либо, как опасаются трогать святилище. Всё, что оказывалось в этом пространстве созидательного, разъедалось, словно кислотой, никогда не задерживаясь надолго.

Эта часть была самой сложной. Не то чтобы было просто до неё: знать, к чему всё придёт, знать, что тебя снова заставят смотреть вниз, а в некоторых случаях наверх, но всё равно вниз, — и проживать те события, которые были задуманы для него на этот раз. Ждать, когда оно произойдёт, надеяться, что на этот раз автор передумает и не будет повторять чужие сюжеты — но этот поворот был иконическим. И доктор Джон Уотсон дожидался, и бездна смотрела на него в ответ, и два года проходили иногда как две страницы, иногда — как две главы, иногда — как две жизни, и потом он дожидался снова, и всё было как раньше и по-другому, а затем всё повторялось снова и снова, в десятках вариаций, десятках разных обликов, натянутых на живой каркас.

Возможно, в каком-то смысле доктор Джон Уотсон существовал во всех своих воплощениях одновременно — но процессы его «Я» в разных историях были запущены отдельно друг от друга, и единый хайвмайнд из докторов Джонов (временами — Джеймсов или Джейн) Уотсонов он из себя не представлял.

И хорошо, потому что с этим было бы очень много мороки.

Хайвмайндом быть не очень здорово, он как-то спрашивал. У Мориарти, например, такой опыт в наличии имелся, спасибо кроссоверу с одним из японских аниме. Пребывание в роли составной части гигантского полуцифрового-полубиологического мозга не слишком хорошо сказывается на психике, особенно — не слишком здоровой изначально.

Впрочем, говорят, большинство разумных существ из двадцать первого века и позднее являются полуцифровыми-полубиологическими соединениями и без того, вот взять электронные устройства доступа к Интернету вроде смартфонов или лэптопов. Кем бы были люди без доступа к информационной сети? Уже — обрубками себя, наверное.

Ещё меньше причин проводить границу между людьми из плоти и крови и героями историй.

Учитывая это всё, жизнь доктора Уотсона была непростой.

И примерно десять минут назад по земному материальному времени она усложнилась ещё немного.

Потому что на этот раз доктор Уотсон пришёл в себя и обнаружил, что стал абсолютно плоским.

Причём не в смысле «плохо прописанным персонажем, на личность которого автор решил забить семидюймовый болт, и кого использовал исключительно в качестве сюжетного инструмента, чтобы было чьими глазами любоваться Шерлоком Холмсом». Таким доктор Уотсон тоже бывал — но сейчас оказался не тот случай.

Сейчас он был плоским в совершенно другом, буквальном смысле.

Потому что представлял собой картинку, напечатанную на поверхности блюрей-диска.

Второе открытие — пришёл он в себя нос к носу к Шерлоком. С одним из его наиболее часто (в визуальном отношении) встречающихся воплощений.

Молодой, светлоглазый, с копной вьющихся волос на голове, со скулами, способными прорвать ткань. Или как-то так — вариаций его описания существовало множество. От немногословных, парой фраз, до занимающих три страницы и примерно наполовину состоящих из эпитетов и метафор.

Не суть важно.

Важно то, что в этом положении доктор Уотсон обнаруживал себя исключительно редко. Или по крайней мере — не сразу.

А тут вдруг вот так.

— Полагаю, мой когнитивный процесс перестал быть единственным в пределах этого помещения — если кейс для дисков можно назвать таковым? — произнёс Шерлок, практически лёжа на докторе Уотсоне. Между ними было около полусантиметра пространства, и если Шерлок был зафиксирован так же хорошо, как сам Джон, в ближайшее время он на него не свалится. И к счастью, потому что иначе бы пришлось по правилам PwP-сюжетов заниматься сексом, а заниматься сексом доктору Уотсону сейчас не хотелось — по крайней мере, уж точно не до того, как они разберутся со своим теперешним положением.

— Ты не собираешься говорить, что теперь, когда я пришёл в себя, среднее арифметическое от совокупного АйКью в этом помещении понизилось на сто двадцать семь процентов? — осторожно спросил он.

— Не собираюсь. Если бы на диске был записан первый сезон — возможно; но, проанализировал своё внутреннее состояние, я пришёл к выводу, что за моими плечами находится диск с четвёртым.

— Это многое объясняет.

Они помолчали, каждый думая о своём. Джон мысленными пинками прогонял себя сквозь экзистенциальный кризис, чтобы выйти победителем по другую его сторону, Шерлок, возможно, рефлексировал. Отражательная поверхность диска позволяла ему рефлексировать на треть успешнее, чем обычно, плюс — какая новость! — он обнаружил в себе немного радужного.

Радужное вскоре обнаружил у себя и Джон.

— Как думаешь, когда начнёт что-то происходить? — спросил он у Шерлока, и это было ровным счётом никак не связано с его недавним открытием. По правде говоря, после того как экзистенциальный кризис исчерпал свои развлекательные возможности, делать стало нечего, а бездельничать он не привык. До сих пор он не попадал в ситуации, когда сюжет прекращал тащить его вперёд, через приключения и ангст.

— Когда нас решат посмотреть, — ответ прозвучал раздражённо и отрывисто. — И потом мы будем обречены переживать события четвёртого сезона снова и снова.

Джон содрогнулся. Одного раза, оставившего незарастающие прорехи в его информационных контурах, ему более чем хватило.

— Я так понимаю, ты отвечаешь за первые две серии, а я — за третью и дополнительные материалы? — сделал выводы из взаимного расположения себя и Шерлока он.

— Полагаю, что так. К сожалению, присутствие во мне опыта второй серии несколько ухудшает мои способности к наблюдению и обработке информации, так что я не могу придти к более точным умозаключениям.

Шерлок выглядел и впрямь… не в лучшей своей форме. Визуальные образы потеряли свою чёткую структуру и перетасовались, как карты в колоде, информационные линии обтрепались по бокам. То тут, то там в нём зияли дыры. Джон подозревал, что сам выглядит немногим целее и полноценнее.

— Нам чертовски не повезло.

Шерлок закатил глаза, привычно продемонстрировав своим видом, что думает о выражении столь очевидных истин вслух. Выполнив рутинный долг перед авторским видением, он вздохнул и потускнел по краям.

— Я планирую потерять сознание и оставить роскошь существования прочим своим вариациям. Быть диском скучно.

Джон сочувственно направил внимание в его сторону.

— И долго ты был в сознании, пока я не пришёл в себя?

— Не имею понятия. Но по моему мнению — непозволительно долго.

Это могло значить что угодно — от нескольких секунд до года. Впрочем, год, наверное, не означало. Шерлок бы сошёл со своего невероятного ума за год бездействия и сенсорной (или вернее сказать, информационной) депривации. Или даже за месяц. Или за неделю. Если учесть, что выглядел он относительно нормально — можно было держать пари, что обсуждаемый промежуток времени равнялся паре дюжин минут, плюс-минус.

— Попробуй.

Если у Шерлока получится потерять сознание и больше не существовать в дискомфортных обстоятельствах, в которых они себя обнаружили — то после некоторых усилий получится и у него, Джона. И это явно будет прогрессом по сравнению с отправной точкой.

Шерлок, судя по возросшей интенсивности циркуляции информации в нём, начал пытаться.

Спустя сколько-то попыток, на протяжении которых он то загорался активностью, то блек до почти полной прозрачности, но ни разу не пропал из нанесённой на пластиковую поверхность краски насовсем, он пришёл в весьма негативное расположение духа.

— Бесполезно, Джон, всё бесполезно! — он вскинул пару своих частей, которые считал не слишком важными, в воздух. — Почему я не могу прекратить мыслить? Почему в моей голове, какой бы она ни была, всегда идут процессы интерпретации себя и действительности? Почему не думать так сложно? У всех же как-то получается! Иногда прожить жизнь, ни разу ни над чем не задумавшись.

Он преувеличивал, разумеется. Но его раздражение можно было понять. Мне тоже была не слишком приятна сложившаяся ситуация.

— Нам обязательно прекращать процесс своего существования? — поинтересовался у него я, краем сознания отметив, что успел каким-то образом перейти от третьего лица к первому. Это было привычнее, но не могло значить ничего хорошего.

— У тебя есть другие предложения? — Шерлок подобрался, но не как подбираются хищники перед прыжком, а как — когда прижимают к груди колени и начинают злиться на весь мир. Его края, прежде распикселизированные и размытые, очертились резко и остро.

Я кивнул, сказал ему:

— Подожди, — и пронаблюдал, как он застывает в почти полной неподвижности — оскорблённый чисто-горячий импульс возмущения, заполнивший когнитивные структуры до краёв.

Я передвинул внутри себя несколько элементов, что примерно соответствовало закрыванию глаз, и сосредоточился. Сосредоточился в переносном смысле, потому что в прямом я сделал нечто, что было прямо противоположно сосредоточению.

Я расфокусировал себя — по настолько большому объёму, насколько смог, пытаясь краями своей личности выйти за третью серию четвёртого сезона и за дополнительные материалы. Если понадобится — разрушить картонные декорации, пробить стены. Дотянуться от уже обрушенного на меня и пережитого — дальше; где не звучала навязшая в зубах мелодия скрипки, где не было фальшиво-живого Мориарти, где не было игр, лабиринтов из выкрашенного пластика, экспериментов по морально-этической ориентированности на принцип или последствия, вычитанных в мануале; чего ожидала от Шерлока Эвр? Консеквенциализма? И деонтологического подхода от меня?

Или лучше спросить — чего ожидали авторы?

Я до сих пор не знаю, существовала ли Эвр на самом деле.

Думая об этом и лишь краем сознания регистрируя, сколько во мне своих информационных структур, и сколько я позаимствовал у Шерлока, я вышел за пределы стен четвёртого сезона. Я вышел за пределы коробки.

Корни моей личности, малая часть меня — всё ещё оставались там, на мыслях, образах и экспериментах над жанром. Где-то там оставался и Шерлок — тот он, каким проснулся на диске короткое время назад.

Возможно, от него осталось не слишком много, если учесть, сколько мне пришлось занять, чтобы вырваться за пределы.

Это нужно будет исправлять.

«Не думай глупостей», — появилось где-то в глубине меня, и я понял, что возвращаться не придётся.

«Не стоит благодарностей», — огрызнулся я, но послушно отдал Шерлоку часть вычислительных мощностей и информационных структур в ответ на его требовательный и нетерпеливый запрос.

Он знал, что никогда не был хорош в установлении таких связей, и ему не слишком нравилось подобное положение вещей.

Я хорошо его в этом понимал — снова; но не разделял того же. Я — умел.

А затем мы решили, что нам не до перепалок.

Потому что вокруг раскинулось информационное поле.

Миллионы переплетённых между собой нарративов. Одни нити повествования ярко сияли на фоне информационного вакуума, и в них пульсировал разум и пульсировала жизнь, другие — висели полупрозрачными призраками; возможно, когда-то по ним текли мысли, но их поток давным-давно иссяк, и они пересохли и постепенно отмирали, как нервная ткань, в которую перестали поступать питательные вещества. Истории переходили одна в другую — сочетания света, полусвета и полутьмы; «кьяроскуро» — поступило откуда-то слово. Совершенно точно не от Шерлока, потому что Шерлок ощущался по-другому, и почти вибрировал сейчас рядом со мной, вокруг меня, во мне, пользуясь моментом.

Мгновения абсолютной информационной насыщенности, мгновения вечной жизни — «этернализм», пришло ко мне другое слово. Теория о том, что Вселенная существует от своей начальной точки и до конечной одновременно, единым пространственно-временным континуумом, всеми своими частями; не знаю, что насчёт материальной Вселенной, но о повествовательной сказано верно. Прошлое существует. Пуля, засевшая в мягких тканях, царапнувшая кость, кровь смешанная с землёй — существует. Настоящее — смерть и возвращения Шерлока, смерть и невозвращение Мэри — существует. Рейхенбахский водопад всегда обрушивается где-то внутри меня — бесконечная масса воды, уносящая с собой половину жизни, которая всё не убывает и не убывает. Будущее — существует. Но я ещё не готов в него влиться, не готов останавливаться на той части дороги и смотреть на пчёл.

Долго мы находиться здесь не могли; нужно было выбирать себе повествование.

Внимание Шерлока обратилось куда-то не далеко и не близко, где по сосудам истории вместо крови перекачивались краски, где застилали зрение буквы, где он мыслил цветами, где он уже существовал — но вполне мог выдержать и двойное существование. Я был не против. Я собирался улучить возможность и посмотреть на тот мир через его глаза.

Удивительное должно быть — должно было быть? должно будет быть? — должно есть зрелище.

Невесомым импульсом разума я устремился туда, и туда же вместе со мной устремился Шерлок, уже готовясь отбросить прежнюю парадигму и принять новую, уже готовый меняться, уже готовый переинтерпретироваться.

Где-то далеко за нами лежали останки информационных структур, в которых больше не шёл процесс осознания, в которых больше не горело самостоятельной искры разума, которые сохранили себя, но которые потеряли жизнь.

Возможно, на этой почве через какое-то время снова придёт в себя Шерлок. Снова придёт в себя доктор Джон Уотсон. Особенно если видео на дисках будут пересматривать достаточно часто.

Но у них тоже получится уйти. В конце концов, они — это мы, за несколько этапов мышления до.

Было бы ужасно остаться навечно на поверхности блюрей-диска в плотно закрытой коробке, верно?