1826 дней без Намджуна

– Тебе нужно поесть, – Тэхён снова уговаривает Сокджина – словно мама, которая печётся о больном ребёнке. Сокджину порядком надоела забота, он прячет лицо в ладонях и трёт жирные щёки. Он принюхивается к футболке: уже начала попахивать. – И как я должен есть эту гадость? – размякший бутерброд с майонезом от Тэхёна и апельсиновый сок из коробки; кажется, омлет с креветками от Сокджина и смузи из свежей клубники вполне достойны богов. Хотя вряд ли еда простых смертных стоит того, чтобы нарушить пост. – Да, я не шеф-повар вроде тебя, но есть-то можно, – мямлит Тэхён. – Прости, Тэ, – Сокджин старается расслабить напряженное тело. – Хочешь поесть чего-нибудь посерьезнее? Я пойду в магазин за продуктами, чуть попозже. – Пойдёшь после душа? Давай. Хочу лазанью..., – запинается Тэхён. – Лазанью? Которую всегда готовил Намджун? – Сокджин старается говорить беспечно, но лицо замирает в фальшивой улыбке. – Да, типа того, – голос Тэхёна ломается. Если бы Сокджин остался самим собой, он бы сказал: "Вряд ли у меня получится приготовить настолько плохую лазанью, у него просто талант". Но Сокджин изменился. Так что он направляется прямиком в ванную и позволяет воде смыть мысли. Если бы Сокджин был прежним, он бы не раздумывал над тем, отчего люди живут на Земле. "Откуда произошло человечество? Был ли Большой Взрыв, или всё было предопределено? И почему всё закончилось? Между Намджуном и мной и вправду всё кончено? Продолжается ли жизнь после смерти?" Сокджин выключает душ. "Почему я здесь? Почему Намджун там? Почему именно мы?" Последний вопрос не утихает, и Сокджин задаётся им снова, выходя из душевой кабины. Повернувшись, Сокджин видит отражение в зеркале и замечает, что похудел, что ключицы выпирают резче, и щеки впали – он уже не тот, что прежде – призрак в зеркале совсем не похож на того, кто был вместе с Намджуном. Ладонь прикрывает рот, подавляя рыдание. Но ослабевшее тело не выдерживает душераздирающих рыданий. Бутылочки и склянки со звоном летят прямо на пол; Сокджин поскальзывается и, не удержавшись на ногах, увлекает полочку за собой. Он скользит на пол, и пронзительный плач эхом отражается от кафельных стен. "Это совсем не я!" Но зеркало не будет лгать, и теперь хорошо выраженные мускулы обрамляют здоровое тело, да и полные щеки походят на хомячьи. Темные круги под глазами исчезают. И Сокджин кажется прежним, совсем как в воспоминаниях Намджуна. И в памяти Сокджина оживает, как Намджун, совсем как мальчишка, просто гладил его гладкую кожу; он никогда не делал так средь бела дня, только ночью. Только ночь не осудит человека, пусть даже и столь сдержанного. Хотя "сдержанный" вовсе не значит "равнодушный". Сокджин заключал грубые руки Намджуна в свои, обхватывая их неровными пальцами. И он помнит, как сжимались пальцы ног, когда полные губы Намджуна легко целовали костяшки; затем эти чувственные губы следовали по изящной ладони до тонкого запястья, шли по худому предплечью, заходили на лопатку, минуя родинку на плече, добирались до вздернутого вверх подбородка, наконец оказываясь на вишневых губах. Когда целовали обе ладони, Сокджин лежал не шевелясь. Ему шептали море слов, вроде "Я обожаю тебя", и он тонул в них, и наслаждался. Сокджин окидывает взглядом отражение в зеркале. В конце концов, очертания его тела не особо изменились. И хотя им овладел ужас, Сокджин не может не думать: "Он узнает меня, когда вернётся". "Когда вернётся..." Слишком рано сдаваться, слишком рано оставлять мысль "когда". Парень набрасывает чистую одежку. Образ себя, однажды полного сил, оседает в голове. Конечно, случай в ванной выбил его из колеи, но Сокджин выползает из дома и тащится по дорожной грязи. "Какое чудесное, солнечное утро", – язвительно отмечает он. А на небе плотные серые облака скрывают красное солнце и душат всё живое на Земле. Да и густой смог только усложняет дело, пряча когда-то знакомые места. Дышать невозможно. Сокджин вздыхает. Ведь можно вернуться домой... "Доброе утро", – здоровается длинноволосая женщина с мальтийской болонкой. Пушистая белая собачка оказалась грозной, хотя и выглядела безобидно; она нахмурилась, так, что бровки вытянулись в ниточку над злыми глазками, раскрыла пасть, сверкнула зубками и гавкнула. Болонка даже упёрлась лапами в гравийную дорожку и натянула поводок. Если бы всё было как прежде, Сокджин бы только развеселился, потому что лай собачки больше походил на мышиный писк. Но сейчас глаза наполнились слезами. Женщина присмотрелась к подавленному парню и только пожала плечами. Разве можно осуждать его? "Перестань, Бум-Бум, нельзя пугать всех без разбора". Женщина тащит собаку в сторону, и перед Сокджином открывается громада супермаркета, размытая туманом. Яркие краски большого здания поблекли за ночь – магазин посерел, выцвел и... его края мелькают? Сокджин жмурится и моргает, наверное, пылинки попали в глаза. Точно, показалось. Какие только штуки не выделывает сознание. Спагетти... Зелёный свитер... Омела... Из-за каждой мелочи слезы наворачивались на глаза. "Хватит! Соберись". Но Сокджин не мог удержаться, и слезы падали на зубную пасту, коробки с хлопьями, пакеты с молоком и банки с кимчи. Прямо в проходе между полок женщина подбрасывала сына в воздух, и если бы ничего не изменилось, Сокджин бы радовался вместе с ней. Счастливая мать улыбалась во все тридцать два. Она играла вместе с сыном и излучала радость. Ужасная, уродливая картина. "Некоторые совсем не думают о других и радуются напоказ. Какая грубость, – Сокджин сердито смотрит на женщину. – Кому-то может быть очень плохо, пусть и не видно, что творится в его душе", – думают они вместе. И улыбка на её лице-хамелеоне в ту же минуту сменяется сочувствием. "Соболезную Вам". Сокджин показывает средний палец и сильно толкает тележку, убегая от этой ненормальной. Тележка трясётся на каждом шаге, наверное, что-то разболталось. Девчушка с растрёпанными во все стороны волосами обнимает кухонное полотенце в форме медведя и выплакивает все глаза: "Мой Хиним, – шмыгает она и сморкается в полотенце. – Ты умер так рано!". Её грудь вздымается и опускается от рыданий, и смотреть на её страдания невыносимо. Сокджину кажется, что его сердце сейчас разобьётся. Слёзы, что он так старательно отгонял, снова наполняют глаза. У него нет полотенца, и он обхватывает себя. Он прижимает к себе призрачного Намджуна и заливает рубашку любимого слезами. Сокджин чувствует, как родные руки обвивают широкие плечи и знает, что он в безопасности. – Радость моя, – бархатный голос отзывается в ушах. – Не уходи, Намджун! Сокджин резко вскидывает голову; Намджуна нигде нет, но плачущая девочка сжимает в объятьях своего Хинима. "Я отошёл всего на минутку, а ты уже в слёзы", – мягко упрекают малышку. – Ага, минута, да целая вечность прошла, – причитает она. – А две минуты как две вечности, – вторит Хиним. – Глупышка, вечность не кончается. Я жду тебя уже четыре тысячи триста двадцать вечностей, Ким Намджун. – Смешной ты. Сердце замирает. Сокджин юлой вертится на месте, пытаясь отыскать хоть след вредины Намджуна. – Пойдём домой, – Хиним успокаивает опечаленную девочку, а больше Сокджин ничего и не слышит. Есть ли на планете Земля хоть один человек, что обогреет его безутешную душу? Он уходит от родственников, которым повезло обрести друг друга вновь, и направляется к кассе. – Ты же явно имел в виду, что им "не повезло", – будь Намджун рядом, он бы тут же подколол Сокджина. – Помолчи, гадина, и так тошно, – Сокджин задирает голову к потолку. Если бы только он был здесь, он прикинулся бы страшно обиженным: "Я что, уже не сладкий пирожок? Или ты западаешь на всяких негодяев?" – Мерзость какая. – Но ты меня любишь. Родной, у тебя ужасный вкус на парней. Если бы Намджун был рядом, он бы выложил все покупки на ленту. Если бы он был здесь, он бы расплатился блестящей розовой кредиткой за всё, что набрал Сокджин. И если бы он был рядом, он бы отнёс пакеты к машине и был бы за рулём. Только Намджуна нет рядом. Сокджин передает товары кассиру. – Последний день приходит, – бормочет кассир, вяло пробивая покупки. – Мы все умрём. Тёмная волна досады окатывает спину Сокджина. Парень даже не оборачивается, он и так догадывается, что люди в очереди от нетерпения пристукивают ногами. – Глобальное потепление убьёт нас всех. Сокджин лишь грустно улыбается: "Этого не будет". Но кассир, женщина средних лет, не слышит: "Мы все умрём... Мы все умрём... Мы все умрём..." – Женщина, не сходите с ума! – окликает мужчина из очереди. – И давайте быстрее! А ведь она и вправду сумасшедшая. Какую ерунду она вообще несёт? Наконец Сокджин выходит из супермаркета с кучей пакетов. – Эй, парень! Он машинально оборачивается. Кто, я? Безумный кассир идёт за ним. Приблизившись, она всучивает Сокджину пластиковый пакет: "Ты забыл своё молоко. Люди всегда оставляют молоко. Коровы – это плохо. Люди рубят деревья для пастбищ. Из-за коров земля нагревается. Земля раскалена. Мы все умрём", – говорит она с тоской. Люди всегда оставляют молоко.

1 день с Намджуном

Студия гудела как улей; работники сновали то тут, то там и готовились к предстоящей записи. Операторы на своих местах и устанавливают камеры, чтобы запечатлеть картинку под лучшим углом. Сокджин за столешницей, проверяет и перепроверяет продукты и утварь: "Мука... яйца... сахар... соль... взбитые сливки..., – пересчитывает уже в третий раз и хмурит брови. – ГДЕ МОЛОКО?!" – громко вопит Сокджин. Стилистка энергично работает феном над его прической, но в голове и без того гудит. "Не хмурься, весь макияж испортишь", – недовольно замечает она. – Без молока? Торт без молока? – ноздри Сокджина затрепетали. – Так не пойдёт. – Эй! Даже и не думай, Ким Сокджин, – режиссёр прекрасно видит его настрой. – Запись начнётся через пять минут!. Отлично. У меня есть пять минут. И ради бесценного молока он прямо в фартуке ринулся в гастроном напротив студии. Одна минута до записи. – Где комната ожидания? – гремит Ким Намджун в трубку и совершенно не парится, будь он хоть трижды звезда. – Да! Я забрёл в женский туалет! СНСД такой визг подняли! Я не смотрел, куда иду?! Да ладно тебе, хён. Когда я подписывал свой рабский контракт, я предупреждал, что у меня беда с чувством направления. Значит, работать по 36 часов в сутки это ещё по-божески?! Да вижу я, куда иду, хватит об этом! Никуда не стукнусь.... А-а-а! Намджун смерил взглядом парня, в которого только что врезался. Белая струйка стекала по тёмно-бордовой рубашке. Намджун держался за прекрасного незнакомца, опираясь на него, а виновник сжимал в руках лопнувший пакет. Молоко сочилось сквозь тонкие пальцы. Его щеки порозовели, а лицо оживилось, что очень его красило. Приглаженные каштановые волосы растрепались от ветра, и потому он походил на главного героя слезливой романтической комедии. Парень приоткрыл рот, казалось, персиковые губы так и манят поцеловать, чтобы исправить ошибку с пролитым молоком. Намджун затаил дыхание и притянул его ближе, но тот отшатнулся прочь и нахмурил идеальные брови. Сжав гладкие руки в кулаки, парень застучал по груди Намджуна: "Верни моё молоко! Молочко...", – голосил Сокджин. Заметив, что они стоят в белой луже, шатен устало вздохнул. Надо убрать. Да и бог с ним, с тем парнем. Сокджин огляделся в поисках бумажных полотенец. – Что-то потерял? – спрашивает блондин. Сокджин мотает головой: "Салфетки есть?". – Не-а. Пойду, возьму из туалета. Жди здесь. Конечно, Сокджин будет ждать, а что поделать? – Это женский туалет! – окликает он незнакомца. Когда смущенно-красный юноша выходит из туалета с ворохом салфеток, Сокджин заливается смехом. И всё хихикает, пока они вытирают пол. "Заткнись", – требует Намджун. "Эй! Я старше тебя!" – отвечает Сокджин. Младший смотрит удивлённо: "Откуда ты знаешь? У меня детское лицо?". Старший фыркает (по мнению Намджуна, гримаска совсем не портит Сокджина): "Ага, а я мачо. Это шутка такая, я просто пошутил". – Мы уже встречались? Я говорил, сколько мне лет? Мы с тобой не могли?.. Сокджин хлопает по его макушке веером салфеток. Щеки пунцовые, краснее спелой вишни, и Намджун не может понять, злится ли старший или ему неловко: "Как ты мог так подумать? Раньше мы не встречались.". – Ты следил за мной? – подначивает Намджун. Но Сокджин молчит, и младший роняет челюсть: "Серьёзно?!". И младший никак не возьмёт в толк, почему прелестное создание приметило начинающего рэпера вроде него. Отчего так вышло, что его нашли раньше, чем Намджун обнаружил жемчужину? Блондин на время потерял дар речи. Рэпер, вызвавший такой интерес у Сокджина, терпеливо помогал старшему собрать всё до последней капли. "Ура!" – парни радостно дали пять, хоть и липкими ладонями. "Твоя рубашка...", – Намджун не даёт шатену дотронуться. "Постираю, как доберусь до дома, – смущённо улыбается младший. – Нуна будет в ярости. Ты знаешь, где проходит запись музыкальной программы?". Сокджин вздыхает, осознав, что пять минут давно прошло: "Я бы и рад показать дорогу, но сам опаздываю. Просто иди по коридору, как пройдёшь мимо женского туалета – только не забреди туда опять – сверни направо...". И несколько лет спустя, в одно тихое утро, Намджун крепко обнял Сокджина и сказал, что не жалеет о том, что не дебютировал в тот день, не жалеет о том, что его окатили молоком. Встреча с ним того стоила. "Люди всегда забывают молоко". Сокджин уже и забыл, сколько минут он плачет на плече у безумной женщины. Блаженная всхлипывает: "Я тоже хочу плакать! Не могу спать по ночам, так душно и жарко! Мне страшно за молодежь. Когда всех пчёл перетравят, мы умрём...". – Когда всё живое погибнет, мы все умрём... – Когда растают все ледники, мы все умрём... – Слезами горю не поможешь. Лучше поцелуй тех, кого любишь. Если бы только Сокджин встретил полоумную женщину раньше. Он бы смог отвратить беду. И если бы Намджун был рядом, его бы позабавил случай с молоком: – Эй, а помнишь, как мы познакомились...