1826 дней без Намджуна

– У меня омлет... Зачем мне столько готовить ради одного завтрака? Я повар, но не дурак... Как там в неволе?.. Конечно. Молодой муж... Эй, Тэхён, она прекрасная девушка. Береги её... Ладно. Увидимся. Всего одна грязная тарелка ныряет в мыльную воду, за ней следуют вилка и чашка. Единственный недостаток приготовления блюд в том, что потом приходится мыть посуду, так что, когда тарелок мало, даже легче. Тэхён прав, здесь определённо нужен тот, кто будет убираться. Но по какой-то неведомой причине он не может отыскать того самого. Младший отмечал, что хён красивый. Каждый, у кого есть вкус, будь то женщина или мужчина, набросится на Джина. Может, с ним что не так, а Джин и не видит? Дзинь. Дзинь. Сокджин проверяет уведомления на телефоне. "Эй, милашка, я с радостью буду выполнять твои личные поручения. Зови в любое время". Сердце ускоряется. Он уже нравится Джину. Они ещё не знают друг друга, но от незнакомца лёгкое и светлое чувство. А слово "милашка"... Сладкое, как мёд. Сокджин набирает в ответ: "Ты очень пригодишься мне на кухне". Другой в ответ шлёт воодушевлённый смайлик и добавляет: "Малыш, ты просто...". Сокджин осклабляется. Парень и не в курсе, чем на самом деле будет заниматься на кухне. Уже набирая ответ, Сокджин вскидывает голову при звуке шин. Какая-то машина подъехала к дому. Приглушенные возгласы раздаются за стенами спокойного дома. Парень дергает занавески и несколько мгновений наблюдает за грузчиками, выносящими коробки на его дорожку. Сокджин жмёт кнопку быстрого набора: "Ким Тэхён! Когда я говорю "увидимся", это не значит, что нужно тащить своё барахло ко мне домой! Что вообще происходит?" – О чём ты, хён? Пустой человек. – Алло? Хён? Что бы вы сделали, если бы пустота из ваших воспоминаний обрела цвет и форму и предстала перед вами? Сокджин бы побежал навстречу без оглядки и остался бы с ним навечно. Сокджин не двигается с места, а глаза прикованы к лицу Намджуна, к его глазам. Коробки и картонки со скарбом Намджуна на крыльце Сокджина. Сокджин ступает вперёд. Намджун отходит назад. Оба поворачиваются к фургону; оттуда звенит смех и льётся нытье. Джин смотрит, как Джун шагает к машине. Затем он снова поворачивается к старшему, но уже не с пустыми руками. Он нёсет маленького мальчика, обхватив того поперёк живота. "Пап, я хочу спать!" – визжит ребёнок. "Ш-ш-ш. Мы уже дома", – ласково увещевает Намджун. Мальчик постарше и девочка выбираются из машины, и тоже зовут Намджуна папой. "Папа". За какие такие заслуги Намджуна называют "папой"? Тошнота подступает к горлу. Джин отворачивается, заслышав женский голос. – Дорогая, сядь. Я пожарю. – Дорогая, сядь. Я пожарю, – уголки губ Джина приподнимаются в злобной ухмылке. Он точно копирует некрасивое лицо Джуна, зарывается в первую попавшуюся подушку и надрывает глотку в крике. Слёзы обжигают глаза. Женщина – Хёджи – обхватывает Намджуна. Женатую пару разделяет живот беременной. Она носит под сердцем нерождённое дитя. "Намджун", – Хёджи кладёт голову на плечо мужа; Сокджин ясно видит усталое лицо. – "Ты любишь меня?" Рыба шкварчит на сковороде и немного пригорает. Джин чует робкую надежду. Казалось, Намджун просто вздохнул, но как много это значило для Сокджина. Намджун глядит на жену и ластится: "Не хмурься, дурочка, не то ребёнок получится очень суровым". Они смеются. Обнимаются. Просто идиллия. Зоркие глаза Джина находят свою цель. Он больше не видит милую женатую пару; взгляд сосредоточен на одном Намджуне. И целый день Джин наблюдает за Намджуном. Видит, как большие ладони с длинными пальцами гладят щёчки ребёнка, которому скоро идти спать. Те же руки ласкали нежное лицо Джина. Видит, как ладошка мальчика шлёпает крем для бритья на папино лицо. Совсем как руки Джина, что натирали пеной заскорузлые щёки Джуна. Смотрит, как Намджун жмурится, а пена брызгает во все стороны. Смотрит, как крупные руки младшего щекочут животик его сына; те же пальцы плясали на плоском, чувствительном животе старшего. Смех эхом гуляет по ванной. Смех юный и зрелый, на слух словно весна и осень. Когда-то и они с ним так веселились. Конец света украл у Сокджина все радости. Сокджин отходит в сторонку, когда отец и сын заканчивают с умыванием. Остаётся лишь боль, столько боли, что и не всякому вынести. Сокджину удается хорошенько разглядеть детей Джуна. У дочери его прямой нос, а очаровательные губы явно мамины; она вырастет настоящей красавицей. А мальчики очень походят на отца мелкими глазами и продолговатыми лицами. Сокджин вспоминает, какой ботанистый вид был у Намджуна в старшей школе, и сокрушается. Джин качает головой: "Удачи, парни". К девяти часам дети уложены в постель. И очень скоро маленькие ангелы погружаются в сон. "Папа, а когда я засну, можно мне поиграть с твоим другом?" – просит девочка. "Конечно, Джинни", – соглашается Намджун. – "Спи, он ждёт тебя". – А где он, пап? – На небе. – А-а, – глаза Джин раскрываются, словно девочка всё понимает. Но вряд ли до неё дошёл истинный смысл слов. Намджун усмехается: "Просто спи". Сокджин ждёт, что Намджун укроет и жену. Но он не целует её на ночь, не ложится рядом, а просто глядит и глядит, пока она не затихает. Затем он выключает лампу. Сокджин видит, как тень уходит прочь. Старший следует за тенью в темноте. Младший замирает и оглядывается. И если бы Джин дышал, то от вида родного лица захватило бы дух. Он совсем не изменился за эти пять лет, теперь-то Джин помнит всё до мелочи. И всё же отличия есть. Уголки полных губ опущены, глаза печальны – весь свет, что горел в них, погас. "Где же огонёк, Ким Намджун?" Сердце сжимается от этих тусклых глаз. "Каждый миг жизни наш", – говорил Джун и всегда искал вдохновения. Везде, во всём. И свет сиял в его глазах. Сокджин наблюдал целый день, и, похоже, пламя выгорело до конца. Неужели Намджун последние пять лет жил как зомби? Что стало с огнём? Кто его потушил? Намджун ложится на кровать в гостевой комнате. Кровать проседает, словно пытается вместить всё, что на душе и сердце человека. А если Сокджин ляжет рядом, сможет ли он разделить его ношу? Старший осторожно садится на краешек и смелеет, потому что Джун не откатывается прочь. Джин ложится вплотную к нему. Пять лет прошло, и впервые Джин так близко. Он поднимает руку и легко касается его подбородка и губ. Джин едва чувствует прикосновения, но их хватает. Хватает, чтобы почувствовать, как прошибает молнией. Он придвигается к Джуну и невесомо целует щеку. Интересно, у Намджуна сейчас тоже бабочки внутри порхают? "Я так скучаю", – Джин прикладывается к его груди, ближе к сердцу. Старший засыпает, его убаюкивает мерно вздымающаяся грудь младшего. "Жизнь так прекрасна, – озаряет Джина. – Даже биение сердца рождает музыку". Вот бы замереть так навеки и остаться с ним навсегда. – Я скучаю, родной. Сокджин быстро поднимает голову и смотрит туда же, куда глядит Намджун. У младшего в руках фотография. На фоне – замок Спящей Красавицы, они оба в ушках Микки Мауса. Намджун отвесил губу и закатил глаза, а Джин сияет от счастья. Улыбка до ушей очень ему идёт. Они довольны и счастливы. – Мне не довелось снова побывать в Диснейленде, родной, – рассказывает Джун фотографии. – Америка сохранилась лучше, вот почему всех выживших отправили туда. Всё равно было несладко. Как будто строишь полностью новую жизнь в пустыне. И каждую минуту я хотел вернуться. И вот я здесь. Ты рад? Сокджин стискивает его крепче и жадно вдыхает неуловимый запах одеколона: "Я очень рад, что ты пережил конец света и создал новую страну". – Я хотел покончить с собой. Сердце срывается вниз. – Хотел быть с тобой и с семьёй. В горле встаёт ком. Эмоции душат. Какая-то очень эгоистичная часть Джина хочет, чтобы любовь всей его жизни воссоединилась с ним и Тэхёном после смерти, да только Джин не круглый дурак. Зачем умирать, когда стольким не повезло? Какой глупец выбросит выигрышный билет? Только если есть вещи важнее, чем жизнь. Намджун глубоко вдыхает и продолжает рассказ: "Все мы были изгнанниками. Многие были подавлены и винили себя за то, что им удалось выжить. Уже в Америке, в первый же день я потерял Хосока, – Джун сглатывает ком в горле. – Но гордость не позволила последовать за ним". – Или я просто струсил. Джун выжидательно пялится на потолок, словно желает увидеть старуху с косой: "Смерть глубоко ранила меня. В Последний День ты умер не сразу; ты стонал, ты умирал на моих руках. На меня брызнуло не молоко, но твоя кровь. Ни цветов, ни ангелов в золотой колеснице, чтобы вознести тебя на небо. Просто мы вдвоём; я дышал, а ты – нет". – Прости, душа моя. – За что тебя простить?! – Сокджин прячет зарёванное лицо в рубашке младшего. – За то, что ты выжил, а я нет? Я тебя умоляю. Намджун сам плачет в три ручья, но не может не изливать сокровенное старой фотографии: "Может, тебе там даже лучше". Сокджин вскакивает на ноги и хватает Намджуна за грудки. Он бы вмазал ему по роже, если бы удар подействовал: "Хочешь жить со своей новой семьей долго и счастливо? Хочешь забыть свою вину?" – слёзы словно вышли из берегов. – Ты мёртв, и поэтому ты не страдаешь. Сокджин отпускает Джуна и больше не обнимает его. – Если бы ты был жив, если бы ты увидел меня с невольной женой и детьми, ты бы всё перенёс? – Если бы ты жил с навязанной парой, сдержался бы я, не стал бы убивать её? Страшно представлять, что тебя касаются чужие руки, – он проводит пальцем по волосам Джина на фотографии. – Я уверен, ты чувствовал бы то же самое, – грустные глаза долго, упорно смотрят на карточку. Джун надеется, что случится чудо, и она ответит. Что за пара? О чём ты болтаешь?! – старший запутался и ничего не понимает, не отвечает на вопрос. Карточка молчит. Намджун вздыхает: "Чудовищно, правда? За эти пять лет я только и делал, что строгал детей. Правительство с ума сошло, хочет заселить планету по новой, и даже гомосексуалисты вроде меня не освобождаются от этой повинности, – Джун фыркает. – И в чём смысл, вашу мать? Заселим планету и расколотим её опять. Сомневаюсь, что после конца света каждый будет думать о природе. Мы до сих пор жертвуем воздухом и водой, и всё ради денег и удобства. Зачем нужно было вводить идиотскую парную систему до принятия рыночных законов?" Когда Намджун начинает вещать о политике и экономике, веки Сокджина тут же наливаются свинцом. Но знакомый голос успокаивает. Говори, говори, хоть до скончания века. Джин улыбается сквозь дремоту: "Значит, Намджун не любит эту Хёджи". Быть с ней вместе – это обязанность. Обязанность родить и воспитать следующее поколение. И все эти годы Намджун скучал по Сокджину. "Я тоже тебя люблю", – бормочет Джин. – По крайней мере у меня есть дети, – Джун открыто улыбается сквозь слёзы. Сокджин меняется в лице. Радость Намджуна приносит столько же страданий, сколько его слёзы. – Они ангелочки, совсем как ты, – широкой улыбкой светится Джун. – Джин, в отличие от нас с тобой, очень ловко танцует, – Намджун выдаёт усмешку. – А Тэбину никакого дела до музыки нет, совсем на меня не похож... Сокджин затыкает уши. Если Тэбин не пошёл в отца, значит, он похож на Хёджи. А старший и слышать не хочет о ней и её детях. В этой части жизни Намджуна нет никакого Сокджина. Жаль, что младшему не достаёт шестого чувства, и он не осознает, что старший не выносит историй о домашней жизни. Историй, в которых нет места для него. А Намджун всё талдычит про то, как они ездили на пикник к Каменной Горе и как Чонсопа ужалила пчела, так что бедняжку стошнило. Джина тоже тошнит. – Я вот думаю, а какие у нас были бы дети? – и сколько нежности в пальцах Намджуна, когда он проводит по фотографии. Если бы только он мог погладить по волосам. – Они были бы умные, как ты, и красивые, как я, – с упавшим сердцем выдавливает Джин. – О, они были бы неказистыми с виду, совсем как я. И пустышками, как ты, – шутит Намджун. – Пустышками?! – Сокджин вцепляется в его плечи, почти оставляя отметки ногтями. Хочется рвать и метать, но смех Намджуна заразителен. Так что старший сдаётся и смеётся вместе с ним. Как же давно он не слышал его смех. – Прости, родной. – За что? – Сокджин серьёзен. – Я должен был сказать "да", – слёзы Намджуна льются с новой силой. Грудь судорожно вздымается, кулак взлетает ко рту, чтобы подавить рыдания. Намджун перекатывается на его сторону, и Джин оказывается под младшим. Джун накрывается одеялом и безутешно плачет, совсем как новорождённое дитя. И всё, что может сделать Сокджин в эту минуту слабости, это обнять Намджуна. "Всё хорошо, – шепчет старший. – Сейчас уже ничего не исправишь". – Если бы мы поженились, мы могли бы взять детей. У нас было бы столько времени до конца света. Столько воспоминаний можно было создать, пока мы... мы были вместе, – всхлип. Невозможно говорить и невыносимо слышать, столько печали. – Прости меня, Сокджин. О чём я только думал? Я... струхнул? Мужчины просто... не женятся друг на друге. И карьера только начала идти в гору.... Я боялся. И думал только о себе... Час проходит. Сокджин так же обнимает Намджуна, Намджун прижимает фото к груди. У младшего сильно опухли глаза. Его не волнует, что кто-то может услышать плач; в конце концов, он в том самом доме, где они жили с Джином. Слишком тяжело держать всё в себе. Так что Намджуну всё равно. Стук в дверь. – Намджун, всё хорошо? Мягкий голос. Хёджи. – Я..., – всхлип. Всё плохо. – Можно войти? Сокджин принимает горе Намджуна. Огонёк в глазах младшего никогда не загорится вновь – он выгорел пять лет назад. Умер, как и большая часть человечества? Может ли Сокджин зажечь его вновь, ведь его больше нет в этом мире? Сокджин наклоняется и целует Намджуна. Как бы ни кусал, ни тянул его за губу Джин, поцелуя не выходит. Старший всё целует его и заключает в медвежьи объятия, но Джун лежит, непотревоженный и безучастный. И не имеет значения, как сильно хочется обнимать, ведь холодному Джину не согреть теплого Джуна. Он даже не может дотронуться до его щёк, чтобы утереть слёзы – старший ничем не поможет младшему. И тогда Джин говорит тихо-тихо: "Если я отпущу тебя, всё будет хорошо?" – Ты забудешь обо мне? Дверь подаёт признаки жизни. – Открой дверь, – ровно говорит Джин. Намджун лежит без движения. – Открой дверь! – Джин приказывает с нажимом. Намджун спрыгивает с кровати так, будто его настигло прозрение. Дверь открывают; за ней всё так же стоит его жена. "Всё ужасно", – слышит Джин. Намджун поверяет жене болезненную правду. Хёджи ласково гладит мужа по спине. Но жест вместе с тем полон силы: "У тебя есть дети и я. Всё образуется". Для Намджуна кровать пуста. Для Сокджина кровать служит символом конца. Того конца, который он должен был положить раньше. Оставшись наедине с собой, Джин задаётся вопросом: "Если я отпущу тебя, то что будет со мной?" Он оглядывается на годы, проведённые без Джуна. Было паршиво, но он смог жить дальше.