Вместе навсегда

Гет — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчиной и женщиной
Don't Starve

Пэйринг и персонажи:
Максвелл/Чарли
Рейтинг:
R
Жанры:
Мистика, Ужасы, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
Изнасилование
Размер:
Мини, 4 страницы, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Вместо тысячи лайков.» от Anarum
Описание:
Чарли могла бы рассказать многое, но она никому-никому в жизни — и даже полиции — не смогла бы рассказать всё; предканон

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Притащено с ЗФБ-2017
22 марта 2017, 15:05
      Если бы мама спросила у Чарли: «Как дела, милая?» — как спрашивала обычно, и голос её в телефонной трубке трещал от помех, Чарли бы ответила: «Всё нормально».
      Она бы ответила так же, как отвечала всегда.
      Но если бы мама спросила её об этом сейчас, и Чарли бы снова ответила ей «нормально», мама бы непременно вздохнула. Мама бы услышала в её голосе что-то, она бы выдала своё тревожное «ох», а затем произнесла бы твёрдым и требовательным тоном: «А ну рассказывай!»
      И Чарли бы рассказала. Не всё — но многое.
      Всё она не могла рассказать никому, и в этом, на первый взгляд, нет ничего удивительного: у каждого человека есть что-то такое, что он предпочтёт скрывать ото всех — и даже (особенно) от мамы. Только Чарли своей маме доверяла. Она ничего от неё не скрывала и ничего не стыдилась: в этом попросту не было смысла. Мама «раскусывала» её, как орешек. Мама всегда умела различить в её голосе злость, обиду и слёзы, и от мамы невозможно было ничего утаить.
      Мама никогда не ошибалась, и Чарли верила ей, как верят не просто родителям, а самым близким и самым дорогим друзьям.
      Поэтому Чарли не звонила. Она боялась, что, рассказав многое, услышит в телефоне: «Милая, это всё?»
      Чарли не могла рассказать ей всё.


***




      Это началось около месяца назад. А, может, раньше. Такие вещи обычно начинаются с какого-нибудь события. С какой-нибудь замершей стрелки на часах и зловещей тишины в квартире. Быть может, с тёмной и страшной ночи, которая, по сравнению с остальными, была почему-то на порядок темнее и страшнее.
      Чарли не знает.
      Всё, что она могла сказать по прошествии целого месяца: её Макси стал другим. Он изменился так резко, как будто его место занял совсем другой человек. Или не человек. О последнем Чарли не хотела даже думать.
      В смысле, она не должна была так думать, верно? В смысле, то, чем они занимались с Макси… Он называл это «магией», а она называла это «фокусами», а на деле он относился к этому как к фокусам, а Чарли пыталась себя убедить, что это вовсе не магия…
      Наверное, всё дело было в том, что она была женщиной, а женщины (как говорил папа) склонны верить во всякую чушь и пугаться всякого. Женщины любят гадать на картах, даже если сами не верят в гадалок. Это в их натуре, они романтичны.       Чарли любила романтику и всякое. Но ещё она была смелой и не боялась темноты, и не только темноты — она многого не боялась.
      Макси говорил, он поэтому её и выбрал. Говорил, у неё есть величайший дар дружить с тем, чего люди обычно боятся.
Чарли смеялась. Она думала, это он про себя.
      А потом с ними стали происходить странные вещи. Которые обычно начинаются с замерших стрелок, зловещей тишины, а ещё с тёмных и страшных ночей.


***




      Они много переезжали и много гастролировали. За полгода они успели объездить чуть ли не всю Америку. Они побывали в Нью-Йорке и в Лос-Анджелесе, у них даже состоялось вечернее шоу в Голливуде, и Чарли купила роскошное коктейльное платье, которое село идеально на её (как казалось ей) несколько неидеальную фигуру.
      Но в том платье она была великолепна.
      И Макси сообщил ей об этом. Разумеется, он сообщил — он был настоящим джентльменом, и это была именно та черта, которая нравилась Чарли в британцах.
      В этом платье она вышла на сцену, и они дали блестящее представление. Макси заставил её исчезнуть прямо на глазах у ошеломлённой публики, а затем — появиться, и всё это без волшебных коробков и сундуков с цепями. А затем он потушил свет во всём зале, а затем оказалось, что он потушил его не только в зале — на всей улице. А затем, пять долгих минут спустя, на протяжении которых зал тонул в тихой мучительной панике, непринуждённо вернул все огоньки «на место».
      Они ночевали в отеле «Рузвельт», наутро сели в поезд до Сакраменто, а оттуда двинулись в сторону Солт-Лейк-Сити.
      Они путешествовали и выступали, они срывали овации и пленяли залы.
      Разумеется, у Макси был менеджер. И ещё какой-то солидный человек, что-то типа продюсера. Этот продюсер появлялся нечасто и говорил быстро, и Чарли не особо слушала, о чём он там говорит. Это было неважно. Важно было то, что им платили деньги. А ещё то, что они были знамениты и успешны. А ещё — и это, пожалуй, было самым важным, — что они с Макси всегда были вдвоём.
      Их даже как-то назвали «парочкой» в одной из местных газет. Так и написали:       «Это самая загадочная и самая блистательная пара, когда-либо покорявшая Америку».
      И Чарли думала, что это были лучшие годы в её жизни, пока она…

      …Пока она однажды не проснулась в поезде посреди ночи.
      Что-то было не так, она сразу почувствовала это. А затем увидела, что Макси не было с ней в купе.
      Она сорвала с себя покрывало и сунула босые ноги в свои туфли. Она прошлась по вагону, но Макси куда-то пропал. И она подумала, может, он вышел в тамбур? Он курил сигары, а она терпеть не могла его дым, но люди курят в тамбурах, так почему бы и ему не покурить?..
      Лишь потом, обернувшись, она увидела его, стоящего у окна. Это было настолько неожиданно, что она чуть не вздрогнула. Она глядела на его бледное в лунном свете лицо и никак не могла понять: как это она не увидела его раньше?
      — Они хотят, чтобы я остановил поезд, — сказал он глухо, и Чарли отозвалась растерянно:
      — Кто?..
      Макси не ответил ей. Он поднял к потолку глаза и глубоко вздохнул, как будто она была настолько глупа, а ответ был настолько труден, что на объяснения ему пришлось бы потратить целую прорву времени.
      — Идём спать, — произнёс он наконец.
      Вернувшись в купе, он уснул, а она — она не спала ещё очень долго.

      После этого он начал становиться всё более отстранённым и тихим. Иногда ей удавалось застать его неспящим посреди ночи, иногда она слышала, как он говорит с кем-то, но не видела при нём собеседников.
      А он — он будто спорил. Иногда спрашивал, иногда что-то доказывал, иногда злился.
      Однажды он вышел из кабинета, разъярённо ударив кулаком в раскрытую дверь, — Чарли даже чашку чуть не выронила из рук. Из кабинета она слышала его голос, и она была уверена, что там вместе с ним ещё кто-то есть. Например, Билл, их менеджер. Или тот самый продюсер.
      Макси сказал, что ему нужно прогуляться, он сорвал своё пальто с вешалки и ушёл, а Чарли бросилась к порогу кабинета.
      В кабинете никого не было.
      Зато было совершенно очевидно: Макси сходил с ума. Может, он слишком устал. Или у них начались проблемы, которые все вокруг называют «финансовыми». Может, ему не с кем было поговорить — и он так вымещал злость на самого себя.
      Чарли не знала. Она пыталась узнать, она спросила — и он чуть не ударил её.
      Её вежливый, её галантный, её сдержанный Макси… Он чуть не влепил ей пощёчину, и она испугалась так, что закрыла ладонями лицо.
      Он даже не извинился, но она всё равно простила его. Разве она могла поступить иначе?

      Она долго мучила себя. Думала, что дело в ней. Думала даже, что у него появилась другая, она думала о чём угодно — но не об этом.
      А это всегда было рядом. Путешествовало с ними, в их чемодане. Ночевало с ними в номерах гостиниц.

      Чарли могла бы рассказать многое, но она никому-никому в жизни — и даже полиции — не смогла бы рассказать всё.
      О том, что она видела тогда, за кулисами.
      О том, что Макси решил ей тогда показать.
      Он запер на ключ свою гримёрную, и его тень вдруг сама собой двинулась по кабинету, пока он всё ещё — всё ещё! — стоял на месте.
      — Сегодня никто не выйдет из зала, — сказал он глухо. Он не кричал и не срывался, он просто сказал это, но у Чарли всё похолодело внутри, и она поняла: никто не выйдет. Что бы это ни значило, это было правдой. Тень мерила шагами комнату, сложив за спиной руки, как это делал Макси, когда думал о чём-то важном.
      И когда в зале Макси вновь погасил свет, когда погасил его в зале и на всей улице, а потом снова вернул «на место» все огоньки, Чарли увидела…
      Она увидела пустые сиденья. Как будто люди с их представления встали и ушли в одночасье. Только они не уходили. Чарли не услышала ни шороха одежды, ни топота ног. Она не услышала тихих людских голосов, покашливаний, вздохов, она не услышала ничего, все зрители просто исчезли.
      А ночью, когда они вернулись в отель, Макси притянул её к себе ближе. Он зарылся лицом в её волосы и стоял, обняв её за талию. Он тихо приказал ей раздеться, и она подчинилась. Впервые не потому, что сама хотела этого, а потому, что боялась его — его! — человека, которого, как она думала, она любила больше своей жизни. К ней впервые пришло осознание, что даже у этих слов — «больше жизни» — есть свои аллегорические границы. Что те, которые придумали эти слова, никогда не видели того, что она видела сегодня.
      Ей было страшно до стылого, мёрзлого ужаса, когда она стояла перед Макси обнажённой. Он протянул к ней руку, и его рука была тёплой, как у настоящего живого человека. Всё его тело было тёплым, только глаза — какими-то мёртвыми и пустыми.
      Он медленно двигался в ней. Как будто механически. Он склонился над ней, но смотрел не на неё, а словно сквозь неё, смотрел своим мёртвым и пустым взглядом поверх её плеча.
      А потом лицо его исказилось в ярости. Чарли даже не успела закричать — он зажал ей рот ладонью. Он зажал ей рот одной рукой, а другой рукой сдавил ей горло. Она вырывалась, а он душил её, и скалился, и входил в неё глубоко, резко и больно. Он кончил в неё, она застыла под ним и плакала. Ей не хватало воздуха, чтобы вздохнуть, не хватало сил, чтобы сбросить его с себя. Он толкнулся ещё два раза, скользя внутри неё по собственному семени, и расслабленно лёг на неё сверху, прижавшись губами к её виску.
      — Успокойся, дорогая. Тише, — прошептал он.
      Её била дрожь. Её душила отчаянная, беспомощная паника. И как только он отпустил её, как только дал возможность ей вырваться, она тут же ринулась в сторону и схватила пилочку для ногтей. Она вонзила эту пилочку ему в горло, а затем вскочила, глядя на то, как он хрипит, хватаясь за шею, и истекает тёмной бордовой кровью.

      До самого утра Чарли сидела в гостиной. Она даже не плакала, хотя всегда легко позволяла себе слёзы. Она долго смотрела на его труп, раскинувшийся на кровати, потом встала и пошла варить себе кофе. В руке у неё по-прежнему была зажата пилочка для ногтей.
      В пять утра в дверь постучали.
      Она думала, это полиция, думала, что соседи позвонили в участок, услышав шум. Возможно, полиции она и смогла бы рассказать всё. Может, и не всё, но многое. Она бы рассказала им про то, как он изнасиловал её и пытался её убить. Между её бёдер по-прежнему было мокро.
      Но о том, что она увидела, открыв дверь, она не расскажет никому и никогда. И даже маме, которая бы спросила её, что с ней случилось, она никогда ничего не расскажет тоже.
      На пороге её встретил Максвелл. В своём пиджаке, и брюках, и лакированных начищенных ботинках. От него пахло сигарами и одеколоном. И этот Максвелл — её-не-её Максвелл — улыбнулся ей и сказал:
      — Пообещай мне одну вещь.
      Он сказал:
      — Пообещай, что мы с тобой отныне и всегда будем вместе.