Адреналин

      Утро, хотя вернее сказать практически день, и Гук разваливается на атомы от головной боли, крутясь под накинутым «доброжелателем» пледом. Горло дерёт невыносимо, пески сахары так же и в глазах, нужно в душ, смыть с себя вчерашнее, но сил даже нет думать об подобном. Тело ломит, словно его на наковальню подставляли. Выход один, спуститься вниз и… — И как оно? — Ким Намджун собственной персоной, сидящий на кухне — это последнее, что хотелось бы в данную минуту. — Ты о чём Намджуни, а? — оскалившись хрипит Чонгук, на автопилоте, слепо шаря по стене сбитыми о цепи ладонями, подбираясь к заветному холодильнику с запотевшей баночкой тёмного. Один глоток, а потом хоть на голгофу. — Как оно, трахать родного брата? — Джун еле сдерживает эмоции, сжимая край столешницы посиневшими пальцами. Как же хочется стереть с этой ещё детской мордашки сучью самоуверенность. — Тебе какое дело, иди на хуй Ким Намджун, это наше, семейное, миротворцев не вызывали, — Гук осушил за раз жестянку, демонстративно сминая её прямо перед носом старшего бывшего друга. — Если ещё раз тронешь Тэ, я тебе шею сверну и закопаю в сточной канаве, чтобы ни одна собака не нашла. — Повторяю, нахуй иди? — младший смотрит смело, зло, опираясь о стол, нависая, и когда успел так только вырасти, — сами разберёмся. Пошёл вон из моего дома. Намджун, лишь на секунду вспоминает, что этому ублюдку нет ещё и восемнадцати, когда бьёт наотмашь, откидывая от себя на добрых пару метров. Он уходит, оставляя Гука корчится за диваном, решая для себя лишь одно — Тэхёна тот не оставит в покое, и нужно с этим что-то делать.

***

      Старший не выходит ни к обеду не к ужину. Напрягает. Бесит. Да кого он из себя корчит?! Тоже мне, королева драмы! Сожаления о содеянном нет, есть тупое чувство обиды и ревности, а ещё запретное воспоминание о той дикой сладости, что будоражит, кроет похлеще чистой наркоты. Ноги сами несут к заветной комнате, как ни странно не заперто. Темно, зашторено намертво, пахнет лекарством и немного табаком. Тишина. На минуту кажется всё произошедшее ночным кошмаром, но стоит только подойти и бурые отметины запёкшейся крови на бледной коже отвергают всякое сомнение. Ссадины обработаны мазью с едким шлейфом антибиотиков, и младший звереет от осознавания, что чьи-то руки прикасались к брату, пока врачевали. Что кто-то, прикасался к россыпи родинок на спине с вереницей выпирающих позвонков, острым плечам, так и не тронутых загаром. Ощущал мягкость нежной кожи на груди и впалом мягком животе с редкой дорожкой тёмных волос… Господи, брюнет закусывает губы от бессилия, наверняка ведь и там, под кромкой белья?! В голове проносится ураган картинок, как Намджун обтирает, наглаживает своими узловатыми пальцами, нагло пользуясь положением, разглядывая совершенное тело. Чувство собственности сжирает остатки разума, безжалостно мутно искажая реальность. Тэ скорченный в три погибели, омерзительно жалкий, будто вывернутая наизнанку игрушка, выкинутая в помойный бак. Алкоголь поджигает кровь, разгоняя её до предела. — И долго будешь из себя жертву строить? — младший дернул край одеяла, будя постанывающего от боли во сне брата, — сам нарвался. Думаешь я не замечал, как ты таращился на меня последний год? Не видел, как на мой хуй облизывался, а? Что Тэхёни, скажешь нет? Что молчишь? Ну молчи, молчи, только запомни — ещё раз окажешься, хоть в метре с тем ублюдком, или ещё с кем-то, — Гук сжал сильнее ткань, — убью, слышишь Милашка, придушу! Ты мой, надо будет, пристегну на поводке в гараже, чтобы никто больше не увидел. Он вышел так же внезапно, как появился, оставляя наедине со своими мыслями. Тэ не решался даже открыть глаза, вздрагивая от подступающей истерики, мечтая только об одном — исчезнуть или попросту никогда не рождаться.       Уже неделю Тэхён практически не выходил из комнаты, стремительно превращаясь в собственную тень, стараясь как можно реже попадаться младшему на глаза. Ему не было страшно, нет. Ему было стыдно, гадко, словно он был виноват во всём произошедшем. В голову начинали лезть бредовые мысли о том, что он и правда сам мог спровоцировать подобное поведение Чонгука. Ведь его Чонгуки был всегда таким добрым, славным ребенком… И от этого становилось лишь хуже, но как исправить ситуацию не знал ни один из них. Гук каждый день задерживался с компанией друзей до поздна, приходя после полуночи, наивно считая что старший уже спит. Каждый раз останавливаясь у комнаты хёна, прислонялся будто пытаясь почувствовать сквозь бездушную древесину его дыхание, почувствовать родное тепло. Он скучал, правда скучал по любимому брату придурку. Изнывал от тоски, но не решался признаться, в тайне дроча на светлый образ ненавистного «Милашки». Было ли это наваждением или настоящим, он не знал, разбираться, копаясь в себе желания не было. Трогать не трогал и дело было даже совсем не в том, что чёртов Намджун практически прописался в их доме, охраняя покой друга верным псом, выбешивая с каждым днём всё сильнее и сильнее. Хотелось послать их обоих или разбить морды в кровавое месиво, или свалить из города навсегда. Ни один из вариантов не имеет смысла и это выматывало душу. Остается лишь одно, играть по чужим правилам, изображая хорошего мальчика, всё глубже погружаясь в темноту. Это продолжается нереально долго, за несколько недель ни единого слова, ни звука, лишь короткие вороватые взгляды и снова тяжёлая тишина. Всё что было выстроено в течение долгих лет, рушилось карточным домиком. Чон ломается внутри и снаружи, отчётливо осознавая, что влип на полной влюбившись впервые по-настоящему. Чёртов Тэхён, чертова «Милашка.» — Не надоело в молчанку играть? — нарушая первым негласный договор, Чонгук робко касается жёстких пшеничных волос, с отросшими темными корнями, пропуская их сквозь пальцы, — может поговорим? Красивый, нереальный, далёкий, недоступный, но такой притягательный, желанный, как ни одна девушка мира. Тэ отворачивается, пряча лицо от брата, его колотит мелко, вскрывая раны глубоко внутри. Хочется спрятаться, забрать под одеяло, как в детстве, закрыв уши руками. Не видеть, не слышать, не ощущать больше ничего. — Посмотри на меня, — младший требовательно поддевает подбородок, — или я уже недостоин твоего внимания?! Техён, поговори со мной! Молчит, шарахаясь, словно от прокаженного. Трусливо сбегает, скрываясь в своей комнате. Дверь летит с петель одним движением плеча, младший ловит хёна у самой кровати, заваливая на мягкое покрывало, целует властно, сминая губы. Безумно шарит ладонями под одеждой. — Не молчи умоляю, не молчи, ну, — домашняя майка трещит под пальцами, обнажая в конец исхудавшее, но не ставшее менее изумительное тело. Тишина в ответ убивает, он согласен на крик, стон, на что угодно, но только не на тишину. Пустой, безучастный взгляд, наполняющийся слезами. Чонгук непреклонен, клеймит шею, грудь, кусает горошины сосков, в попытках вызвать хоть какую-то эмоцию у застывшего парня. Безрезультатно. — Значит настолько омерзителен?! Хосок был лучше, нежнее, да? Я могу быть нежным, хочешь? Кем угодно, каким угодно, только скажи, Тэха, блядь!!! — остатки одежды исчезают, оставляя старшего беззащитным. — Это не правильно, мы братья, — шепот срывается внезапно на выдохе. Его не слышат, выцеловывая впадинку пупка, заласкивают шершавыми ладонями. — Тэха, мой сладкий мальчик, — Чонгук теряется от вдруг нахлынувших чувств, — какой же ты… с ума сводишь, Тэха. — Куки, — скулит старший, ломаясь снова, подчиняясь, растворяясь. Каждое движение, как доказательство, каждый стон, как клятва в любви, каждый поцелуй, как последний в жизни.        Тэхён уезжает рано утром, с первыми лучами солнца, когда ещё сонный город встречает пустынными улицами, обдавая прохладным ветром лицо. Такси подъехало слишком рано, но так даже лучше, меньше времени на прощание. Сегодня Чонгук вступит в права наследования, благо кузен Намджуна помог подготовить все документы на дом, машину и счета в банке. Так правильнее. А он… Он исчезнет, начнёт жизнь заново, позволяя младшему устроить свою судьбу. Черрин хорошая девушка, она сможет сделать его любимого счастливым. Он достоин нормальной жизни, без всей этой инцестной грязи. Полупустая спортивная сумка только с самым необходимым, на плечо и нерешительно застывая над безмятежно спящим братом, так и не дав себе разрешения на последний поцелуй. Тонкий конверт ложится на скомканное одеяло, когда-нибудь Гуки сможет простить и забыть его. Так будет лучше для обоих. Да? — Всё хорошо? — рука друга, ободряюще ложится на плечо. — Теперь да, Намджуни, — по коже ползет мерзкое ощущение предательства. И почему так трудно поступать правильно? — Ты справишься, я присмотрю за ним. Не волнуйся. Самолет взлетает, унося вдаль последние надежды и мечты…

***

СЕЙЧАС       Тонкие иглы пляшут по коже, оставляя после себя тёмные дорожки витиеватого узора надписи, мешая чернила с бурой сукровицей. Салфетка стирает черное с болезненно порозовевшего, готовя для повторного круга. Мастер меняет иглы, сосредоточенно подбирая их количество. Так и незажженная сигарета скользит по губам, перекатываясь из одной стороны на другую, влажный фильтр цепляет подсохшую корочку, привлекая всё большее внимание. Словно удар молнии пронзает догадка, происходящее кажется сном, пьяным бредом и так даже легче. Гук теряется на секунду, сглатывая вязкую слюну, подступающего желания. Давно забытое ощущение, один из смертных грехов, что не даёт попасть в рай. Но нахуй какой-то рай, когда рядом стоит Ким Тэхён, только руку протяни… Поддается, проигрывая собственной совести, перечёркивая все поставленные ранее табу. Впечатывается на полном ходу, врезается, изнывая от страсти. Пока его не оттолкнули, он урвёт свой кусочек долгожданного счастья. Губы прохладные, горькие, искусанные в хлам. Родные… Реальность плывёт, взрываясь фейерверками в голове и как же болит там, под рёбрами. Глухо бьётся что есть силы, словно пойманная птица. Машинка выскальзывает, падая под ноги, туда же летят и радужные надежды. Вырывается, не оставляя и шанса, отходя на пару шагов. Поджигая дрожащими пальцами сигарету, выдыхает шумно, пропуская сизый дым сквозь тонкие ноздри, мотая головой, словно пытаясь развеять наваждение. Курит в глубокий затяг, выгоняя из тела лишние мысли. — Ты изменился, — младший давится эмоциями, жадно разглядывая каждую чёрточку на лице брата, — прости, что не узнал сразу. Ты стал совсем другим, — мысли путаются, сводя до и после, прошлое и настоящее. — Ты тоже, — дышит ровно, будто и не было ничего ни сейчас, не много лет тому назад, — Изменился, — хочется выть на луну, бешеным диким зверем. Столько времени бежать от этого чувства, от самого себя, скрываться путая следы, и вот проклятая судьба их сводит, насмехаясь над человеческой слабостью. Проверяя на прочность или даря второй шанс? Неважно. И то и другое в данный момент просто слишком! Страшно подойти, страшно снова быть отвергнутым. Что-то ломается внутри, от отрешённости во взгляде под спадающими смоляными прядями. Изменился, перекроился в матрице, став лишь отдаленно напоминающим о том, кто был до него. Они оба стали другими, чужими, незнакомцами, прожившими свои жизни вдалеке друг от друга… — Нужно доделать, дай свою руку, — Тэхён бычкует, сгибая в три погибели ни в чем не повинную сигарету. Гук подсознанием чует, на месте неё брат представляет его и от этого противно сосет под ложечкой. Мастер всё так же хладнокровно меняет перчатки, кидая использованные в корзину, затягивает волосы в высокий хвост стараясь не сталкиваться взглядами. Младший вздрагивает от такого Тэхена, властного, грубого, совершенно не похожего на того глуповатого мальчишку. И снова больше тысячи уколов, размазывая минуты в кровавое месиво. Тэ аккуратен, педантичен, с маньячным блеском любуется сотворенным шедевром, раз за разом промакивает, очищая раздражённый участок, добавляя последние штрихи. Выбивая из Чонгука сиплое шипение. Но тот смотрит, смотрит неотрывно, изголодавшись по любимому «Милашке», хотя какой он теперь к черту милашка, если только всё те же игривые родинки на нижней, пухлой губе и на самом кончике носа. Есть ещё, сотни две, и от воспоминаний о них становится дурно. — Закончили, — будто сквозь толщу воды. И младший, не моргая, провожает взглядом стройную фигуру. Высокий, стройный, статный, нет ни намёка на прежнюю подростковую долговязость. Раздался в плечах, быть может даже больше самого Чонгука, годы идут ему на пользу. Младший скользит взглядом по четко очерченным, бугрящимся мышцам под тонкой тканью. — Что, так нравится? — старший с усмешкой сплевывает на каменный пол, — я всё надеялся, что перегоришь. — Это не лечится, поверь, у меня было много времени на это. — На заднем дворе мой байк, если хочешь… можешь переночевать у меня. Завтра я отвезу тебя на вокзал. — Да! — слишком опрометчиво, — То есть, я не против, — Чонгук сам себя не узнаёт, тащится на ватных ногах за старшим, словно ягнёнок на заклание, всё ещё не веря в происходящее. Тэ предлагает остаться у него на ночь. Он уже и надеяться перестал, искать перестал, остыл, заледенел. А сейчас… Он. Предлагает. Остаться на ночь. Боже… — Второго шлема нет, — старший улыбается одними уголками рта, — впрочем как и первого, — не боишься? — Так даже лучше, я всё ещё люблю скорость… Лететь. Лететь навстречу ночи, захлёбываясь воздухом, разрываясь на миллиарды частиц от переполняющего кровь адреналина. Хочется орать в эйфории, заходясь истерическим смехом. Как никогда чувствуя себя свободным. Свободным от чужого мнения, проблем и всего того дерьма, что навалилось за последнее время. Свободным даже от самих себя. Это безумие. Их личное, персональное безумие, пахнущее дешёвым пойлом с примесью горького кофе и бензина. Лживое чувство дежавю, так жестоко обещающее слишком многое. Лететь, пока не закончится дорога, до головокружения вдыхая гарь покрышек. Лететь, пока не опустеет бак или пока не выдержит сердце.