Разворот

      Проснулся я часа через два — скорее, не от бившего в глаза зимнего, но яркого солнца, а от ощущения холода, вернее, отсутствия теплоты в своей постели, у себя под боком. К этому сразу прибавилось чувство пустоты и потери. Я приподнялся. Вторая подушка лежала рядом с моей, меня по-прежнему покрывали два одеяла. Саши в комнате не было, застилавшая его кровать простыня без единой складочки сияла девственной непорочностью. Мне сразу стало неспокойно на душе, хотя я и увидел и часы на столе, и пачку сигарет с зажигалкой, и сумку на кресле. Да, Саша здесь, мы ещё увидимся, но волшебная ночь прошла — и что мне останется на будущее? Это было ещё не отчаяние, но тревога, упавшее от предстоявшей разлуки сердце, сосущее чувство одиночества, гложущая отторженность уже набросились на меня. Уж слишком ярко сверкало солнце, что-то очень ясным было небо, как-то чересчур весело белел снег на не движимых ни единым порывом ветерка тонких веточках… Я вскочил и подбежал к окну. Номера по нашу сторону коридора выходили на зады, передо мной лежали голая степь и низкий лесок поодаль, в нескольких сотнях метров от мотеля. Я вздрогнул, обхватил плечи руками и поёжился, только теперь до меня дошло, что я стою у окна совершенно голый. Невозможно было, чтобы Саша увидел меня в таком виде, в этом несносном свете (а велюровые портьеры на окна в захудалой придорожной гостиничке, разумеется, не полагались): это выглядело бы так неприлично и постыдно… Чертыхаясь, я поскорей нацепил на себя одежду и расчесал спутанные волосы. В этих невесёлых мыслях самой приятной была та, что Сашина причёска очень походит на мою: и у него, и у меня были лёгкие пышные волосы, прикрывающие уши спереди и спускающиеся до середины шеи сзади, только его пряди были тёмно-каштановые, в отличие от моих русых. Я столько раз зарывался в его затылок и целовал тёплую нежную кожу у их корней минувшей ночью… Что же? Все концы обрублены, ночь прошла, через несколько минут мы распрощаемся, он исчезнет, и я не увижу его никогда? А чего другого я, собственно, ожидал? Я же неудачник…       С лёгким стуком дверь отворилась.       — Доброе утро!       Я повис у Саши на плечах, целуя холодные щёки. Его дыхание было учащённым.       — Доброе утро! Ты что, бегаешь по утрам?       — Да нет, — улыбнулся Саша. — Машину разгребал. Знал бы, какая у тебя, — и твою бы откопал.       — А, раздолбанный «Мерс»… Я сам, не волнуйся. Какие планы?       — К счастью, уже не потревоженные привходящими неприятностями. Доблестное МЧС разобрало пробку, и теперь можно ехать без всяких проблем.       Моё сердце упало вторично. Чёртов затор, ну что ему стоило не рассасываться ещё с недельку? Забрали бы людей вертолётами и развезли кому куда надо, а тачки пусть бы стояли. Хоть до весны, хоть вечно. Или перенеслись бы мы с Сашей на необитаемый остров…       — Это точно?       — Точно. Кто откопался, уже отъезжает.       Саша прошёл вперёд и стал собираться. Всё было кончено. Приговор был вынесен, оставалось только взойти на эшафот. Я стоял как истукан и нервно захватывал зубами щёку с внутренней стороны. У меня вообще куча дурных привычек.       — А ты что не пакуешься? — Моя любовь подняла голову от сумки.       — Я… — я не знал, что сказать, и всё это: и ситуация, и моя растерянность, и несносный яркий свет, и то, что со стола исчезли уже и сигареты, и зажигалка, и часы, и мобильник, — было так непоследовательно, глупо, неправильно! Ну что я мог ответить? Что, если уж нам суждено расстаться, я просижу здесь до полудня, гладя подушку, которой касалась его голова, и следы нашей страсти на простыне? Что мне не хочется никуда ехать, потому что весь я остался здесь? Что мне не хочется никого видеть после него? А ему нужны мои признания? Кто я для него? Случайная шлюшка, подвернувшаяся под руку в третьесортной гостинице, жадная, неумелая, грубая в постели. Болван, осёл, трижды идиот! Ну почему я так себя вёл? Сам предложил, так бесстыдно подставлялся, отчаянно бросался, когда мне надо было быть достойнее, пристойнее, нежнее, сдержаннее! Что с того, что он мой первый? Это для меня, а он не обязан в это входить, не должен отыскивать в моих бешеных порывах силу страсти, не должен принимать отсутствие нежности за пылкость юношеской неопытности. Что с того, что я его люблю? А ему это нужно? Он такой красавец, у него куча поклонников, и я им не ровня. Или один, но тот, к кому у него постоянное чувство. Или вообще дети и жена, а я так — для разнообразия, от нечего делать в скучную ночь. Он ведь молчит, не приглашает в гости, не даёт номер телефона, не пишет свой адрес, не спрашивает мой. Что я себе вообразил? Что вот так, ни с того ни с сего за несколько часов всё изменится, развернётся на сто восемьдесят градусов, и я обрету любовь, взаимность и счастье? Ага, размечтался, да благодари судьбу за то, что тебе были даны эти часы, и не зарься на то, что тебе никогда не предназначалось. Не по твоим зубам это, неудачник!       — Ты чем-то расстроен? — Саша встал и подошёл ко мне. Я стоял перед ним как раскрытая книга, в моих глазах не то что разливалось огорчение — в них царил мрак отчаяния.       — Но ты же сам понимаешь. — Я отвёл голову. — Всё уже закончилось, — язык еле ворочался. — И ты не спрашиваешь мой номер, не ждёшь моего приглашения в гости. — И всё-таки я не мог не смотреть на него, меня пронзила мысль, что времени для любования своей мечтой у меня остаётся всё меньше, драгоценные секунды тают, и я продолжил изливать своё отчаяние, снова глядя ему в глаза: — Ведь не поедешь со мной, если я приглашу?       Он рассмеялся и притянул меня за уши.       — Но мы ехали в другую сторону.       — И я сам в гости собираюсь, и у тебя работа, и мы живём в разных городах. Всё понятно, но всё равно, огромное спасибо тебе, ты был мой первый, и я тебя никогда не забуду.       — Подожди, — удивился он сильно, я не мог этого не заметить. — Как — первый? Ведь тебе двадцать… два, три?       — Четыре. Но я по жизни неудачник, позорный трус, тряпка и полный олух.       — Ну, это ты наговариваешь.       Я клял свою несдержанность, но ничего не мог с собой поделать, сжимал в ладонях его лицо и целовал его, с ужасом понимая, что его это может только отвратить.       — Мне просто свезло. На краткий миг, но ночь прошла, и всё встало на свои места. Так действительно всегда бывает после праздника: разгромленный стол, скатерть в винных пятнах и хлебных крошках, разобранная батарея пустых бутылок, тарелки с застывшим жиром, отодвинутые, выстроившиеся в кривой ряд стулья, ворох бумаги и целлофана от распакованных подарков, затоптанный пол и пустота в квартире и в душе.       — Подожди, — видимо, Саше стало жалко меня, он хотел как-то утишить мою тоску.       — Нет, не «подожди». Ты не должен успокаивать меня, не должен со мной возиться, — у меня ещё достало благоразумия не грузить его лишними хлопотами. — Это мои проблемы, не хватало ещё их на тебя вешать. Не думай об этом, иди, я и так тебя задержал.       — Подожди, это не совсем то, что я хотел. Я… как тебе сказать, — Саша медлил, наверное, всё же не хотел обидеть меня, расстроить ещё больше ненароком брошенными словами и тщательно подбирал выражения. — Пойми, я не могу за одну ночь… из-за одной ночи вот так… впустить это всё, что-то кардинально изменить в своей жизни. Один раз, одна ночь — это… ну… неожиданность, случай, мне этого мало, недостаточно. Я не могу сказать, что вот так, с бухты-барахты влюбился, но ты мне очень нравишься, и мне было с тобой очень хорошо.       — Я был груб? Прости.       — Нет, всё было отлично. Но мне трудно во всём этом разобраться, у меня на самом деле сегодня и завтра завал на работе, и я не верю, не люблю… не верю всем этим записочкам, уговорам, обещаниям, уверениям. Тупость какая-то, «декларация о намерениях». Это всё запихивается в карман, вбивается в мобильник, а потом на тебя наваливаются дела, появляются неожиданные проблемы, ты вязнешь в своих заботах, разгребаешь новые обстоятельства и, когда натыкаешься на уже потускневшие свидетельства прошлого, рвёшь их в клочья или удаляешь из памяти, потому что время прошло и ничего в тебе уже не говорит. Мы были вместе только одну ночь. Это случай, мне этого мало. Ты же говорил, что фаталист, я тоже… Если судьбе будет угодно, она столкнёт нас ещё раз, вот так же неожиданно, тогда… случай плюс случай — это уже последовательность, закономерность, предначертание. Понимаешь? — он как бы извинялся. — Ну вот такой я, такой у меня заскок, таким уж уродился, так устроен. Не обижаешься?       Что я мог добавить? Он мыслил так, и я не мог менять его образ мыслей, его взгляд на вещи — только морщил лоб, трагически изгибал брови, покусывал губы, бледнел, мрачнел, дрожал ресницами — и снова злился на себя, на этот раз за то, что живость моей физиономии более чем неуместна и походит на глупые кривляния. Я понимал, что не имею права спрашивать, есть ли у него постоянный партнёр или жена, да он мне, скорее всего, и не ответил бы (или ответил бы неправду?), я не хотел причинять ему неудобства, надоедать, но это незнание и неординарность его установлений делали ещё притягательнее его образ, ещё загадочнее — душу, ещё сильнее — мою любовь. Эх, ну за что же со мной всё меня окружающее вечно так обходится!       — Нет, я всё понимаю. Только если ещё раз наши пути пересекутся. Только действительно неожиданно, а не бегая по горсправкам и не вычитывая в газетах объявления о ремонте. Просто… оставь мне что-нибудь на память. Какую-нибудь мелочь: сигарету, монетку, пару волосков.       — Ну конечно. — Он улыбнулся, задумался на секунду и вытащил из кармана платок. — Вот, держи.       Я развернул его и провёл по его лицу и губам.       — Вот так, уже с тобой на нём, — свернул и положил в свой карман. — Спасибо. И… пусть всё-таки не прощай, а до свидания.       Он со своей стороны предпочёл нейтральное:       — Будь здоров! Пока!       Он пошёл к двери. Моё сердце разрывалось, я готов был броситься к нему, повиснуть у него на плечах, вырвать сумку, опять увлечь в постель, выбить номер мобильника и адрес или броситься за ним и хотя бы запомнить номер его машины. Вряд ли мне это что-нибудь дало бы, у меня не было знакомого эмвэдэшника, который мог бы по номеру авто пробить владельца. Слава богу, у меня хватило чести и терпения не замарать последние минуты.       Дверь открылась и закрылась. Я бросился в прихожую и припал к прохладному дереву щекой.       Что было после, помню фрагментарно. Чувствовал себя оглохшим и ослепшим. Откапывал машину, вышедши на свет божий в одной рубашке: очень хотел заболеть и умереть, желательно в тот же день и по-быстрому, чтобы дальнейшее не стёрло небесный лик и райские ощущения ни в памяти, ни в душе, ни в теле. Сидел на кровати и гладил подушку. Всё время прижимал руку к карману, где лежал Сашин платок. Давал себе обещания не мыться полгода, не стирать его прикосновений. Когда кончились сигареты, посмотрел на часы. Дело шло к двенадцати, то есть заканчивались гостиничные сутки. Вздохнул, смахнул слёзы, взял две свечи, принесённые Сашей: буду жечь их по чуть-чуть, по пять минут в своей хатке, когда доберусь обратно. Они свидетели; их тоже касались его руки. Надеялся, что всё-таки заболел, потому что, когда садился в машину, меня трясло. Как ехал, помню смутно, только жалел, что дорога не горный серпантин, обрывающийся пропастью с одной стороны: тогда достаточно было бы одного поворота — и всё было бы кончено. Уже на въезде в город купил сигареты и, искурив полпачки, ощутил голод и жажду и усмехнулся тому, что ещё могу что-то чувствовать.       У меня дурацкое лицо, я абсолютно не могу скрывать своих чувств, и тётка, увидев, что единственного племянника сильно переклинило, сразу же разволновалась и потащила меня к столу. На все её вопросы я отвечал вяло и невпопад, на старшую сестрёнку, завтрашнюю именинницу, смотрел с нежностью и болью: её тоже звали Сашкой… Вспоминал тёплые руки, укачивающие меня в своих объятиях, осторожно переворачивающие меня, нависающие над моей грудью волосы, мои губы на их корнях, веки, прикрывающие синие глаза под моими поцелуями… Клял себя за то, что, конечно, не выдержу и на третий или четвёртый день начну поиски. Наш Плевск всё-таки не Москва и не Санкт-Петербург, по рекламе вполне можно было найти компьютерную мастерскую. Самое страшное начнётся после того, как я озарюсь восхищением и моё сердце бешено подскочит в груди от снова воплотившегося в явь драгоценного образа. Он, конечно, пошлёт меня, потому что я сыграл не по его правилам. Можно, бесспорно, дежурить каждый день на какой-нибудь лавочке, с которой просматривается вход, ни на что не претендуя, просто пожирая глазами… Да найду ли, и когда это будет!       Я прилип к стулу, не в силах двинуть и пальцем. Вошедшая в столовую тётка пощупала мой лоб, ойкнула, неодобрительно покачала головой и, поставив передо мной тарелку с супом, принялась копаться в аптечке. Не чувствуя аппетита, суп я всё-таки хлебал. Секс, что ли, так действует? Не скоро тебе ещё удастся проверить это на опыте, да и не хочется ни с кем. ПОСЛЕ.       В груди что-то ныло и болело, меня лихорадило, я дико хотел спать и в котлету после супа раза два чуть не тюкнулся носом. Перед чаем тётка высыпала на стол несколько таблеток, там были пенталгин и ещё что-то яркое, цветастое и весёленькое. Всё это плыло перед моими глазами, я промахивался даже ложкой по бисквиту. В конце концов тётка, скорее, не повела, а потащила меня и уложила в горизонтальное положение; раздевала она меня, фактически уже отключившегося…       Я проспал до глубокого вечера и, проснувшись, в недоумении прислонился к спинке. Я лежал на здоровой двуспальной арабской кровати, которой тётка очень гордилась и с которой постоянно сгоняла своих дочек (во всяком случае, о том, что они разгоняются из столовой и кувыркаются на ней через голову, знал только я). Жалкая же у меня была видуха, если тётка предоставила в моё владение свою любимую собственность, а не уложила на диване («Для общего доступа», — хмыкнул я). А как удивилась, обнаружив на моём теле синяки! Впрочем, всё это летело как-то мимо меня. Я чувствовал в теле сильную слабость, полную беспомощность и вместе с этим — ощущение сильнейшего, словно с плеч была сброшена гора, облегчения. Так бывает после перелома при гриппе, бронхите и прочих ОРВИ, когда кровь перестаёт вырабатывать огромное количество лейкоцитов (эритроцитов? — впрочем, какая разница), убивающих микробы, и, измученный и измочаленный, ты всё-таки ощущаешь покой и умиротворение: жар отступил, голова не раскалывается, мышцы и кости не ноют. Я померил температуру: тридцать пять ноль десятых — всё точно по знакомому сценарию, но ведь простуды-то у меня не было, нос не закладывало, горло не саднило, хрипов в бронхах не прослушивалось! Чёрт знает, с чего взялись такие ощущения! Определённо, был взлёт, за ним — срыв и дикий стресс, и организм выдал такую дурацкую реакцию. Я выкурил пару сигарет, к счастью, не украсив пеплом тёткины простыни из индийского хлопка. Но всё это относилось к телу — в душе же было хреново. Я снова был отлучённым, отторженным, вечным неудачником, и кто знает: наверное, было бы лучше, если бы я вообще не встретил тебя? Не встретил — и не потерял бы, и не знал, как это больно, когда отнимают больше, чем жизнь, — счастье, любовь. Хромал бы себе по жизни дальше, без приобретений и потерь. Это ведь жутко — терять, познав, каким это может быть. Или всё-таки лучше вкусить эти чувства, прикоснуться к сказке, к мечте, причаститься — и сохранить память об этом до гроба? Но как же больно… Невыносимо.       Следующий день я провёл кое-как: встал, неприкаянно шатался по квартире, привёл Сашку из школы, раньше забрал Машку из детсадика, вручил подарки и отправился на кухню помогать хозяйке с пирогами.       — Слушай, я не знаю, что там у тебя случилось. Это твоё личное, я в это не лезу. Потом сам расскажешь, если придёт желание. Только хочу посоветовать не устраивать из этого вселенскую трагедию. Жить всё-таки придётся и есть, соответственно, тоже.       — Ну и? — я не стал говорить о том, что жить не хочется, и жаловаться на горькую судьбу и злого бога, который никак не приберёт меня к себе: всё это только рождает бессмысленные споры и ни к чему не приводит, так к чему? — и незачем.       — Английский ты не забыл в своих великих потрясениях?       — А, «cat» — это кошка, а «pen» — ручка.       — И слава богу. Сегодня в гости одна мадама придёт. Бывшая сослуживица. Так она по твою душу. У неё что-то разовое, но жирное, часа на два — так что три урока тебе гарантировано. Берёшь?       Какой во всём этом был смысл? Убить время, заполнить его чем-то, оттянуть начало поисков (да не смей же об этом, это твой полный крах, псих!), быстрее прожить то, что мне осталось до того, как сдохну? Смысл, пожалуй, всё-таки смысл…       — Беру.       И на дне рождения, по понятным причинам на этот раз для меня несносном, я действительно договорился с мадам, которая дел в долгий ящик не откладывала и пригласила меня к себе на следующий день.       На занятия я шёл с тяжёлым сердцем: прошло более двух суток с того момента, когда я в последний раз видел Сашу. В моей душе царил ад.