Open circle 44

Смешанная направленность — несколько равнозначных романтических линий (гет, слэш, фемслэш)
Kuroshitsuji

Пэйринг и персонажи:
Грелль Сатклифф, Гробовщик, Уильям Т. Спирс, Рональд Нокс, Алан Хамфрис, Эрик Слингби, Рудгар, Отелло, Саша
Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Ангст, Драма, AU
Предупреждения:
Смерть основного персонажа, ОМП, ОЖП
Размер:
Макси, 79 страниц, 9 частей
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Цикл историй о прошлых жизнях жнецов.

Посвящение:
Написано для WTF Kuroshitsuji Death Reapers 2017

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Imagination (Саша)

22 июля 2017, 18:55
Германн в очередной раз облизнул губы. Саша видел, как кончик языка скользнул сначала по нижней, потом — по верхней. Ждать больше не хотелось, и он притянул Германна к себе. Тот попытался отстраниться, но потом обмяк и позволил изучить свой рот, поиграть с языком. Саша всё пытался понять, приятно ему целоваться, или нет. Было очень мокро и немного щекотно. Больше ничего он пока не чувствовал.

Всё изменилось, когда Германн решил проявить инициативу. Погладил Сашу за ухом, как большого кота, — и это оказалось очень приятно. Потом разорвал поцелуй и размашисто облизал скулу. Сашу охватило волнение, что-то горячее разливалось по телу, но он бы не взялся описывать это состояние.

Германн направлял его, и Саша подчинялся легко, с удовольствием. Целовал, где нужно, и старался быть таким же раскованным, как его учитель.

***


Саша думал о произошедшем весь вечер, ночью не мог уснуть. Под утро он сбежал к своему любимому месту на склоне и слушал звон колоколов. Место было живым и разговаривало с ним шуршанием травы, шёпотом листвы, лёгким перестуком падавших вниз камешков.

— И ты доволен? — спрашивало место.

— Очень, — отвечал Саша мысленно. — Мне давно хотелось узнать, каково это — быть с кем-то.

Место молчало и предвещало неладное. Саша закрывал глаза и снова видел обнажённого Германа, который отдавал команды вкрадчиво и нежно. Саше всегда хотелось его слушаться, но вчера — особенно.

Он знал, что дядя убьёт его, но, заложив травинку за ухо на удачу, кинулся к дому Германна. Тот вышел не сразу — пришлось долго и настойчиво стучать в дверь, кричать нетерпеливо:

— Это я! Саша!

Германн, конечно, знал, кто к нему пришёл. Но, видно, очень надеялся, что Сашу покинет упорство.

«Не будет такого», — пообещал себе тот, стиснув зубы покрепче.

Дверь наконец отворилась. Германн улыбнулся робко:

— Входи.

В нём сейчас не было ничего особенного. Светлые волосы торчали в разные стороны, на рубахе виднелись грязные пятна.

Саша прошёл за ним в комнату, закрыл дверь. Он бывал в этом доме бессчётное количество раз с того самого момента, когда Германн взялся учить его грамоте, а дядя согласился на это, неодобрительно покачав головой.

— Я знаю, почему ты пришёл, — тихо сказал Германн.

Голос у него дрожал, как и руки, сцепленные в замок. Он смотрел себе под ноги и разговаривал с полом, а не с Сашей.

— То, что произошло вчера… То, что я заставил тебя сделать, — он поднял взгляд на Сашу. Глаза у Германна были в красноватую сеточку, а губы искусаны и совсем не так притягательны, как обычно.

— Ты не заставлял меня, — поспешил возразить Саша. — Я первым тебя поцеловал. Помнишь?

Казалось, Германн его не слышит. Он тяжело вздохнул:

— Прости меня. Я пообещал себе, что никогда не сделаю такого… больше. Я собираюсь жениться на Мадлен, ты же знаешь.

Мадлен была старшей сестрой Саши — пышногрудая, со звучным голосом и сильными руками. Рядом с ней Германн выглядел хрупким и беспомощным.

Саша не очень понимал, почему нельзя совместить их маленький роман с женитьбой на ней, и собирался сказать ему об этом, но тот опередил его:

— Я влюбился в тебя с первого взгляда. Я не думал, что это может быть… что ты когда-нибудь, чтобы мы…

Бедный Германн задыхался. Он отвернулся, сглотнул:

— Но если о нас узнают, то убьют обоих. Понимаешь? Прости меня за вчерашнее. Я должен был сдержаться, но ты такой… такой…

Германн расплакался, уткнулся лицом в ладони и зашмыгал носом. Он говорил что-то ещё, а Саша чувствовал себя самым гадким человеком на свете и всё хотел погладить по голове своего несчастного учителя.

Саша знал, что Германн влюблён в него, чувствовал это каждую секунду их занятий, читал во взглядах, в изменяющемся дыхании, в той испарине, что порой выступала у Германна на лбу, когда они оставались вдвоём. Саша поцеловал его вчера, зная, что его не оттолкнут. Это было удобно.

И теперь он старался так же смотреть в пол, не поднимая глаз. Саша всё хотел найти в себе страдание, хотя бы каплю, но чувствовал только разочарование: ему так понравился их вчерашний эксперимент, он надеялся, что его научат ещё чему-нибудь.

Саша шёл на ферму, заранее зная, как его встретят, готовясь к хорошей взбучке. Он думал о последних словах Германна, о порывистом объятии, о бессильном: «Я всегда буду любить тебя. Спасибо, спасибо…».

Саша так и не смог ничего ответить, только нежно тронул растрепанные волосы Германна — он очень жалел его. И пока дядя орал на него, бил попавшимся под руку бревном и клял дьяволом и Господом, Саша всё пытался понять, почему всё вышло именно так.

***


Мадлен и Маргарита принесли ему крынку молока и немного хлеба. Саша развернул угощение, когда сёстры ушли. До этого он молчал и слушал их нелепое щебетание — что-то о предстоящих свадьбах (Маргарита в июле венчалась с одноруким Генри), о плохом урожае, о том, что им очень жаль его.

«Пора бы взяться за ум», — сказала Мадлен, прежде чем они с Маргаритой отправились домой.

Саша пожал плечами. Если бы ему давали монетку каждый раз, когда он слышал эту фразу, то сказочное богатство уже оттягивало бы его карманы. Дядя, тётка, отец и мать, братья, сёстры… все они вечно хотели, чтобы он поумнел. Саша не знал, что конкретно они имели в виду.

Сам он мечтал только о полётах. О больших белых крыльях за спиной. Они могли бы быть съёмными. Саша хранил бы их на чердаке и надевал, чтобы облететь землю. Германн утверждал, что она всё-таки круглая, но Саша хотел сам убедиться в этом.

Вот и сейчас он, пообедав, развалился на земле. Слушал, как ветер играет с листвой, и представлял, как взлетит высоко-высоко. Он подлетит к самому солнцу. Его крылья будут сильными и крепкими, не как у Икара, и с ним ничего не случится.

— Эй, идиот! Чего разлёгся? Кто будет за овцами следить?

Кричал, конечно, Петер. Голос у него был резкий, неприятный, слишком высокий для парня. Но так он был красивым — Саше всегда нравились его длинные светлые волосы, которые Петер стягивал в хвост, и разноцветные глаза. Девчонки были без ума от него, но им вообще многого не надо, чтобы прыгнуть в койку — это Саша хорошо знал.

— Хочешь, чтобы отец тебя до смерти забил? — спросил Петер, присаживаясь рядом.

На самом деле, он был самым приятным из сашиных братьев — и двоюродных, и родных. Ему даже казалось порой, что они друзья. По крайней мере, Петер не бил его и никогда не смеялся над мечтами о полётах. Так, звал идиотом и качал головой. Но к этому Саша давно привык.

— А почему нет? — улыбнулся Саша. — Скучать будешь?

— Идиот, — беззлобно откликнулся Петер. В руках он вертел дудочку. Саша видел, как пристально он наблюдает за пасшимся неподалеку стадом.

Ему почему– то нравилось это бесполезное занятие.

— Пойдём.

Саша поднялся, и они побрели по лугу. Порой Петер подавал овцам сигнал с помощью дудочки, отгонял их от чего-то, старался, чтобы животные подошли поближе. Сашу это мало волновало. Он смотрел на небо — оно было совсем лазоревым, без единого облачка. И как хотелось встревожить эту гладь, вспороть крыльями, взлететь высоко-высоко.

— Опять о полётах думаешь? — спросил Петер, посмотрел заинтересованно.

Саша улыбнулся. В зелёном и сером глазах брата читалось что-то среднее между жалостью и восхищением. К этому Саша тоже привык.

Кивнул:

— Да.

Петер вздохнул:

— Ты хорошо говоришь о крыльях за спиной, о том, что солнце горячее и история эта про… — он задумался, припоминая.

— Икара, — подсказал Саша.

— Да, про него. Занимательная такая, но тебя совсем ничему не научила. Она ведь о том, что люди никогда не смогут взлететь. Не положено им это.

Саша рассмеялся:

— Кем не положено?

— Господом, — ответил Петер серьёзно и спросил о другом. — Мадлен сказала, вы с Германном больше не будете заниматься, почему?

Очень хотелось сказать правду, но Саша промолчал. Если брат узнает, что Саше нравятся только парни, может и избить. Как они все говорят? «Грешно это?»

— У него времени нет. Надо копить деньги на свадьбу и на будущую жизнь, и дети, наверное, появятся уже через годик.

— Ага, обязательно появятся, — Петер похабно улыбнулся. — Мадлен — девка горячая. Я бы и тебе её посоветовал, не будь она твоей сестрой.

Саша представил, что целует Мадлен, что она прижимается к нему своей необъятной грудью, и его затошнило.

— Ну, не строй такую рожу, — Петер засмеялся. — Лучше скажи, что будешь делать дальше? Ещё один прогул, как вчера, и отец тебя точно выкинет.

— А выкинет, уйду в город.

— Не шути так. Отец на тебя уйму времени потратил.

Саша вздохнул. Раз в день окружающие напоминали ему о том, что всем на свете он обязан дяде. Ведь тот — какое благородство! — забрал его, четырнадцатого ребёнка, к себе на ферму и позволил пасти своих овец вместе с Петером.

Если бы его убили в младенчестве, как, судя по семейным легендам, и собирался сделать отец, Саша был бы намного счастливее. Так ему казалось, по крайней мере.

— Исправляйся, Саша, — вдруг очень проникновенно попросил Петер. — Будешь хорошо работать, тебе позволят жениться. Если будешь молодцом, отец отдаст за тебя Агнессу. Она всегда за тебя просит, а отец привязан к тебе ведь. Разделим с тобой хозяйство, я женюсь на Софи.

Саша закашлялся, чтобы не рассмеяться. Он терпеть не мог свою кузину Агнессу с большими коровьими глазами и носом-картошкой, тихонькую, всё время вздыхающую о чём-то. От одной мысли о женитьбе на ней Сашу передергивало. Что Петер нашёл в его сестрице Софи, Саша тоже не понимал — разве что косищи у неё были красивые, тугие, рыжие, тяжёлые настолько, что при желании ими можно было убить. Но какая же Софи была шлюха — Саша видел её и с Бертом, и с Якобом, и с Феликсом. Каждый раз Софи умоляла его ничего не рассказывать Петеру. Но эти просьбы были лишними — Петер бы всё равно не поверил Саше. Софи же была ангелом.

— Слишком много браков между родственниками, — наконец откликнулся Саша, и Петер сразу помрачнел.

Больше они не разговаривали в тот день.

***


Выбраться к своему любимому месту Саша смог только через несколько недель. За это время он успел выслушать миллион замечаний, получить ещё одну взбучку и убедиться в том, что отсюда нужно уходить. Не так уж важно, куда, если подумать. Везде в мире было лучше, чем в их деревеньке.

Он брёл к обрыву, ни о чём особо не думая, но как всегда размышляя обо всём сразу — о занятиях Германна, которых ему не хватало, о милом Петере, которым так легко крутила глупая Софи, о крыльях… О крыльях больше всего.

Будь они у Саши, он бы прямо сейчас оттолкнулся от земли и взлетел. Где-то ведь живут люди, которые видят дальше своего носа. Им не приходится с утра до вечера пасти овец, есть похлебку, слушать бредни сестёр о свадьбе или такие же бредни братьев о женщинах. Они все грезили об их грудях, губах, и кое о чем еще. Их не интересовал мир за чертой, только свадьбы-дети-работа, только вечная рутина и то самое «кое-что».

Саша вышел к обрыву и вдруг заметил, что на его любимом месте сидит мужчина. Не совсем незнакомый — Саша видел его несколько раз издалека, в компании Амалии Гольдхел, о которой мечтала половина его знакомых, и Альберта, приятеля Германна. Имени мужчины Саша не знал.

— О… — протянул он, и мужчина обернулся.

Он был красивым, отметил Саша. Пожалуй, самым красивым из всех мужчин, что Саша когда-либо видел. Сердце бестолково запрыгало, и Саша почувствовал, как растекается по телу уже знакомое тепло. Оно приходило к нему в тот раз с Германном и иногда до этого, но сейчас всё было иначе. Сейчас Саша не смог бы сделать первый шаг.

— А вы, значит, тут, — произнёс Саша, чтобы скрыть волнение, улыбнулся глупо. — Это моё место для размышлений.

— Хорошее место, — отозвался незнакомец.

Его встреча с Сашей совсем не взволновала. Он думал о ком-то другом, наверное о фрейлен Гольдхел. От этого вдруг стало очень грустно.

— Ещё здесь всегда слышны церковные колокола. Лучшее место, чтобы их слушать, — заметил Саша, надеясь, что не сказал глупость.

Подумав, он сел рядом.

Мужчина взглянул на него без удивления и тут же перевёл взгляд.

— Колокола слышны — да, — сказал он то ли самому себе, то ли, всё– таки, Саше.

Хотелось продолжить разговор, и Саша заметил:

— Сегодня там было венчание.

— Это моя невеста выходила замуж, — отозвался мужчина.

Саша вздрогнул. Он не ожидал такой откровенности. Он не думал, что кто-то может оставить такого человека, такого мужчину. Эта мысль взволновала его, и он в очередной раз подумал о том, как глупы женщины. И очень захотелось обнять собеседника, убедить его в том, что фрейлен Гольдхел просто дура, пусть все и называют её феей.

Помедлив, Саша спросил:

— И вы её любите?

Саша не знал, за что можно любить женщин — все они были куда менее красивы, чем мужчины, озабочены только житейским и к тому же тратили время на пустую болтовню о таких неинтересных вещах как свадьба, семья, дети или того хуже — пироги, чьё-то платье, новая вышивка. Порой Саше казалось, что не будь на земле женщин, Петер и остальные смогли бы понять его.

— Люблю, — ответил мужчина.

Саше хотелось спросить: «За что? Почему никто из вас не видит, что ни одна из женщин никогда бы не смогла взлететь? Что они мешают вам задуматься о полётах?». Вместо этого он поинтересовался:

— И отпустили?

— Отпустил.

Саша вздохнул. Как бы его собеседник ни заблуждался, он был хорошим человеком. Фрейлен Гольдхел такого не заслужила.

— Вы хороший человек, — признался Саша и очень надеялся, что это прозвучало достаточно убедительно.

— А вы очень искренний.

Глупость, конечно. Но этому мужчине её можно было простить. Саша откликнулся:

— Вы ничего обо мне не знаете.

Он и сам о себе знал не так уж много.

— Это к лучшему. До свидания, — сказал мужчина и, встав, направился куда-то. Наверное, к станции.

Все уезжали из Штоккельсдорфа. Только Саша оставался гнить в этой дыре, прикованный к ней, беспомощный.

— Прощайте, — почти выкрикнул Саша.

Больше они, конечно, уже не увидятся. Саша не сомневался в этом. Что такому блестящему человеку делать в их деревеньке, что он может найти в Саше. Ему ведь нравятся светловолосые притворщицы, вот и найдёт себе ещё одну, а она понятия не будет иметь ни о чём.

Саша ещё долго сидел у самого края обрыва и смотрел вниз. Так хотелось прыгнуть, взлететь на одно мгновение, освободиться. Но он вспомнил о своём собеседнике, о тех историях, что рассказывал ему Германн… где-то там кипела жизнь, Саша отчаянно хотел стать её частью.

***


Он добрался до Любека на вторые сутки, переночевав прямо в поле. В заплечном мешке ещё оставались яблоки и хлеб, которые он стащил с кухни. Ноги ныли — правая, кажется, распухла. Но рядом с Сашей были дома из кирпича — красные, яркие, и другие — серые, чёрные с вытянутыми вверх шпилями. Он заглядывался на жёлтые домики с вывесками и их кремовых соседей, откуда выходили почтенные дамы. Он слышал, как ругаются торговцы, как стучат по тротуарам колёса — это ехали по своим делам владельцы фабрик. По крайней мере, так думал Саша.

В городе пахло жизнью, мечтами, свободой. Привычный запах свежеиспечённого хлеба смешивался с незнакомыми Саше ароматами. Они раздражали, звали, немного отпугивали, потому что Любек смердел так, как об этом рассказывал Петер.

Он был здесь один раз с отцом, по делам, и назвал этот город «шумным и вонючим». Саше оставалось только вздохнуть и признать, что Петер ничего не понимал. Не мог понять.

Когда Саша увидел высокое здание из красного кирпича с огромными зелёными шпилями, голова у него закружилась, и отчаянно захотелось на этот шпиль взобраться. Он видел круглые навершия, разглядывал белые кресты на фасаде. С открытым ртом любовался узкими окошечками, пытаясь вспомнить, как именно называется этот стиль. Германн говорил о нём однажды и даже рисунки показывал.

Саша обошёл собор кругом, но внутрь зайти постеснялся. Он был слишком грязным, потным, абсолютно не подходящим для этой величественной громадины. Она подавляла Сашу и восхищала. Она вся была сплошным крылом — мечтой о полёте.

Саша думал о ней, слоняясь по улицам и уже не замечая ничто другое. Он всё время оборачивался, чтобы узнать, как смотрится собор с новой точки. Он всегда был хорош, невероятен. Саша остановился в проулке, пытаясь придумать, куда ему идти дальше. Деньги он стащить не смог, поэтому нужно было искать работу. Он огляделся, заметил вывеску «Старый Дак» и пошёл к гостинице. Возможно, хозяину пригодится мойщик полов или кто-нибудь в этом роде. Саша на это очень надеялся.

Он замер посреди дороги, когда увидел, что из «Старого Дака» выходит тот самый мужчина с каштановыми волосами. Тот, что был влюблён в фрейлен Гольдхел. Тот, что говорил с Сашей так откровенно и был невероятно, нечеловечески красив. Саша застыл. Очень хотелось подойти к нему, спросить о чём-нибудь. Может быть, этот господин даже помог бы ему.

Саша сомневался — смотрел на сурово пожатые губы мужчины, на его прямой нос, и чувствовал себя смешным и нелепым. Отчаянно хотелось, чтобы мужчина повернулся сам, увидел Сашу, кивнул, дал понять, что помнит их разговор.

Секунды текли, мужчина спорил с каким-то важным господином в смешном головном уборе и совсем не замечал Сашу. Тот решился наконец, сделал шаг и тут почувствовал резкую боль в затылке, а потом кто-то ударил его по спине — со всего размаху, не жалея сил. Саша уже знал, что это дядя, что так бить мог только он. Теперь нельзя было, чтобы мужчина обернулся, и Саша стиснул зубы, чтобы не взвыть.

Дядя кричал, и от его ругани у Саши разболелась голова. Ещё один удар заставил «Старого Дака» пуститься в пляс. Саша повернулся и там, в небе, увидел разрезающий небо шпиль. В следующую секунду дядя сломал ему нос.

***


Ходить Саша смог только через три недели. Тело всё ещё нестерпимо болело, руки и ноги были желтовато-синего цвета. От каждого резкого движения Сашу подташнивало, голова не переставала ныть.

Дядя бил его в Любеке, пока их не растащили прохожие. Потом отдубасил на постоялом дворе. Несколько раз поколотил в пути. Показательно отстегал на заднем дворе, когда они всё-таки добрались до Штоккельсдорфа.

Сашу вырвало там же, и он, не стесняясь, кричал, выл и плакал. Собственная рвота размазалась по щекам и волосам, но его это совсем не волновало. От дядиных воплей, от причитаний Агнессы, пытавшейся уговорить отца не бить его, Саша совсем оглох. А ведь был ещё плач сестёр и пощёчины от матери, которая называла его не иначе, чем «сученыш». Ласково так, Саша бы даже умилился, если бы мог.

— Уже ходишь! Да тебе повезло, — сказал Петер, когда увидел его.

Он стиснул его руку своими огромными клешнями, и Саша выругался про себя. Ни черта ему не повезло, что за ерунду несёт его кузен?

— Отцу жалко тебя стало, он мне признался. Но ты мог бы и не кричать так, совсем девушек напугал.

Саша молчал. Он ненавидел их всех — дядю, сестёр, братьев, родителей. Он ненавидел даже Петера. Он закрывал глаза и видел тот собор, такой величественный, такой красивый. Вот что было совершенно, вот от чего дух захватывало. А Петер был глупым, ничуть не лучше Агнессы или Мадлен, болтал что-то об удаче, о том, что завтра Саша уже сможет вернуться к стаду и даже оговорился, что это Агнесса первой узнала о его побеге и сообщила отцу.

«Гадина», — хладнокровно подумал Саша. Злости почти не было, только усталость.

***


У обрыва Саша оказался только вечером. До этого пришлось ещё раз послушать о том, какой он неблагодарный жалкий фантазёр. Его ругали, упрашивали, его обзывали снова и снова. Но Саше было всё равно.

Он уже решил, что будет делать. Он больше не сомневался.

У обрыва он улыбнулся, пытаясь вспомнить всё самое лучшее, что случилось с ним за восемнадцать лет жизни. Выходило плохо. Небо перед ним постепенно розовело, краснело под лучами закатного солнца. Оно было всезнающим, всеведущим, но ничем не могло помочь ему. Перезванивались колокола в маленькой церкви, не способной сравниться с собором Любека.

Саша вспомнил о том мужчине и пожалел, что так и не узнал его имя. Что-то очень звучное, наверное. Обязательно с буквой «р». Мелькнул перед глазами плачущий Германн — может, хорошо было бы полюбить кого-то так же, как Германн любил его самого. Страдать, мучиться, но хотя бы знать, от чего и грезить человеком, а не крыльями за спиной.

— Может быть, может быть, — произнёс Саша.

Он поднял руки, широко открыл глаза и представил, увидел почти, как прорывая рубаху, вырастают из спины два больших белых крыла с сероватой каймой. Он расправил их и улыбнулся — в первый раз так широко и искренне, в первый раз чувствуя себя победителем, а не побеждённым.

Саша сделал несколько шагов назад и, разбежавшись, кинулся вниз. Он летел, он чувствовал, что открывает новое, невероятное, и глупое тело, оставшееся лежать среди камней и пыли, больше не сдерживало его.