Погоня за вратами рая.

Уходящие лучи солнца сжигали последние проблески жизни в городе, медленно погружая его в дремоту, окутывая паутиной сна и оставляя в уходящем дне все заботы и тревоги. Равномерный шелест листвы и шумевшего моря убаюкивал, гипнотизировал, заставляя замирать всё, и только Елизар ворочался в своей постели без сна. В сердце что-то щемило, его охватывало давно позабытое чувства предвкушения. Он поднялся с соломенной постели и осторожно, на цыпочках, двинулся к выходу. Возникло дикое желание оставить хоть какую-то память о себе. Босых ног Елизара коснулась мягкая холодная трава, облепляя ноги, словно не желая отпускать. Юноша шарахнулся в сторону от мимо пробежавшей кошки. Сердце участило стук, руки вспотели. В кармане залатанной рубашки он сжимал семечко, из которого должно будет вырасти дерево. Единственное, что останется в память о нём. По щекам побежали непрошенные слёзы, которые он с яростью стёр. Елизар двинулся к саду и попытался сориентироваться, где сарай, чтобы забрать лопату. Холодные пальцы воздуха касались его тела, разморённого теплом душной хижины, он вздрагивал от их прикосновения, слегка ёжась. Ветер доносил запах соли, воды и болота. Небо имело странно дымчатый цвет, но быстро темнело, зажигая звёзды по очереди, и наконец выплыл на своей колеснице величественный месяц. Сарай находился чуть правее, и он ускорил шаг. Далёкий вой одинокого волка холодил кровь в жилах. Он взял лопату и, найдя подходящие место, начал копать. Раскопав достаточно большую ямку, он бросил семечко, помолившись Мадонне, чтобы оно проросло. Бережно закопал и, полив водой, постоял в ожидании, словно сейчас произойдёт чудо и росток выглянет. Он стоял уже пять минут, смотря в одну точку, мелко подрагивая, и нити сомнения, словно удавка, опутывали его душу, шепча будто змеи: «Зачем тебе церковь? Орден монаха. Ведь ты никогда не услышишь смеха своих детей, не коснёшься мягкой женской кожи. Зачем? — повторялся вопрос. — Ты уйдёшь, не пойми куда по сожжённым землям, кругом будет война. Не лучше ли сидеть у очага, есть горячую пищу?» Елизар зло тряхнул головой, крикнув: — Убирайтесь, черти, я вас не боюсь! Ноги подламывались, занемев от долгого стояния и холода, пронизывавшего насквозь. Елизар ещё раз посмотрел на небо и, улыбнувшись братцу месяцу, двинулся к дому. Осторожно пробравшись внутрь, ближе к рассвету он заснул. — Елизар, вставай, тебе пора, — произнёс знакомый голос. Он неохотно разлепил глаза, потянулся, и что-то горькое коснулось сердца. Он не хотел прощаться с тёплыми руками мамы, а печаль в её глазах заставляла чувствовать себя виноватым. — Всё будет хорошо, — проговорила Иллэрия, взъерошив его волосы. Он в последний раз пил из своей такой родной глиняной чашки, смотрел на суетящихся ребятишек, и всё меньше хотелось уходить, покидать дом. Он поймал за руку младшего брата, Андрю, и сказал: — Будь хорошим сыном и следи за хозяйством, — и, поцеловав его в лоб, Елизар быстро встал из-за стола, подхватил узелок и вышел, не попрощавшись. Чувствуя: ещё минута и он передумает. Он не помнил, как бежал до церкви, как столкнулся с учителем и покатился со ступенек. Елизар звонко рассмеялся, дуя на побитые коленки. — Я готов идти, — сказал он, отнюдь не ощущая внутри этой уверенности. Священник сжал его руки. — Я читаю в твоём сердце сомнения, — от проницательного взгляда доминиканца хотелось спрятаться. — Я твёрд в своём намерении служить Мадонне, — сказал юноша, твёрдо смотря ему в глаза и собрав всё самообладание. — Я пойду за вами хоть на край света, теперь я слуга Божий и должен нести свет миру, — он неуверенно улыбнулся. — Тогда идём, — священник потянул его за руку, и вот родная церквушка осталась позади, а извилистые дороги, изгибаясь змеями, повели его прочь от родного крова, друзей, природы. К горлу снова подступил ком, но парень сглотнул его, не на шутку разозлившись на себя. — Ты мужчина или слезливая девушка? — он мотнул головой и, уже не оглядываясь, пошёл за учителем в неизвестность, в далёкий город Болонья.