Охуенный

Веселые голоса в отдалении, смех. Кажется, он даже различает тот единственный, от которого внутренности скручиваются жгутом, а на языке остается мерзкая горечь, что не проходит, сколько ни плюйся, сколько ни заливай в себя коктейлей и алкоголя — только хуже становится, пакостней. Лед на языке, и холодно пальцам. Кубики льда в бокале звякают, сталкиваясь друг с другом. Холод от пальцев ползет на ладони, запястья, растекается по жилам со скоростью света. Кажется, быстрей, чем сердце качает кровь. Руки онемели и губы. Не чувствуют ничего, и это... распространяется, будто сковывает тело панцирем. Или это такая анестезия, и вот, когда схлынет, его согнет пополам, швырнет на твердую землю. И да, Крис бы разбил и лицо, и колени, вот только... "Заберите, блять, заберите все мысли, выскребите из головы подчистую. Я не хочу, не хочу, не хочу..." — Я говорил, тебе не стоит ехать. Подвинься, — Вильям усядется рядом, окинет задумчивым взглядом, отхлебывая пиво из горлышка. От него пахнет хмелем и карамельными духами Нуры. У него уже розовое пятнышко точно над воротничком и взлохмаченные волосы, зацелованные губы и безмятежная нега во взгляде. Наверное, это и называется счастьем. Крис не знает. Он не пробовал. Вернее... просто не выходило... ни разу. — Ты знал, что пацан будет здесь, что он не один. Ты сказал: отпустило, перегорело. Ты сказал, поебать. Ты сказал, что не пропустишь день рождения Мун из-за какой-то там прихоти давней. Напиздел, получается? Крис? Вильям искренне встревожен и зол при этом, как черт. Крис как-то заторможенно думает, что да, был уверен. Потому что ведь гнал, не помнил весь этот год. Запрещал себе даже проблеск мысли о нем. Юрком и шебутном, психованном мальчишке с кудряшками из-под бейсболки и колкими, короткими взглядами. Не смотрел даже, зыркал, шипел постоянно, как рассерженный еж, огрызался. Его хотелось нагнуть прямо у машины и трахнуть без долгих прелюдий. Его хотелось затолкать в салон и больше никуда не пускать. Стянуть дурацкую кепку, зарыться в волосы лицом и дышать: колой и чипсами, травкой... Исаком. Хотелось ладонями — по лицу, погладить большими пальцами скулы, скользнуть по нижней, припухшей губе, надавить, раскрывая... Хотелось, чтобы ресницы трепетали, и взгляд тяжелел, из небесной легкости падая в бездну. Чтобы скулил и хныкал, опускаясь перед ним на колени, чтобы просил снова, еще... чтобы молил, задыхался... чтобы кричал под ним, льнул, выгибался... Это налетело, как ураган. С ног сбило и закружило. Это вымело из головы все мысли, желания, потребности. Все подчистую! Оставив лишь слепую одержимость пацаном в клетчатой рубашке и стоптанных кроссовках. Но тот лишь шипел, выкручивался из рук, ускользая меж пальцев, растворялся в ночи невидимкой. И один только раз удалось — среди беснующейся обдолбанной толпы ухватил за толстовку, ладонь — на затылок. Губами мазнуть по губам, чувствуя, как в голове взрываются фейерверки. От невесомого, целомудренного касания только. От расширившихся, как блюдца, зрачков... И пацан отшатнулся испуганно, криво хихикнул. — Крис, ты чё, перепил? Я не по этому делу, чувак. Девчонки... сечешь? Чтобы юбки еле задницы прикрывали, и грудь ложилась в ладонь так удобно... а на член... у меня не встанет даже, прости. Боюсь, что стошнит... Развернулся и дал деру после столь обстоятельной, пламенной речи. Шистад еще долго стоял, как придурок, а потом опустошил половину бара родителей Эвы. Надо же было так... ошибиться? — Крис! Я с тобой говорю! Вильям толкает плечом еле-еле. Так, чтобы хватило вернуться из прошлой осени в это лето. Он сочувствием до краев переполнен. И от этого тошнит все сильней, а горечь во рту... Крис точно дегтя нажрался и сажи. — Вил... и что тебе с Нурой не любится? Прицепился. Выдумал трагедию в духе Шекспира. Слушай, девчонка на тебя плохо влияет. Что, блять, за сопли? Меня не может просто заебать толпа бухающих малолеток? И сам понимает, что слишком. Слишком спокоен. Так, будто предохранители полетели, и скачок напряжения спалил к ебеням все, что можно. В золу, подчистую. Так, будто внутри не осталось того, чем чувствуют... дышат... живут. — Крис, так нельзя. Ты должен... не знаю... поговорить с ним, разобраться. Отпустить. Отпустить? Как воздушный шар выпускают в высокое чистое небо. Как птицу — из клетки, за облака. Отпустить, а потом долго-долго смотреть, пытаясь не ослепнуть от солнца. Разобраться? Снова... опять смотреть в удивленно распахнутый взор, считывать с золотистых ресниц недоумение вперемежку с тревогой? Видеть небрежное пожатие плеч и взгляд, что все время соскальзывает на того, другого. Того, кто оказался тем самым. Того, кто все изменил. — Я и сам не думал, что по этой части, чувак. А потом Эвена увидел, и это как вспышка. Затмение что ли. Понял, как прежде — уже никогда. Ты... извини, если не так что... — нахохленно, настороженно, исподлобья, бросая торопливые, рваные взгляды на сжимающиеся в кулаки пальцы. Пальцы, костяшки на которых будут сбиты до наступления ночи. — Да, ладно, порядок. Я... наверное, убедиться хотел... Как же жалок. Уйти, раствориться, исчезнуть, убраться долой с глаз. Ото всех, от шума и криков, пьяных танцев и игр, от пения хором под караоке... от вида сцепленных рук и взглядов, цепляющихся друг за друга за секундой секунду... — Разобрались уже, Вил, не отсвечивай, ладно? И без тебя... Он же — Кристофер Шистад, бляха муха. Он же — тот, кого назвали королем этой школы. Тот — кто отказа не знал ни единожды... до этого... до того дня. Дело в этом всего лишь. Просто игрушка, которую не удалось получить. Кукла, что досталась другому. Всего лишь прихоть, о которой через несколько дней и не вспомнит. Сама память о которой развеется, умчится, как облака, гонимые ветром в грозу. — Слушай, я за тебя беспокоюсь. — А лучше б занялся подружкой. Не соскучился в Лондоне что ли? Вил... ты иди... мне просто... надо, наверное, напиться. А потом еще и еще, до беспамятства, до отключки. А потом он забудет. А потом все это непременно пройдет. Просто кончится, как кончается дождь.